Текст книги "Развод и прочие пакости (СИ)"
Автор книги: Татьяна Рябинина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
– Не всегда. У меня ни одного музыканта, ни с одной стороны.
– Правда? – Громов посмотрел удивленно. – А я слышал, что у вас дед музыкант. Кто-то говорил.
– Испорченный телефон, – я покачала головой. – Не дед, а прадед. И не был, а мог им стать, но война помешала. Он вообще был удивительным человеком. Невероятно талантливым, во всем. Но вряд ли вам это интересно.
– Ну почему же? Вы с такой любовью о нем говорите. Наверняка он значил для вас очень много. Всегда интересно слушать о таких людях. Лететь долго. Расскажите.
– Ну хорошо, – улыбнулась я. – Слушайте.
Глава 6
Дед родился в маленьком селе на окраине Пензенской губернии. По семейной традиции старшего сына в семье обязательно должны были звать Федором, но священник заупрямился. По святцам Алексий, человек Божий, значит, и будет младенец Алексием. До другой церкви ехать было далеко, сильно спорить не стали.
Мать его, Евдокия Кондратьевна, в своей большой семье была младшей – общей любимицей, избалованной красавицей. Чем привлек ее Григорий, угрюмый тридцатилетний вдовец из соседнего села, так и осталось загадкой. Ей не исполнилось и семнадцати, когда она убежала к нему из дома. Влюбленные тайно обвенчались, а от родительского гнева их прикрыла старшая сестра Анна, муж которой служил на железной дороге начальником дистанции.
Когда Алеше стукнуло пять лет, семья переехала в Питер, где уже жила Анна с мужем. Архип быстро поднимался по партийной линии и к середине двадцатых стал не самым последним лицом на Октябрьской железной дороге. Их квартира на Лиговке превратилась своеобразный перевалочный пункт для пензенской родни. Приезжали, останавливались, находили жилье и работу.
Перебираясь в Москву на повышение, Архип добился, чтобы квартира осталась за Григорием, которого он устроил на хорошую должность в железнодорожном управлении. Темные бури тридцатых обошли их семью стороной. Это время Дед потом вспоминал как самые светлые и счастливые годы своей жизни.
Рисовать он начал рано, еще когда жил в селе. На чем попало – на книгах и газетах, на оберточной бумаге и на стенах, за что получал нагоняи от отца. А еще завороженно слушал, как играет на гармошке и дудке сосед. Уже потом, в Питере, Архип, часто приезжавший из Москвы по делам, настоял, чтобы Алешу отдали в школу художеств, причем сразу и на музыку, и на рисование. Он же подарил ему первую скрипку-осьмушку.
Родители надеялись, что сын выберет что-то одно, но тот так и не смог определиться. Уже в девятом классе окончил с отличием оба отделения и получил право поступать после десятого либо в консерваторию, либо в Академию художеств, причем без экзаменов по специальности. У него был целый год, чтобы сделать выбор, но началась война.
Десятый класс окончил в эвакуации – в Караганде. Оттуда же ушел на фронт. Родным рассказывал потом, что служил в войсках химзащиты водителем вошебойной машины.
«А как вы думали, иначе вши всех заели бы. Ездили и по тылам, и на передовую, жарили обмундирование».
Только после его смерти мы узнали, что на самом деле служил он в Смерше. Дошел до Берлина, где и встретил Бабаллу – тогда еще просто Аллочку, хохлушку-хохотушку из-под Чернигова. Ее угнали в Германию в сорок втором, но из лагеря вместе с двумя другими девушками в первый же день отправили на работу в большое сельское хозяйство. Им даже не успели сделать лагерные наколки – и это должно было стать их приговором. Нет номера – значит, добровольно сотрудничали с немцами. Значит, новый лагерь, уже в Сибири. И ничего никому не докажешь. Как Деду удалось ее спасти, об этом он тоже никогда не рассказывал.
Алла вернулась домой летом сорок пятого, уже беременная. Дед служил еще почти год и приехал за ней, когда родилась их старшая дочь Ника – Победа. Официально они расписались только в сорок шестом, но годовщину свадьбы отмечали девятого мая. И отчет своей семейной жизни вели со Дня Победы.
