Текст книги "Развод и прочие пакости (СИ)"
Автор книги: Татьяна Рябинина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
– Сколько? – я взял у него стопку нотных листов.
– Девять домашних и пять репетиционных. Итого четырнадцать экземпляров каждой партитуры.
– Думаешь, успею? – засомневался я.
– Ну в перерыв закончишь.
Ага, а вот это уже была та наглость, которую точно стоило тормознуть. Тратить свой законный перерыв на то, чтобы сделать его работу, я не собирался. Но об этом решил сказать позже.
Общественный большой принтер стоял у нас в закутке коридора. Он умел печатать, копировать, сканировать и разве что не плясать вприсядку. Пользовали его в хвост и в гриву, наверно, поэтому он гудел громко и натужно, словно на последнем издыхании. Я еще и полпути не прошел, а уже знал, что придется стоять в очереди.
Принтер выплевывал лист за листом, а Ирина разбирала напечатанное по экземплярам. Рядом на столике лежала высокая стопка. Ну еще бы, на тридцать-то скрипок!
– Привет, – обернулась она. – А ты чего?
– Привет. Карташов попросил распечатать.
– Слушай, это его обязанность, не позволяй на себе кататься. Он так тебя еще и смычки на всех канифолить заставит.
– Не заставит.
– Ладно, – улыбнулась она, – у меня последняя. Давай тебе тоже напечатаю, а остальное уже сам. Сколько, четырнадцать?
– Да. Спасибо.
Ирина загружала листы, собирала напечатанное, а я смотрел на нее. Выглядела она не лучшим образом: бледная, под глазами синяки, морщины прорезались, как будто постарела лет на пять. Ничего удивительного. Я, когда разводился, вообще на зомби был похож. Представить, что остались бы с Олей в одном оркестре… Хотя мы в одном оркестре, кроме студенческого, и не играли.
Вспомнил, как увидел Ирину впервые. Было это полтора месяца назад, когда пришел на прослушивание. Собирался не без мандража. С одной стороны, на такие вот временные заместительные вакансии охотников мало, да и восемь лет в оркестре Александринки – это вам не жук на палочке. А с другой, как раз это обстоятельство в минус, потому что из подобных мест просто так не уходят. И справочки наверняка наведут.
Слушать меня должны были Марков и Карташов. Я уже настроился и хотел начать, но тут дверь открылась и вошла миловидная блондинка лет тридцати.
«Извините, – сказала она, усаживаясь рядом с Марковым, – задержалась немного».
«Это Ирина Николаевна Маркова, – представил ее Карташов, – первая скрипка».
Маркова, усмехнулся я про себя, все понятно.
У нас в оркестре первой скрипкой был дядька под шестьдесят. А тут девчонка. Ну ясно же почему. Везде бардак.
Так я думал ровно до первой репетиции. До ее соло.
«Ни фига себе!» – пробормотал я тогда.
Карташов, нашедший в моем лице свежие уши, в перерыв рассказал, что у Ирины диплом с отличием и победы на нескольких международных конкурсах.
«Тогда почему она в оркестре? – удивился я. – Почему не солистка?»
«Наверно, потому, что ей это нравится, – пожал плечами Карташов».
Мое раздражение и почти неприязнь, возникшие на прослушивании, как-то сами собой сменились на невольное уважение, а потом и симпатию. Держалась она со всеми ровно, дружелюбно, но без фамильярности. Здоровалась и почти ко всем обращалась на «вы», даже к тем, кого знала давно.
Рассадка в оркестре была немецкая, виолончели сидели не справа спереди, а слева, за первыми скрипками. Мне досталось пустующее место за первым пюпитром, рядом с Карташовым, между мною и Ириной было всего два человека. Я хорошо видел, как она играет, как светится при этом ее лицо, как бродит по губам улыбка. Мне нравилось на нее смотреть. Было ли в этом что-то чувственное? Может быть, но немного. Мне не приходилось напоминать себе о том, что она замужем, а у меня Лика. В этом не было необходимости.
Когда в Гонконге Карташов с выпученными глазами приволок на хвосте новость о том, что Марков изменил жене и та его застукала, просто руки чесались как следует зарядить ему в табло. Маркову, конечно, хотя и Карташову тоже, за компанию, чтобы не таскал сплетни. Но… засадить руками – такую роскошь музыкант позволить себе не может. Да и кому сделал бы лучше? А Ирине я очень сочувствовал.
