Текст книги "Хроники Рыжей (Трилогия)"
Автор книги: Татьяна Устименко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 81 (всего у книги 83 страниц)
– Поймешь со временем, – с нажимом произнесла бабушка, беря мою руку и вкладывая ее в горячие пальцы барона, сразу же жадно сомкнувшиеся вокруг моего запястья и уже не желающие разжиматься. – Уж ты поверь мне на слово, девочка!
– Ладно. – Я философски пожала плечами и повернулась к Генриху. – Любить тебя я не обещаю, однако…
Он не дал мне договорить, накрывая мои губы своим требовательно приоткрытым ртом… Наблюдающая за нами королева Смерть удовлетворенно улыбнулась.
Мы с бароном шли к выходу из усыпальницы богов, намереваясь вернуться домой – в Силь.
– Подожди, принцесса! – остановил меня мелодичный окрик богини Аолы. Ее зеленые глаза смотрели испытующе. – Не забывай, о чем говорил Логрус.
– И о чем же? – растерялась я, напрягая память.
– О мире, – заботливо подсказала Дарующая жизнь. – Он сказал (к моему безмерному удивлению, она дословно процитировала изречение демиурга): измени этот мир, сделай его таким, чтобы дорогие для тебя существа вновь захотели вкусить все прелести земной жизни… Научи этот жестокий мир чему–то новому, хорошему…
– Что еще я могу дать этому миру? – пессимистично спросила я. Мой голос звучал глухо и совершенно бесцветно. – Боюсь, я исчерпала себя до дна. У меня уже ничего не осталось…
– Неправда, – твердо возразила Аола. – Любовь не имеет границ!
Я недоверчиво хмыкнула и отрешенно побрела вслед за Генрихом. Мною овладело тупое безразличие ко всему на свете, смешанное с давно накопившейся усталостью. О, я уже не хотела ничего иного, как только выбраться из этих холодных пещер, упасть в густую, прогретую летним солнцем траву и погрузиться в освежающий сон. Вкусить забытья, не несущего никаких угрызений совести, болезненных сновидений и дающего возможность проснуться на следующее утро – обновленной и успокоившейся. Проснуться для того, чтобы начать другую жизнь, в которой уж не найдется места мечтам о нем – о моем нереальном, горьком, краденом счастье! В эту минуту я окончательно смирилась с невозможностью изменить прошлое и намеревалась жить только будущим…
– Я помогу тебе, принцесса! – неожиданно произнесла богиня, обращаясь к моей удаляющейся спине. – Просто верь в себя, как раньше!
Я хмыкнула еще скептичнее…
– Я помогу! – Обещание Аолы звенело и пело, все–таки сумев заронить махонькое зерно надежды в мое дотла выжженное сердце. – Я помогу…
Обратный путь показался мне бесконечным. Но с горем пополам мы все же преодолели разгромленную котловину, заваленную еще чадившими обломками звездолета демиургов, и вывалились наружу через лаз подземного хода. Де Грей подпихивал меня настолько усердно, что я чуть ли не кубарем скатилась по полого уходящему вниз склону холма и уселась под кустом бузины, с молчаливым укором пытаясь пригладить усеянную репьями макушку. Генрих выбрался из недр Черной горы куда легче, критично оглядывая мой грязный подбородок, украшенный внушительной ссадиной, порванную рубашку и замызганные сапоги.
– Садист, – индифферентно заклеймила я его, но это прозвучало совсем не обидно, – да я же чуть шею себе не свернула.
– Настоящий мужчина обязательно пропустит женщину вперед, чтобы осмотреть ее сзади! – шутливо извинился сильф.
– Ну да, – язвительно поддела я, – особенно в пещеру с неприятностями…
– Не утрируй, – примирительно осклабился Генрих, утешительно поглаживая меня по репьям, венчающим мою прическу, – в пещеру–то я лез первым…
Я одарила его хмурым взглядом и промолчала. Какая сейчас разница – кто из нас прав…
Над Черными горами сгущалась ночная тьма. Радуясь, что наконец–то получила возможность выполнить свое скромное желание, я повалилась на мягкую траву, не ощущая ни рук, ни ног, но зато чувствуя бездонную пустоту, заполнившую мою душу и сердце. Генрих вел себя безупречно. Он набрал сухих веток и развел небольшой костер, а затем распаковал наши походные сумки и занялся приготовлением непритязательного ужина. Странно, но, проглотив пару кусочков подогретого над огнем вяленого мяса и запив их вином из фляжки, я поняла: сегодня я уже точно не умру…
Генрих бережно провел пальцем по моей золотой маске и печально вздохнул, видимо вспомнив, какой красивой я была еще несколько часов назад…
– Противно? – Моя циничная откровенность могла шокировать кого угодно.