Жилось им ой как нелегко. Консерваторией и Академией художеств Дед пожертвовал ради семьи, в которой скоро родилась еще одна дочь, Надежда. Жену и детей надо было кормить. Поступил на вечернее отделение железнодорожного техникума, работал на строительстве метро. Потом – Военмех, который окончил с отличием.
Как ему удалось попасть туда, имея жену с такой анкетой? Помог все тот же Архип, теперь уже один из замов министра путей сообщения. Однако карьеру неудобная женитьба закрыла Деду навсегда. До самой пенсии он проработал в суперсекретном «НИИ радиосвязи», где разрабатывали электронную начинку для баллистических ракет. Авторскими свидетельствами об изобретениях оклеивал изнутри будку туалета на даче, однако выше замначальника отдела не поднялся.
«Скажите спасибо, Алексей Григорьевич, что вы вообще здесь работаете».
Столько талантов, сколько было дано ему, хватило бы на десяток человек. Он играл не только на скрипке, но и на пианино, аккордеоне и гитаре. Не только рисовал, но и лепил, резал по дереву. Знал три языка, великолепно танцевал, писал стихи, фотографировал. Ну а в технике тем более был царь и бог. На даче все, до последней мелочи, было сделано его руками. В любой области он мог подняться очень высоко, но… семья для него всегда стояла на первом месте.
Бабалла сидела с детьми. Окончила вечернюю школу, однако институты для нее были закрыты. Сначала устраивалась на работу туда, где не требовалось заполнять подробную анкету, потом Дед сказал: хватит, занимайся домом. Он обожал ее, носил на руках, буквально сдувал пылинки. Когда болела, сходил с ума, искал лучших врачей, добывал дефицитные лекарства. Она была женщиной сложной. Из тех, кто больше берет, чем отдает. Но тут у них вышла полная гармония, потому что Деду как раз необходимо было отдавать. Вся его жизнь была для кого-то, но не для себя.
Дед мечтал о большой семье – много детей, много внуков, но не сложилось. Самая младшая дочь Вера умерла в трехлетнем возрасте, у Надежды не было детей, у старшей, Ники, моей бабушки, родился только один сын, а у того – одна дочь, я. С Дедом мы стали самыми лучшими друзьями. Меня часто оставляли у них с Бабаллой, и дома, и на даче. Он гулял со мной, пел песни, рисовал сказочных зверей и принцесс, играл на скрипке. И как же был счастлив, когда я поступила в подготовительный класс музыкальной школы.
«Когда я вырасту, ты подаришь мне Лоренцо?» – спрашивала я, осторожно обводя пальцем эфы* скрипки Сториони.
«Конечно, Ирушка, – улыбался он. – Лоренцо тебя ждет. Когда-нибудь ты сыграешь на нем свой большой сольный концерт. А когда меня не станет, он будет напоминать тебе обо мне».
«Не говори так, Дед! – сердилась я. – Ты должен жить вечно!»
«Хорошо, милая, – он гладил меня по голове и целовал в макушку. – Я постараюсь».
–
*два резонаторных отверстия на верхней деке струнных смычковых музыкальных инструментов, имеющие форму строчной латинской буквы f
В ЧЕСТЬ ДНЯ КНИГОЛЮБА 9, 10 И 11 АВГУСТА НА ВСЕ МОИ КНИГИ ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА 20%:
https:// /ru/anna-zhillo-u1049199
И ЗДЕСЬ:
https:// /ru/tatyana-ryabinina-u490841
Глава 7
– Лоренцо? – переспросил Громов. – Почему Лоренцо? Это та скрипка, на которой вы играете?
– Не совсем. На концертах играю на скрипке Балестриери. Она не моя, мне ее один музыкальный фонд доверил во временное пользование. А дома и на репетициях – да, на Лоренцо. Это мастер – Лоренцо Сториони. Но не только.
Прозвучало с капелькой снисхождения: мол, что вы, черепахи, понимаете в наших скрипичных делах! Черепахами мы звали виолончелистов в музыкалке, потому что они таскают здоровенный футляр с инструментом на спине. Хотя я точно так же слабо понимала в виолончельных делах. Но это было такое… узко корпоративное и неистребимое.