Потому что знал, каково это – когда тебя предают. Оля хотя бы честно призналась.
«Извини, Феликс, я полюбила другого мужчину. Мне очень тяжело, но не хочу тебя обманывать».
Я знал, как это больно. И как нужен человек, который не станет утешать, сочувствовать, а просто побудет рядом, не даст скатиться в черноту мыслей. Наверно, поэтому и предложил Маркову поменяться в самолете местами. И плевать, что он там подумал…
– Держи, – Ирина протянула мне распечатанные листы, собрала свои и пошла по коридору.
– Спасибо, – спохватился я, когда она уже была далеко.
– Не за что, – обернулась она и улыбнулась через плечо.
–
*(лат.) «помни о смерти»
СЛЕДУЮЩАЯ ПРОДА ОРИЕНТИРОВОЧНО В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ
24 и 25 августа скидка 20% на мои книги «Одна ночь и вся жизнь» –
https:// /shrt/PQCl
«Третий шанс» – https:// /shrt/PQVl
Глава 17
– А что ты Лику не взял? – спросила Ария, когда мы вышли из дома. – Или ты ее как члена семьи не рассматриваешь?
– Во-первых, она дежурит, – я заглянул в приложение, чтобы выяснить, где застряло такси. Выпил всего полрюмки, но тут у меня было железное правило: ни капли за рулем. – Во-вторых, она отца не знала. А в-третьих, ты прекрасно знаешь Лику. Очень не хотелось, чтобы она ляпнула чего-нибудь лишнего из своего репертуара. Про бренность всего сущего.
– Фил, ты иногда бываешь таким душным, – Ария дернула меня за ухо. – Достаточно было одного из этих трех пунктов. Любого.
– Ариша, а по жопе?
В другое время это вылилось бы в веселую перебранку. Мы любили такие пикировки, но сейчас был неподходящий момент. И настроение совсем не то. Сегодня исполнилось три года со смерти отца. Утром мы втроем съездили на кладбище и в церковь, потом помянули у мамы дома. Больше никого не звали, никого и не было.
– Мама меня все больше беспокоит, правда, – вздохнула Ария. – Махнула на все рукой. Три года – пора бы уже понемногу выбираться. Я понимаю, но надо как-то жить.
– А может, мы как раз и не понимаем? Надо жить, да. Но у нее смысл жизни пропал. Отца нет, мы взрослые, у нас все свое. Если бы еще внуки были. Анька раз в год приезжает.
– Может быть, может быть…
Эта тема была больной и опасной. Ария, как и я, в студенческие годы ненадолго сходила замуж, с тех пор личная жизнь у нее не складывалась. Был постоянный партнер, по танцам и в постели, но абсолютно без перспектив. Рожать просто для себя она не хотела, а возраст уже подкатывал к критической отметке. Мы с ней были погодками, хотя в детстве нас принимали за близнецов.
В свидетельстве о рождении она значилась как Арина, но в четырнадцать лет, когда пришло время получать паспорт, заявила, что ненавидит это «деревенское» имя и хочет его поменять. После недельной истерики родители, которые должны были дать свое согласие, сдались. Так она стала Арией – в честь любимой рок-группы.
Из нас двоих бунтаркой была она. Я – тихим, беспроблемным ботаном с виолончелью. Как говорила Ария, конформистом. Хотя, скорее, рационалом по натуре. Пока она слушала метал и тусовалась с друзьями-готами, я с отличием окончил музыкалку и после девятого поступил в училище. Ария девять классов еле-еле дотянула и пошла на организатора культмассовых мероприятий в «Малый кулек» – областной колледж культуры. А потом и в «Большой кулек» – университет культуры и искусства. Там-то и увлеклась историческими бальными танцами, да так, что это стало ее профессией. Сейчас она вела танцевальную студию, даже две: для детей и взрослых.
Наконец подкатило такси. Арии надо было на занятия, мне домой. В выходные у нас репетиции бывали редко, зато по вечерам часто выпадали концерты. Вот и сегодня тоже – «домашний», в Доме музыки, но до него еще был вагон времени.