Он вздрогнул, но отнюдь не из неприязни, а скорее от возмущения, и, словно протестуя, уткнулся носом в мои волосы:
– Ну–у–у, ты как скажешь…
– А что? – решила я морально додавить. – Я даже представлять не хочу, что брякнут Огвур и Ланс, обнаружив мое свежее уродство… Марвин и Саймон – те–то, поди, поймут…
– Огвур… Ланс… – Барон пренебрежительно хохотнул. – Тоже мне арбитры. Комики на букву «г»!
Я сдержанно фыркнула, намереваясь оттолкнуть его от себя и в то же время не решаясь потревожить теплых губ, нежно мурлыкающих слова ободрения возле самого моего уха. Вот ведь беда какая! Разве я действительно так сильно его не люблю или же просто пытаюсь убедить в этом саму себя? Мне внезапно стало холодно и одиноко…
Умелые мужские пальцы скользнули вниз, нащупывая пуговицы моей рубашки… А я вдруг закрыла глаза и попыталась хотя бы на краткий миг представить, что Генрих – это Астор…
– Это предательство! – забывшись, произнесла я вслух – и тут же прикусила свой коварный язык, уже не раз доводивший меня до греха, но Генрих меня услышал.
– Опять из тебя эти суфражистские [78]78
С у ф р а ж и з м – борьба за равные права с мужчинами.
[Закрыть]мысли поперли! – сердито буркнул он и больно куснул меня за мочку уха. – Вредина! Небось все бы отдала – лишь бы на моем месте вдруг очутился он…
– Да! – видимо, сдуру ляпнула я и жгуче покраснела от стыда. – Прости, само вырвалось…
Генрих взбешенно крякнул и без предупреждения резко дернул мой ремень, буквально сдирая надетые на меня брюки. Я так же сильно ударила его по рукам. Приятно, если все заметили, как ты сказала что–то умное, но вдвойне приятнее в том случае, когда никто не заметил, что ты произнесла глупость… Однако, видимо, на Генриха это правило не распространялось, или же данная ситуация оказалась крайне неподходящей для доверительных бесед. Впрочем, самоощущение мужчин и женщин всегда отличается как небо от земли. А мечтать о понимании со стороны мужчины… В общем, мечтать не вредно…
Несколько минут мы молча боролись, остервенело испытывая прочность моих злополучных штанов… В тот момент мне очень хотелось объяснить Генриху, что внешнее проявление телесной любви не имеет ничего общего с ее духовной сутью, но разве он стал бы меня слушать? А потом перед моим внутренним взором неожиданно промелькнула донельзя хитрая физиономии интригана Логруса, вздыхающего весьма сокрушенно и почему–то чрезвычайно недовольного проявленным мной упрямством. Чего хотела от меня судьба на этот раз? Этого я не понимала, но по какой–то причине внезапно прекратила сопротивление и позволила Генриху делать со мной все, что ему заблагорассудится…
Нет, он не повел себя грубо. Увидев, что я сдалась, он стал необычайно нежен и искусен в ласках, проявляя массу неоспоримых достоинств и обладая лишь одним неисправимым недостатком – он все–таки был не Астор…
Небо над нашими головами налилось бархатной чернотой, отблескивая щедрой россыпью алмазных созвездий.
«Боги, какая же красота несусветная пропадает незамеченной!» – восхищенно думала я, любуясь звездами и при этом какой–то малой частичкой своей сущности, совершенно отвлеченно, наблюдая за происходящим с моим телом процессом физической близости с мужчиной. Я ощущала лежащего на мне Генриха – прикасалась к его мускулистой спине, вроде бы даже отвечала на его горячие поцелуи и принимала его самозабвенно–исступленные движения. Я слышала его сладострастные стоны, но при этом широко раскрытыми глазами, устремленными мимо черноволосого виска барона, я очарованно взирала на удивительно прекрасное небо, такое близкое для меня сейчас и такое недостижимое… Небо – оно очень похоже на непознанную женскую душу… Жаль только, что мужчины этого не видят…
Наверняка смерть чем–то весьма напоминает дождливое утро, наступившее сразу же после безрадостной брачной ночи… Стыдно, на душе пакостно, но деваться некуда… Пряча друг от друга глаза, словно нашкодившие дети, мы добрались до оставленной в Храме поклажи, где обнаружили также и своих благополучно доедающих овес скакунов. Я достала из притороченной к седлу сумки запасную рубашку и переоделась, снимая вчерашнюю, испачканную травяным соком и сильно пострадавшую от пылкого напора Генриха. Сам барон поглядывал на меня искоса, едва сдерживая так и рвущуюся с губ реплику. Я же невозмутимо уселась верхом на Беса и легонько подтолкнула его пятками, заставляя выдвигаться в путь… Отставший сильф догнал меня лишь минут через пять. Его скулы пошли красными пятнами гнева, глаза метали молнии. Но, натолкнувшись на мой ледяной взгляд, он немного поостыл и уже почти миролюбиво ухватился за уздечку моего скакуна, вынуждая остановиться.