– То есть Балестриери – это ценная скрипка, а Сториони нет?
– Ну как сказать. По последнему каталогу Фукса цены на Сториони до семисот тысяч евро. В общем, не намного меньше, чем на Балестриери.
– Ого! – присвистнул Громов. – А самые дорогие? Гварнери? Или Страдивари?
– Страдивари. Их в этих каталогах даже нет. Самая дорогая, «Мессия», стоит двадцать миллионов долларов.
– Круто. Хотя виолончель «Дюпор» примерно столько же стоит. Тоже Страдивари. Когда-то на ней играл Ростропович*, и он называл ее своей любовницей. Ну ладно, не будем письками мериться, у кого круче. Лучше про Лоренцо расскажите. Как она попала к вашему дедушке?
– Прадедушке, – машинально поправила я. – Я его звала Дедом, чтобы от дедушек отличать. Их по именам: дедушка Игорь, дедушка Саша, а он просто Дед. Как попала? В Германии. Знаете, мне так нравилась эта история, что я ее постоянно просила рассказать. Хотя она грустная на самом деле.
К моему удивлению, Громов оказался великолепным слушателем – внимательным, тактичным, заинтересованным. Он не перебивал, а если хотел что-то уточнить, дожидался паузы. И даже если на самом деле было ему совершенно не интересно, он никак этого не показывал. Теперь я удивлялась, что собиралась молчать все десять часов полета. И – кто бы мог подумать! – мне стало легче, как будто рассказ о самом близком, дорогом человеке лечил мою ободранную в клочья душу.
– Это было в Берлине, точнее, в Потсдаме, в мае сорок пятого. Война уже формально закончилась, но стреляли еще плотно. Из домов, из подвалов. И вот наши ходили… зачищали. Дед с солдатами зашли в один дом. Там оказалась одна пожилая женщина. Дом осмотрели, никого не нашли. Дед увидел на стене скрипку. Он не играл почти три года, с Караганды. Немецкий знал хорошо, попросил разрешения. Сыграл полонез Венявского. Это была одна из его любимых вещей. Женщина заплакала и рассказала, что ее муж был скрипачом, играл в оркестре Берлинской оперы. А еще он был евреем и погиб в концлагере. Его звали Лоренц – как Лоренцо Сториони, который создал эту скрипку. Она попросила Деда взять ее себе и играть на ней. Ну а Дед отдал ей весь свой паек – хлеб, консервы. Почти год, пока не вернулся домой, возил скрипку везде с собой. Играл, когда была возможность. Так и звал ее – Лоренцо. Ну а теперь она у меня. Моя подружка. Или друг – неважно. В общем, Лоренцо. И знаешь… знаете, – я быстро поправилась, но Громов покачал головой.
– Лучше на «ты»… если не против.
– Хорошо, давай на «ты», – согласилась я. – Черт, забыла, что хотела сказать. А, да. У меня такое чувство, что в скрипке по маленькому кусочку души всех тех, кто на ней играл. Они слушают, радуются, грустят. Так что даже не один друг, получается.
– Может быть, – улыбнулся он задумчиво и повторил: – Может быть…
Разумеется, мы разговаривали не все десять часов подряд. Я успела и поспать, и посмотреть кино. Потом вспоминали свое музыкальное детство. Выяснилось, что жили когда-то в одном районе, но в музыкалках учились в разных. Громов был на три года старше меня, и это была та разница, когда еще совпадает то, что называют культурным кодом: общие воспоминания у людей примерно одного возраста. С Антоном разница у нас была восемь лет, и зачастую что-то приходилось объяснять или рассказывать вместо легкого «а помнишь?..»
На пересадке меня взяли в оборот девчонки.
– Громов? – вытаращила глаза Лерка. Мне показалось, она репетировала это удивление все десять часов. – И что он?
– А что он? – я пожала плечами. – Просто оказал любезность. Поменялся с Марковым, чтобы мне не пришлось страдать весь полет. Эмпатия на марше.
– Какой заинька! – всплеснула руками Маринка. – И что, женат?