– Слушай, а может, нам маму куда-нибудь отправить развеяться? – в такси Ария продолжила начатый разговор. – Ну не знаю, в круиз какой-нибудь. По Волге. Или хотя бы на Валаам.
– Мы в прошлом году предлагали ей в Турцию поехать, она отказалась.
– Так то в Турцию. Она без отца никогда никуда не ездила. Привыкла, что он все проблемы решает. А круиз – какие проблемы? Дойти от каюты до ресторана и на экскурсии от теплохода не отстать. Справится.
– Хорошо, давай попробуем ее уговорить, – сдался я. – Если согласится, скинемся и подарим путевку на день рождения.
Дома я устроился на диване и включил какую-то музыкальную комедию, пытаясь привести себя в более подходящее для концерта настроение. Но мысли все равно крутились вокруг родителей.
Они познакомились, когда мама училась в консерватории. Отец окончил журфак и работал на телевидении корреспондентом. Делал в консе какой-то репортаж, там маму и увидел. Через год они поженились, еще через год родился я, потом Ария. Как говорила бабушка, мама «засиделась с детьми» и упустила возможность стать концертирующей пианисткой. Преподавала сначала в музыкальной школе, потом в училище. О погубленной карьере никогда не жалела, по крайней мере, вслух.
Нам повезло, мы выросли в дружной и любящей семье. Конечно, случалось всякое. Бывало, что родители ссорились, бывало, мы обижались на них, а они сердились на нас. Особенно сложно было, когда из Арии полезло ее неуправляемое бунтарство. Но общий язык всегда находили. А главное – я знал, что такое любовь в семье. Это было для меня образцом. Надеялся, что и у нас с Олей будет так же. Но… не вышло.
Три года назад отец переболел ковидом. Вроде, и не слишком тяжело, но чувствовал себя потом неважно. Жаловался на слабость, головокружения. Мама после долгих боев загнала его в поликлинику, однако врач отмахнулся: последствия ковида, пройдет. Потом начали появляться какие-то странные синяки по всему телу. Ему бы сдать самые простые анализы, а он все откладывал. Пока на работе не началось сильное кровотечение из носа. В больницу привезли без сознания. Диагноз стал шоком – острый миелоидный лейкоз, скоротечный рак крови. Через две недели его не стало.
Для мамы это был страшный удар. За тридцать три года они настолько срослись, что она не представляла себе жизни без него. На работе взяла отпуск и целыми днями сидела, глядя в одну точку. Нам с Арией приходилось по очереди быть с ней, едва ли не насильно заставлять вставать с постели, одеваться, мыться, есть. Только через два месяца она потихоньку начала выправляться, но до конца в себя так и не пришла.
Любить – прекрасно. Но как страшно терять... Я это знал. Наверно, поэтому и боялся полюбить снова.
СЛЕДУЮЩАЯ ПРОДА В ПОНЕДЕЛЬНИК ВЕЧЕРОМ
26 и 27 августа скидка 20% на мои книги (ссылки не даю, они не работают отсюда)
Анна Жилло:
Коник-остров. Тысяча дней после развода
Терпкий запах тиса
Третий шанс
Клин клином: рецепт счастья
Татьяна Рябинина. Теща горного короля
Глава 18
Читка всегда была моей фишечкой. Над техникой и нюансами приходилось работать, это давалось тяжелее. А вот открыть любые ноты и сыграть так, словно уже раз в третий или пятый – запросто. В музыкалке, особенно в младших классах, часто филонил, когда задавали что-то на разбор. Работал дома над старым, а новое с нахальным видом играл с листа.
Уверенное чтение пошло мне в плюс, когда пришел в оркестр. И в Александринку, и сейчас. Умеешь читать – значит, быстро освоишь всю рабочую программу. Уже через две недели выпустили на концерт, а потом взяли и на гастроли. Но это не означало, что я полностью вошел в репертуар.
Вот и сейчас пришлось играть то, что толком еще не проработал. Нигде мимо нот не налажал, но краем глаза видел, что Карташов иногда морщился. Ну да, кое-что звучало сыровато.
– Феликс, тут поработай, – сказал он тихо после «Интродукции» Элгара. – Пока не вывозишь.
Это было справедливо, но все равно обидно. Я всегда был самолюбивым перфекционистом, если поскрести. Ария частенько надо мной посмеивалась, когда я долбил одно и то же по сто раз. А Лика просто удивлялась, хотя редко слушала мою игру. К классике она была абсолютно равнодушна. Если я плотно занимался, или не приезжала, или уходила в другую комнату и надевала наушники. А на концерте побывала ровно один раз, когда меня пригласили в сборник Филармонии. Это надо было понимать как великую жертву.
На второй бис мы играли «Маленькую ночную серенаду» Моцарта с соло Ирины. Марков показал, что это последний номер. Обычно ориентировались на интенсивность аплодисментов, но не больше трех. В этот раз аплодировали средне. Финальный поклон, и тут дирижер традиционно должен пожать руку первой скрипке. Точнее, поцеловать, потому что дама. Рутина – но я буквально почувствовал ее напряжение.
Тогда, в Гонконге, Карташов и Лабудинский загораживали ее, сейчас мы сидели немного под другим углом, и я видел ее лицо – в профиль. И упрямо приподнятый подбородок, и натянутую улыбку.
Интересно, привыкнет ли она, справится ли? Или все-таки не выдержит и уйдет? Наверно, ей было бы легче, если бы ушла. Но я поймал себя на том, что не хочу этого.
Когда в Гонконге мы садились в самолет, она была для меня практически чужим человеком. Малознакомым. Да, я сочувствовал ей, но, наверно, так сочувствовал бы и кому-то другому. А в ходе дорожного разговора, который начался как-то сам по себе, Ирина раскрылась с неожиданной стороны. С каким теплом она говорила о своем прадедушке. А о скрипке! Лоренцо – как живое существо. Ну да, для меня виолончель тоже была живой, и я с ней иногда разговаривал, но имени ей не придумал. А еще мы говорили о детстве. Наши детские воспоминания, хоть и не общие, но все равно где-то соприкасались, переплетались, и это было приятно.
– Феликс, не подкинешь до Восстания? – попросил Карташов, когда мы переодевались после концерта.
Крюк был небольшим, я согласился.
– Послушай, – сказал он, едва мы выехали на Невский. – Я понимаю, не мое дело, но… зря ты это.
– Что зря? – не понял я.
– Маркова. Она, конечно, женщина красивая, и Антоша с ней очень нехорошо обошелся. Только…
– Володя, без обид, но это точно не твое дело, – отрезал я.
Какая-то гаденькая часть меня хотела узнать, что это за «только», однако я не пошел у нее на поводу. А вот Володя уже реально бесил. Он был старше меня на шесть лет, но вел себя как мудрый дедушка, поучающий внука-несмышленыша. Ну да, формально мой непосредственный начальник и голос за меня отдал на прослушивании. Я не собирался с ним ругаться, однако границы стоило уже обозначить.
– Окей, заткнулся, – Карташов поднял руки с растопыренными пальцами. – Только одно скажу и все, молчу. Шепотки про вас уже пошли, а Марков Иру просто так не отпустит. Я его знаю пятнадцать лет, в один год в оркестр пришли, еще когда он флейтистом был. Как профессионал он прекрасен. Как человек… ну ты сам понимаешь. Плюс себе на уме и злопамятный, как слон. Просто дружеский совет, будь поосторожнее.
– Хорошо, я понял.
К счастью, развивать тему дальше Карташов не стал, да и ехать было недалеко. Но настроение испортилось капитально.
Значит, шепотки пошли. И почему я не удивлен?
Совет быть поосторожнее, с одной стороны, был вполне разумным. С другой, здорово раздражал. Нет, я не собирался заводить никаких отношений с Ириной. Не то что идти, даже лежать в эту сторону не собирался. Но только потому, что это было не нужно мне самому, а не потому что так посоветовал мудрый дядя Володя.
Дома обнаружилась Лика и адский венгерский гуляш. Она обожала острое, я – нет. Но ей, походу, не было до этого никакого дела. Наверно, впервые я пожалел, что дал ей ключи. Уже не раз она заявлялась вот так – сюрпризом. Хотя сейчас я точно предпочел бы побыть в одиночестве.
– Лика, – попросил, уже предчувствуя ссору, – пожалуйста, не обижайся, но давай ты будешь меня предупреждать?