– Понятия не имею. Как-то особо не интересно было. Кольца нет, но кто их вообще носит?
На самом деле многие музыканты-струнники обходятся без колец, хотя те особо и не мешают. Меня всегда раздражал случайный контакт металла с декой или смычком, а заменять его на символический силикон казалось глупостью. Антона это обижало, но я не считала обручальное кольцо чем-то сакральным.
Я действительно за весь полет ни разу не подумала о Громове как о мужчине. Это был именно абстрактный попутчик, собеседник. Да, хороший попутчик, но никаких искр и прочей электрики не случилось. Мне точно было не до того.
На рейсе до Питера мы снова сели вместе, но обменялись всего парой фраз. Я читала купленный в Шереметьево журнал, Громов – что-то в телефоне.
– Феликс, спасибо большое, – сказала я, когда самолет приземлился в Пулково. – Ты мне очень помог.
– Обращайся, – усмехнулся он. – Увидимся.
Мой чемодан выгрузили на карусель последним, когда я уже начала переживать. К счастью, мне не надо было идти забирать «ценный груз». Все инструменты ехали отдельно от прочего багажа, но «прокатные», как мы их называли, получал администратор, чтобы увезти в хранилище. Выйдя в зал прилета, где толпились встречающие, я увидела Громова, обнимающего эффектную длинноволосую брюнетку. Даже успела подумать, какого интересного фасона у нее тренч, когда услышала заставившее поморщиться:
– Ира, подожди!
–
*Мстислав Леопольдович Ростропович – знаменитый советский и российский виолончелист, пианист, дирижер
Глава 8
Антон стоял, засунув руки в карманы плаща, и смотрел на меня. И чемодан рядом – как собака у ног хозяина. Красивый, элегантный. Из тех мужчин, которые с возрастом только хорошеют. Сейчас, в сорок, он выглядел интереснее, чем восемь лет назад, когда мы познакомились.
Я пришла в оркестр сразу после консерватории. Мне исполнилось двадцать четыре, ему тридцать два, и он был вторым дирижером, на подмене у вечно болеющего старенького Семена Гавриловича. Это сейчас мы уверенно занимали верхние строчки в рейтингах концертирующих симфонических оркестров, а тогда болтались где-то глубоко на дне. Семен Гаврилович, по основной специальности альтист, играть уже не мог из-за артрита, профессиональной болезни струнников, но палочку в руках еще держал и на покой не собирался. Вот только драйва в нашей игре не было. Скучный был оркестр, что бы ни исполняли. Удивительно, как для нас еще находились выступления.
Найти хорошее место сразу после консы, если нет серьезных связей, непросто. В моем багаже был диплом с отличием и две победы на международных конкурсах, не считая нескольких мест в первой пятерке. Мне прочили карьеру солистки, но я хотела именно в оркестр. В хороший оркестр, разумеется. В больших театральных не было вакансий. В ГАСО* нашлась одна, но меня не взяли. Мой педагог из училища, с которой я поддерживала отношения, посоветовала постучаться в оркестр «Виртуозы Санкт-Петербурга».
Наведя справки, я крупно засомневалась. Показалось, что это полная безнадега. Все равно что закопаться в тину.
«Не скажи, Ирочка, – загадочно улыбнулась Лилия Васильевна, явно что-то знавшая. – Там назревают перемены. Иногда куш срывает тот, кто скупает акции на понижении. В конце концов, что ты теряешь?»
Я и правда ничего не теряла. Все равно других вариантов не было. Не возьмут – ну и ладно. А возьмут и не понравится – уйду.
На прослушивании я играла все тот же «Лабиринт» Локателли и не менее сложную «Последнюю розу лета» Эрнста. Семен Гаврилович оживленно кивал и дирижировал. Антон, тогда еще Валерьевич, смотрел на меня горящими глазами. Концертмейстер скрипичной группы Павел Сергеевич поджимал губы – видимо, что-то из будущего подсказывало: это твоя конкурентка.