– Вот так… – прямо ледяным холодом повеяло. – Думаешь сделать любимому мужчине приятное, а ему это нафиг не надо. У него все по плану, по расписанию, по предварительному соглашению. Ну извини.
Развернувшись, как солдат на плаце, она ушла в прихожую. Наверно, надо было пойти за ней, остановить, попросить прощения. Хотя, собственно, за что?
Дверь оскорбленно хлопнула.
Прекрасно… Ну и денек сегодня.
Сдвинув гуляш на край плиты, я достал кастрюлю под пельмени. Сгорел сарай – гори и хата.
Глава 19
Я терпеть не мог опаздывать. И в этом, по мнению Арии, тоже была моя душность. Потому что она опаздывала всегда и везде. Не по наплевательству, а по полному отсутствию чувства времени. На работу, кстати, тоже, но там баг превратила в фичу. Танцоры переодевались и, чтобы не тратить время, без нее начинали разминку. Ну а я всегда выходил из дома заранее. Иногда так встревал в пробки, что еле-еле успевал. Но чаще приезжал раньше всех.
Вот и сейчас вошел в репетиционный зал, когда там еще никого не было, только альтистка Лена Вишневская, ответственная за нотный шкаф, раскладывала партитуры.
– Привет, – кивнула она и поставила пачку на пюпитр.
Сверху оказался все тот же злосчастный Элгар. Подстроив виолончель, я открыл ноты и начал проигрывать то место, которое никак мне не давалось. Почему-то с этим композитором у меня не складывалось. Романтик, легкий, воздушный, а из-под смычка ползла какая-то глина.
– Ты тут слишком давишь, поэтому четвертные передерживаешь. Звук получается смазанный, жирный.
Оборвав пассаж, я повернулся к двери. Ирина стояла на пороге, и, похоже, слушала уже давно. А я и не заметил.
– Давай вместе попробуем.
Подойдя к своему пюпитру, она достала скрипку, открыла ноты и быстро проиграла коварный кусок. Виолончельный пассаж в скрипичном исполнении звучал странно и непривычно, но я понял, что она имела в виду. Мы сыграли его вместе, сначала в унисон, потом каждый свою партию.
– Ириш, ты решила и мою группу себе под крыло взять? Привет.
– Привет, Володь, – улыбнулась она и положила скрипку в футляр. – Нет, мне и своей хватает. Просто показала кое-что. Универсальное.
– Спасибо, – спохватился я.
– Да не за что. Пойду кофейку перехвачу, пока время есть.
Ирина вышла, а Карташов посмотрел на меня выразительно. Мол, я тебя предупредил, но если не понял – что ж… вольному воля.
– Ну-ка сыграй.
Я проиграл пассаж, стараясь, чтобы четвертушки звучали максимально легко, и он кивнул:
– Вот, намного лучше. Элгар вообще коварный. Вроде, несложно, но такой… прямо на цыпочках надо играть, едва касаясь.
Наконец собрались все, началась репетиция – своим чередом. Что-то проигрывали по одному разу, что-то по два, по три. После перерыва добрались до новинки, которую уже разбирали в группах. Теперь первый раз предстояло сводить вместе. Это был знаменитый «Юпитер» – сорок первая симфония Моцарта, самое сложное его произведение. Именно по причине сложности ультра-си исполняли «Юпитера» нечасто, даже известные оркестры. То, что Марков замахнулся на него, само по себе было маркером амбициозности.
Шло тяжело. Останавливались, проигрывали куски отдельно по партиям, снова сводили. Марков злился, корчил рожи, нервно размахивал палочкой, а когда в начале третьей части первые скрипки вступили вразнобой, вдруг вызверился на Ирину:
– Ира, не спи, пожалуйста! О чем ты вообще думаешь? Или о ком?
– Чья бы корова мычала, – заметила она себе под нос, но в наступившей тишине услышали все. Наверно, даже ударники сзади.
– Мы будем здесь отношения выяснять? – сощурился Марков.
– Ну так ты же начал, не я, – спокойно ответила Ирина.
– Ты думаешь, если прима, значит, тебе все можно?