Меня взяли во вторые скрипки, но уже через два месяца перевели в первые. Как раз тогда и случилось то, на что намекала Лилия. А именно, революция. Когда Гаврилыч в очередной раз угодил в больницу, Антон созвал оркестр на общее собрание. Большинством голосов было принято обращение попросить дирижера, бывшего также худруком, уйти на пенсию. Я тогда от голосования воздержалась, поскольку была человеком новым, к тому же самой младшей. Да и в целом тема госпереворота мне не понравилась.
К счастью, обошлось без крови. Гаврилыч и сам понял, что не вывозит, поэтому, после недолгих колебаний, пост сдал. Антон, соответственно, принял. А вот в оркестре это приняли как раз не все. Пожилые музыканты отказались подчиняться «сопляку, который нагло выжил заслуженного человека». Положа руку на сердце, по всем стандартам Антон и правда был для большого оркестра непростительно молод. Правильный симфонический дирижер должен был закончить училище, консу, поиграть в оркестре лет десять, получить второе, дирижерское, образование, и вот тогда… может быть…
Антон окончил музыкалку и училище по классу флейты, а вот в консу поступил сразу на два отделения: очно на флейту и очно-заочно на оперно-симфоническое дирижирование. Одному богу известно, как он все успевал. В оркестр пришел по чьей-то протекции флейтистом, а по необходимости подменял Гаврилыча.
После смены власти коллектив какое-то время лихорадило. Концертная организация, занимавшаяся нашими выступлениями, с опаской наблюдала, но договор не разрывала. Правда, и в графики почти не ставила. Кто-то, не выдержав безделья и безденежья, ушел. Пришли новые музыканты, в основном молодые. Свежая кровь сработала. После системного кризиса наши ставки пошли вверх. И не только в денежном выражении.
Именно этот год стал первым и для нас с Антоном – во всех смыслах первый год новой жизни. Как он сам потом говорил, сначала его зацепила именно моя игра и все то, что я в нее вкладывала. Ну а затем он влюбился. И это было взаимно. После разрыва с Дарюсом я долго приходила в себя. Года два шарахалась от мужчин, как от чумы. И вдруг – словно с головой в омут.
Все развивалось не сказать чтобы стремительно, но через год мы уже были женаты.
«Ира, ты хорошо подумала? – с сомнением спросил отец, познакомившись с будущим зятем. – Один неудачный брак, тем более ранний, еще ни о чем не говорит. Но два?»
Антон и правда был дважды разведен. В первом браке, коротком, еще студенческом, у него родилась дочь, во втором, продлившемся четыре года, детей не появилось. Это действительно должно было наводить на мысли, но… кто же в любовном угаре слушает родителей? Обычно говорят, «мама-то была права», но поскольку мать из моей жизни самоустранилась, в этой роли выступал отец. Вот ему-то мне и предстояло сообщить неприятную новость.
– Внимательно слушаю, – я остановилась, не подходя близко.
– Ира, может, мы все-таки поговорим?
– Поговорим? – пожалуй, беседа с Громовым подействовала на меня успокаивающе, иначе я запросто могла бы сейчас вцепиться Антону в глотку. – Нет. Говорить надо было раньше, когда все только начало разваливаться. Если ты помнишь, я не один раз предлагала. Сесть и поговорить. Но у тебя не было ни времени, ни желания. А сейчас уже поздно. Я еду к отцу. Будь добр, собери все сегодня и завтра. Надеюсь, найдешь где устроиться.
– Ира!
Перед глазами яркой картинкой всплыли торчащие из-под простыни сиськи Инессы и испуганная рожа Антона, вжавшегося в дверной проем. Горькое лекарство, но прекрасно избавляющее от сомнений.
Покачав головой, я достала телефон и забила в приложение такси адрес отца.
–
*Санкт-Петербургский Государственный Академический симфонический оркестр
СЛЕДУЮЩАЯ ПРОДА В ПОНЕДЕЛЬНИК ВЕЧЕРОМ
Глава 9
– Ну если тебя не смутит, что я не один, приезжай, конечно, – после секундной заминки сказал отец.
– Не, па, отбой, – возразила я. – Не хочу мешать. Заеду завтра, а сегодня найду где перекантоваться.
– Во-первых, ты не помешаешь, во-вторых, завтра будет то же самое.
Во как!
– А вот это уже интересно. Ну ладно, тогда еду.
– А что случилось с квартирой? – поинтересовался он, когда я уже хотела попрощаться.
– С квартирой случился Антон. Барахло свое собирает на выезд. Ему тоже не хочу мешать.
– И это тоже интересно, – хмыкнул он. – Приедешь – расскажешь.
Ничего себе новости! Папенька нашел даму сердца? Хотя чему я удивляюсь? Ему всего пятьдесят четыре, нестарый еще мужик. Интересный, обеспеченный. У него и раньше бывали подруги, но не всерьез. Сначала говорил, что не хочет для меня мачехи, а потом – что привык к холостяцкой жизни.
Мама ушла, когда мне исполнилось двенадцать. Через два дня после моего дня рождения, это я запомнила точно. У них и раньше все было, как говорится, сложно, но от меня скрывали. Хотя я, конечно, чувствовала. К тому же трудно было не заметить разговоры на повышенных тонах, которые резко смолкали, стоило мне войти в комнату. И напряженное молчание день за днем. И то, как переглядывались Дед и Бабалла, когда я приезжала к ним и говорила, что папа с мамой «опять молчат».
Они поженились на последнем курсе университета, где вместе учились на юрфаке. Несложно было подсчитать, что стало тому причиной: я родилась через пять месяцев после свадьбы. Впрочем, изначально это не был прямо такой уж вынужденный брак. Детство свое я считала вполне счастливым. По крайней мере, дошкольное детство – точно. У меня была возможность сравнить.
Причем жили мы тогда довольно скромно. Настолько скромно, что родители с обеих сторон подкидывали денег. Далеко не все юристы загребают миллионы. Мать работала помощницей адвоката, отец – в государственной юридической консультации. Квартира ему досталась от его бабушки, умершей до моего рождения. Все начало рушиться, когда ситуация кардинально изменилась. Отец перешел в юрслужбу крупной торговой компании, мать сама стала адвокатом. Сначала появились деньги, а потом любовник у матери. Об этом я, разумеется, узнала гораздо позже. Вот к нему она и ушла. Это был какой-то очень важный деловой хрен с уклоном в криминал. Я ему, конечно, была абсолютно не нужна, поэтому споров в суде о моем местожительстве не возникло. Меня оставили с отцом, а мать вышла замуж за своего дружка. Через год они уехали в Канаду.
Тогда я была в шоке. До конца он так и не прошел. Хоть об стену убейся, но не могла я понять, как можно бросить своего ребенка и больше о нем не вспоминать. Алименты и открытка раз в год на день рождения не в счет. Открытку я, кстати, рвала, не читая, и выбрасывала в мусорник. Какие-то новости доходили через ее родителей, относившихся ко мне с большой любовью, но меня это мало интересовало. Как она вычеркнула меня из своей жизни, так и я ее – из своей.
Отец открыл дверь со смущенной улыбкой. Из-за его плеча выглядывала женщина лет сорока с небольшим, на первый взгляд довольно приятная. Маленькая, кругленькая. В общем, миленькая.
– Познакомьтесь, девочки. Это Ира, а это тоже Ира.
– Очень приятно, – кивнула я. – Вы уж извините за вторжение. У меня небольшой катаклизм, надо где-то ночь пересидеть.
– Глупостей не говори, – отец вытащил из тумбочки тапки. – Иди руки мой, ужинать будем.
За столом выяснилось, что Ира – подчиненная отца, который в той самой компании плавно дорос до начальника юрслужбы и что служебный роман у них продолжается потихоньку уже третий год. Вот, перешли на следующую стадию. Совместного жития-бытия.
– Чего, и поженитесь? – бестактно поинтересовалась я.
Оказаться в роли строгой маменьки, сыночка которой привел подружку, было забавно.
– Возможно, – подмигнув Ире, сказал он. – Так что там с Антоном?
– А что с Антоном? – я старательно намотала на вилку спагетти, которые тут же сорвались обратно в тарелку. – Антон мне изменил с жирной певицей и был пойман на месте преступления. Продолжать?