– Я думаю, Антон Валерьевич, что вы прекрасно знаете: я из оркестра не уйду. А значит, можно для собственного удовольствия отравлять мне жизнь. Чтобы не казалась медом. Например, вот такими вот придирками. Ну и на здоровье. Я просто не буду вас слушать. Если что-то по делу – да. А так… да хоть на клочки порвитесь.
Браво, Ира, браво!
Я не удержался и пару раз легонько стукнул смычком по пюпитру. У музыкантов, как и у водителей, есть свои тайные знаки.
– Сдурел? – прошипел Карташов. – Охота тебе нарываться?
Уловили, конечно, не все. Но те, кому надо, как раз заметили. Марков, например. И Ирина. Я видел, как она улыбнулась самым краешком губ. В мою сторону. А вот губы Маркова превратились в минус.
– Продолжим, – сказал он ледяным тоном. – Виолончели, будьте добры не отвлекаться.
Явно в мой огород. Ну и ладно.
Странным образом настроение вдруг подпрыгнуло. Играл и никак не мог спрятать ухмылку. Буквально у Маркова под самым носом.
Сегодня у нас был редкий день: утренняя репетиция в воскресенье, но зато без концерта вечером. Три часа общая и час в группе. В начале второго уже закончили – свободные полдня и вечер. Выйдя на улицу, потянулся за телефоном позвонить Лике, но вспомнил, что мы вроде как в ссоре. Или нет? С ней я никогда ни в чем не мог быть уверен. Может, все-таки набрать? Вчера вовсе не собирался с ней ругаться, хотя сюрприз с гуляшом и выбесил.
Подумал, подумал и написал:
«Не хотел тебя обидеть. Будет настроение – набери».
Отправил и поймал себя на том, что не слишком огорчусь, если настроения у нее вдруг не возникнет. По крайней мере, сегодня.
Ответ прилетел, когда я уже ехал домой:
«Я не в городе».
Значит, можно просто отдохнуть. С тех пор как пришел в оркестр, еще в театр, свободные вечера выпадали в лучшем случае пару раз в неделю. Вечерние репетиции заканчивались в восемь, домой приезжал не раньше девяти. А если спектакль или концерт – еще позже.
Впрочем, отдыха все равно не получилось. Решил слегка прибрать – и завяз допоздна. Но хотя бы отвлекся от мрачных мыслей о том, что даже если мы с Ликой и не зашли пока в тупик, то двигаемся туда прямой наводкой.
После ужина часа полтора поиграл, потом повалялся на диване перед телевизором. А утром снова на репетицию.
Как белка в колесе…
Глава 20
Прошло три дня, Лика плотно затихарилась. Обычно в двух случаях из трех на мировую шел я, независимо от того, кто был виноват в ссоре. Фактически и в этот раз сделал первый шаг, написав ей. Ну да, о прощении не умолял, но рассчитывал, что она позвонит, и мы поговорим. Однако после «я не в городе» так и повисла тишина. То ли настолько крепко обиделась, то ли ждала, что сделаю еще один подход. А я вдруг понял, что устал.
Разрыв? Нет. Пока нет. Но пауза – возможно. Если позвонит, помиримся. Если будет ждать моего следующего хода… Ну тогда пусть ждет.
Наверно, все это было мелко и не слишком красиво, но я правда устал. Все-таки профессия накладывает отпечаток. Вся эта циничная мрачность, специфические шутки вкупе с удивлением, что я их не понимаю... Посмотреть изредка черную комедию вроде «Битлджуса» – это одно, а вот жить в ней постоянно – нет, спасибо. Я понимал… нет, пытался понять, что это профессиональная деформация, защитная оболочка, необходимая в таком деле, но она шло вразрез с моими представлениями о смерти, требовавшей как минимум уважения.
После утренней репетиции я заехал к маме, пообедал у нее, вернулся домой и сел заниматься. Все новинки были сложными, а мне еще приходилось долбить весь репертуар оркестра. Все-таки в театральном другая специфика – в основном, как мы говорили, саундтреки. Оперы, балеты, музыка к драме. А еще надо было подшлифовать два номера для сборного концерта через неделю.
Разумеется, меня пригласили в сборник не потому, что я был так сказочно крут. Просто Женька Филиппов, занимавшийся организацией этих концертов, был моим давним знакомым. От него, кстати, я и узнал, что у «Виртуозов» открылась вакансия.