Поскольку для отца тема измен была таким же триггером, как и для меня, продолжения не потребовалось. Кто-то другой, может, и закинул бы насчет вероятности примирения сторон, но точно не он.
– Юридическая помощь нужна?
– Да я тебя умоляю, что нам делить? Квартира моя, деньги копить не научились. Разве что машину попилить? Но если упрется, я из-за этого хлама нервы себе трепать не буду.
– Ира, а оркестр как же?
– С оркестром проблема, – мне все-таки удалось запихнуть макаронную бороду в рот, поэтому получилось невнятно. – Оркестр нам поделить точно не удастся.
– Я серьезно, – нахмурился отец.
– Я тоже серьезно, – мне наконец удалось прожевать. – Он, конечно, может меня выгнать, но это будет сложно и неприятно. Для него в первую очередь.
– А для тебя? Если остаться?
– Пап, вот представь, что вы с Ирой… тьфу-тьфу-тьфу, – я постучала по столу и по голове, – расстались. Ты уйдешь из компании? Чтобы не сталкиваться на работе?
– Нет, – он запустил пятерню в густую, почти без седины шевелюру, превратив ее в воронье гнездо. – Я слишком много себя туда вложил, чтобы просто так уйти.
– Ну и вот. Хотя юристу найти работу намного проще, чем музыканту. Хорошую работу. Приятного, конечно, мало. Но ничего. Вывезу.
– А ты не боишься, что он без тебя из квартиры что-нибудь лишнее вывезет?
– Лоренцо в сейфе, ключ у меня. А больше ничего особо ценного и нет. Пусть что хочет забирает, лишь бы сам выкатился. И больше не возвращался. Спасибо за ужин и за то, что приютили. Можно мне бельишко? Глаза закрываются.
– Конечно, Ириш, – отец встал и поцеловал меня в макушку. – Сейчас постелю.
Дорогие читатели!
В связи с очень напряженным рабочим графиком проды до конца августа будут выходить нерегулярно. Я, конечно, буду стараться, но если проды в обычное время нет, это не значит, что автор умер (надеюсь, что нет) или не хочет писать. Как только смогу и напишу – так сразу и выложу
Глава 10
– Ириш, какие планы? – спросил отец за завтраком. – Здесь останешься или куда-то поедешь?
– Поеду, – подумав, ответила я. – Но попозже. Не беспокойтесь, у меня есть ключи.
Ключи от квартиры отца у меня действительно были на общей связке. На всякий случай. И ключ от сейфа тоже. Он у нас был один. Все собирались заказать второй, но так и не собрались. И сейчас я этому была только рада. Не думала, конечно, что Антон настолько отбитый, чтобы стащить или испортить Лоренцо, но все равно не хотелось, чтобы он туда залезал.
Когда отец с Ирой собрались и уехали на работу, я отправила Антону сообщение:
«Буду дома к 18. Надеюсь тебя не застать».
К счастью, ему хватило ума прочитать и не ответить. Достаточно того, что завтра предстояло встретиться на репетиции. И не только. После Гонконга мы запускали новую программу, а это означало на первом этапе собрание концертмейстеров и обсуждение репертуара. Обычно мы с Антоном заранее отбирали произведения с запасом, и часть из них отсеивалась.
До вечера надо было куда-то себя деть. Дел никаких я так себе и не придумала, но и сидеть в квартире не хотелось. Она была уже не моя. Давно не моя. С тех пор как переехала на первом курсе консы.
Дед написал дарственную на мое имя сразу после смерти Бабаллы, мне тогда было всего тринадцать.
Будешь потом жить в нашей квартире, говорил он, и вспоминать нас, а мы с бабулей будем немножко рядом. Я и правда до сих чувствовала их незримое присутствие, особенно Деда. Доброе присутствие.
Тогда не обошлось без скандала. Бабушка Ника восприняла этот его подарок спокойно, а вот Надежда была очень сильно обижена, несмотря на то, что жила одна с тремя кошками в большой трешке, оставшейся от ее покойного мужа. И хотя прошло почти двадцать лет, все равно относилась ко мне прохладно. Впрочем, виделись мы нечасто, только на каких-то больших семейных торжествах.
Ну а нашу квартиру отец радикально обновил. Мне казалось, он не хотел, чтобы осталось что-то напоминающее о матери. Ничего и не осталось. Мне было немного жаль потерянного кусочка детства, но если для него так лучше – значит, и хорошо.
А Ирина, кстати, мне понравилась. Хотелось порадоваться за него. Было немного странно, что они решили жить вместе именно в тот момент, когда мы с Антоном расстаемся, но, видимо, так распорядилась вселенная. Круговорот отношений в природе.
В конце концов я решила посвятить этот день себе, любимой. Что делают девочки, когда им фигово? Чистят перья, покупают шмотки, балуют себя всякими приятностями. Девочка я или нет?
В салоне красоты, куда я обычно ходила, за полный заход без записи пришлось, конечно, доплатить, но сегодня мне было не до экономии. Загрузилась туда на полдня, заодно и время убила. Вышла красивая-прекрасивая, аж самой стало страшно. Прогулялась по «Галерее», купила платье, туфли, сумку. Неспешно и вкусно пообедала в ресторане. Вернулась к отцу за чемоданом, вызвала такси.
Было, правда, малодушное искушение остаться еще хотя бы на денек. От одной мысли, что вернусь в пустую квартиру, где когда-то была так счастлива, сводило скулы.
Нет, Ира, сказала я себе, не имеет смысла тянуть. Все равно придется. Развод не приходит один, он тащит за собой целую свору всевозможных пакостей. Не говоря уже о фантомных болях. В первую ночь было хуже всего, но это был своего рода болевой шок. Потом боль стала тупой. Этой ночью я отрубилась, наверно, раньше, чем добралась до подушки, а вот следующая предстояла… мама не горюй.
Потому что дома. Потому что одна.
Наверно, больше всего я боялась, что Антон не уехал. Сидит и ждет. Чтобы поговорить. Попытаться убедить, что это была роковая ошибка, минутная слабость, а любит он только меня. И вообще жить без меня не может. Или даже чтобы на голубом глазу заявить: а секса-то и не было. Ты ведь не видела, Ира, скажи, ну не видела же! Искушение было, секса – нет.
Боялась, что заронит семечко сомнения. Ведь и правда же половой акт как таковой мне не показали. Ну да, Инесса там лежала голая под простыней, но Антон-то вышел одетый.
Мне не понадобилось ничего видеть, чтобы понять: было все. Хватило одного взгляда на него – вполне одетого. Но сомнения – они такие. Не пустишь их в дверь – пролезут в окно. Поэтому лучше обойтись без разговоров.
Пожалуйста, пожалуйста, взмолилась я, поднимаясь в лифте. Пусть его не будет.
Ну хоть одну мою молитву услышали. В квартире было пусто. На половине Антона в шкафу – тоже. Что-то все-таки остались, и я прошла, сгребая в пакет. Хотела выбросить в мусорник, но в последний момент притормозила. Показалось как-то мелко. Поставила пакет в угол. Если до утра желание не пройдет – выкину.
Интересно, куда он поехал со всем барахлом? Не к Инессе же. Своего жилья у Антона не было. С первой женой снимал квартиру, потом жил у второй, потом снова снимал. Я подкалывала иногда, что на мне он женился ради прописки. В каждой шутке, как говорится, есть доля шутки.
Да в конце концов, какое мне дело. Пусть хоть на улице живет.
Открыв сейф, я достала Лоренцо, протерла мягкой тряпочкой. Проверила ноту ля, подтянула струны.
– Ну что, мой хороший, скучал по мне? И я по тебе.
Первое, что закололо в пальцы, – «Вокализ» Рахманинова. Я любила вот так дать свободу памяти: что она достанет из закромов. А лежало там очень много всего. Я легко читала с листа, и музыкальная память у меня была невероятно жадная. Стоило проиграть несколько раз по нотам – врезалось намертво.
Это было настоящее наслаждение – растворяться в звуках, рождающихся в содружестве струн, смычка и пальцев, вслушиваться, как отзываются струны внутренние. Соседи? Ну не зря же я вбухала столько денег в качественную звукоизоляцию, можно было играть даже ночью, никого не беспокоя.