Для выступления я выбрал два сложных и редко исполняемых сольных произведения: аллегретто Альфредо Пиатти и сонату Золтана Кодая. Соната вообще была необычной, со скордатурой*, изменяющей тембр, с элементами фольклорной музыки. Звучать она должна была идеально, иначе не стоило и браться.
Я как раз сражался с одним сложным местом в конце, когда зазвонил телефон.
Ирина? Интересно!
– Феликс, добрый вечер. Удобно разговаривать?
Надо же! Я думал, это только моя фишка – морочиться, вовремя ли позвонил.
– Добрый вечер, Ира. Да, конечно.
– В сборнике двадцатого место осталось, меня позвали. Я помню, ты говорил, что будешь играть?
Говорил? А, да, точно, когда подвозил ее домой.
– Да, а что?
– А не хочешь одну вещь дуэтом? Что-нибудь простое, чтобы успели прогнать?
– Давай, – я удивился, конечно, но обрадовался. – Можно, например, Джардини взять. Хотя нет, это сложно. Сонату Равеля?
– Не, она длинная и нудная. Надо что-то короткое и веселенькое.
– Веселенькое? – задумался я. – С веселеньким опять будет проблемы авторские, потому что это все современное. Ладно, давай подумаем, а завтра после репы обсудим варианты.
– Хорошо, – согласилась Ирина. – Тогда до завтра.
Отложив Кодая, я начал шерстить нотные библиотеки. Не хотелось брать то, что когда-то играли с Олей. Вот вообще не хотелось никаких ассоциаций. Ощущения, надо сказать, были странные. Удивление – да. Азарт – наверно. И какой-то детский восторг, что ли? От мрачного настроения не осталось ни следа. Отобрал несколько вариантов, распечатал, сложил в файл. Снова занялся сонатой, но уже не шло. Так и лег спать – в ожидании завтрашнего дня.
Перед репетицией поговорить не успели: Ирина прибежала к самому началу и только в перерыве подошла ко мне со своей папкой. Кажется, ни она, ни я уже не думали о том, кто что об этом подумает. Пересмотрели все ноты, но так ничего и не выбрали.
– А что, если?.. – она замолчала с видом заговорщицы, а глаза блеснули как-то… опасно.
– Монти? – вдруг всплыло, само собой. – «Чардаш»?
– Господи, как ты догадался? – рассмеялась она. – А потянем? Непростая штучка. Давай попробуем. Только ноты где взять сейчас?
– У этого чертова принтера есть вай-фай. Найду и с телефона скину.
Затылок словно обожгло. Я обернулся резко и успел поймать такое же резкое движение Маркова, который уткнулся носом в нотный шкаф и сделал вид, будто что-то там разыскивает. Ирина вышла, а я разыскал с телефона ноты и отправился к принтеру. Шайтан-машина повредничала, но все-таки поймала файл и распечатала два экземпляра.
Да, это точно не жук на палочке. Ира-то справится, а вот я? Не хотелось бы ее подвести. Произведение известное, тут не спрятаться за «так было задумано». А еще…
А еще чардаш очень эротичный танец. И у Монти – в частности.
– Феликс, принтер запрещено использоваться в личных целях, – прошипел Марков, когда я вернулся в зал.
– Это не личные, Антон Валерьевич, – улыбнулся я сладко-ядовито. – Это для сборного концерта. Мы с Ириной будем дуэт играть.
Он не нашел что ответить, только стиснул челюсти и сощурился, превратив глаза в два минуса.
– Ты ему что, войну объявил? – поинтересовался вездесущий Карташов.
– Нет, – я пожал плечами. – Но… может быть.
После репетиции мы с Ириной нашли свободное помещение, сели, открыли ноты.
– Феликс, а ты вообще его играл? – спросила она.
– Нет, – меня начал разбирать дурной смех. – А ты?
– И я нет. Громов, мы спятили? Как это за неделю подготовить? Может, «Полет шмеля» возьмем?
– Мы его в музыкалке на скорость играли. Кто быстрее.
– Мы тоже. Его все играют. На скорость.
И тут мы начали ржать, просто как два идиота, впокатку. Останавливались, смотрели друг на друга и снова заливались. А потом она взяла скрипку и стала играть. «Чардаш». Я поймал глазами в нотах, где она играет, дождался своего вступления и взял первую ноту.
–
*перестройка музыкального инструмента для изменения звучания
Глава 21
Три с половиной часа общей репетиции и еще три с Ирой – пока нас не попросили на выход. Это была чума!
Сначала не шло, ну никак.
– Слушай, – Ира села на подоконник, баюкая своего Лоренцо, как младенца, – что-то мы не то делаем.
– Ну да, – согласился я. – Потому что мы просто играем. А Монти нельзя просто играть. Он про секс.
– Не, про секс нам не надо. У нас не получится. А можно знаешь что? Как будто мы пришли в бар прибухнуть. И у нас такой диалог поддатых друганов, которые типа «ты меня уважаешь?»
– «И я тебя уважаю, – подхватил я. – Значит, мы оба с тобой уважаемые люди».
– Точно!
Черт, а я ведь сначала думал, что она скучная зануда. По сравнению с ней, скучный зануд – это я.
– Ну тогда погнали, друган Феля!
– Феля? – фыркнул я. – Блин, так меня еще никто не звал. Жуть какая!
– А как тебя дома зовут?
– Фил.
– О! – она скорчила забавную гримасу. – Фил, сурок из Панксатони?
– Типа того. Обожаю этот фильм*.
– И я! А ты вообще что пьешь? Бухло в смысле?
– Пиво. Или коньяк. А ты?
– А я вино. Полусладкое. В общем, чин-чин, сурок Фил!
Приподняв воображаемый бокал, Ира пристроила скрипку на плечо и посмотрела на меня самым настоящим пьяным взглядом. Без всякой там эротики. Просто весело-пьяным. Улыбнулась – так же пьяно! – и коснулась смычком струн. Не глядя в ноты, которые остались на пюпитре.
Ничего себе! Ну держись, Ирочка! Гулять так гулять, бухать так бухать!
И дело сдвинулось с мертвой точки!
Мы действительно были в баре. Два подгулявших собутыльника, на той стадии, когда весело и любишь весь окружающий мир. Когда хочется петь, танцевать и обнимать первого встречного. Но вместо этого мы играли. Она гуляла со скрипкой по комнате, чуть приплясывая, а я притоптывал ногой ритм.
– А говорила, что раньше не играла, – сказал я, когда мы уже шли в гардероб.
– Не играла, – Ира пожала плечами. – Ты про ноты? Так мне раза три проиграть, и запоминаю намертво.
– Круто! Завидую жесточайше. А еще круто, что ты это придумала. Про бар.
– Ну так это же чардаш. «Чарда» – корчма, трактир.
– Откуда ты знаешь?
– Дядя, у тебя что в школе по музлиту было? – она с презрением задрала нос.
– А дядя тогда был примерный ботан с виолончелькой, – отбрил я. – Пил кефир и не запоминал про трактиры… как некоторые.
– Вот же зараза!
– Слушай, а давай в бар? – неожиданно для себя предложил я. – Ну это… для практики. Чтобы закрепить пройденное.
– А давай, – так же неожиданно согласилась Ира. – Только туда, где еду дают, а не одно горючее. Есть хочу, как крокодил. Подожди, а машина как же?
– А пусть здесь ночует, никуда не денется.
– Не боишься вот так оставлять?
– У меня угонка на телефон выведена. Если что – придет сигнал. И на карте отследить можно.
– Ого! – Ира присвистнула. – Кучеряво.
– Подожди, я у Филиппова в кабинете виолончель оставлю. Все равно сегодня играть уже не буду.
На какое-то томное продолжение вечера я не рассчитывал. Ира верно сказала: у нас не про секс. Если и было немного чувственной подложки, то как приправа, а не как основное блюдо. Мне просто было с ней легко. Так легко, как еще ни с кем и никогда. Ну, может, только с Арией, но это все-таки не совсем то. Или совсем не то.
Женька еще не ушел, виолончель поставил в шкаф без вопросов. Только уточнил, буду ли я играть дуэт с Ирой и что именно.
– Я вас тогда последними запишу, – сказал, открывая файл. – Программки уже сверстали, но добавят, пока на печать не отправили. Только ты это, Феликс… ходи да оглядывайся.