– Чего тебе нужно? – спокойно спросила я, не выказывая ни малейшего возмущения в отличие от моего сердито фыркающего жеребца, недовольного незапланированной задержкой.
– Послушай, Ульрика, так поступать нельзя… – сипло процедил Генрих, наступая на горло своей гордости.
– Нельзя, – делано кротко согласилась я. – Это было насилием…
– Я так не хочу! – в добавление к уже сказанному, заявил он. – Мне так не нравится – никакого удовольствия в этом нет….
Я криво усмехнулась:
– Точно, я тоже вчера так не хотела…
Поняв, что ему меня не окоротить, Генрих бессильно стиснул кулаки, тяжело ворочая желваками. Заметив этот пораженческий жест, я опять пробилась на незапланированную жалость. Причем совершенно некстати.
– Пусти. – Я легонько шлепнула коня между ушами, и он тараном попер вперед, грудью напирая на рыжую Песню. Кобыла попятилась.
– Совсем? – испугался Генрих, поняв меня по–своему.
Я снисходительно улыбнулась:
– Дома дети ждут. Голодные…
Мужские глаза осветились робким светом упования на благополучный исход:
– Мы едем в Силь?
– Я – в Силь, – едва удержалась я от смеха – настолько беспомощным и ранимым он сейчас выглядел. – Ты – куда захочешь. Можешь отправиться со мной…
– Ульрика, я тебя люблю! – признался он, едущий на шаг позади и прожигающий мою спину пронзительным неотрывным взглядом. – Если бы я умел писать стихи, то я посвятил бы их тебе! – через силу выдавливал он, и эта откровенность давалась ему ой как нелегко. – Я не наделен талантом художника и поэтому не смогу нарисовать с тебя картину… Но у меня есть сердце, ум, рука – и я предлагаю их тебе…
– Как и прочий благородный ливер! – грубовато сострила я. – И что прикажешь с ними делать?
– Любить! – настаивал Генрих.
Я неопределенно хмыкнула…
– Это обозначает «да»? – с надеждой спросил он.
«Ну уж фигушки, – с некоторой долей злорадства подумала я. – Я тебе помогать не намереваюсь – в своих проблемах разбирайся сам. Ты сам взвалил на себя эту ношу, и я не собираюсь ее облегчать. Возможно, именно это чувство сумеет перекроить твою душу и сделает тебя немного добрее…» Но вслух я сказала совсем другое:
– Это значит, что я честно собираюсь выполнить свою часть сделки…
Я думала, что этим он и удовольствуется, но Генрих не отставал. Он галопом обогнал моего коня и попытал удачу еще раз.
– Хм… – Барон пытался не скатиться в пошлость. – После… хм… того, что произошло между нами этой ночью, мы обязаны как–то официально скрепить наши отношения…
– Согласна, – ехидно хмыкнула я, протягивая ему раскрытую ладонь, – давай пять!
Лицо Генриха исказила гримаса негодования.
– Ты надо мной издеваешься! – по слогам отчеканил он. – Зачем?
– Не издеваюсь, – честно ответила я. – Просто однажды ты поймешь: наша любовь ничем нам не обязана, зато мы обязаны ей слишком многим. И лишь та женщина, которая добровольно разделит с тобой ношу любви, приняв на себя ровно ее половину, сможет сделать тебя по–настоящему счастливым. А я и так уже несу слишком тяжелый груз, и он возложен на меня не тобой…
– Я понимаю! – пылко воскликнул барон. – Но позволь мне хотя бы попытаться!
Я равнодушно пожала плечами, словно говоря: я обещала тебе полгода – они твои. Пытайся на здоровье, но только потом не жалуйся, будто я тебя не предупреждала!
Как ни хорош, как ни прекрасен оказался город Силь, ему не было суждено стать моим настоящим домом. Он притягивал заманчивой прелестью дорогой игрушки, покрытой сусальной позолотой, но меня так и не смогли увлечь его беломраморные дворцы, фонтаны с золотыми рыбками и увитые цветами беседки. Опустошенное сердце скучало по совсем иному краю, некогда разделившему боль моей растоптанной души и впитавшему капли моей крови, пролитой во имя будущего и проросшей первыми ростками молодой травы на его древних мостовых. Я мучительно скучала по Геферту… Он властно манил и призывал меня к себе, нашептывая: «Не забывай, Ульрика, мы созданы друг для друга, и, лишь воссоединившись снова, мы обязательно обретем утраченное, украденное у нас спокойствие». Я знала: волшебные земли, некогда оклеветанные и ошибочно названные Краем Тьмы, предназначены мне самой судьбой и ждут только меня. И поэтому мне следовало как можно скорее вернуться в Геферт…
Я так и не смогла прижиться в Силе. Он будил в моем сердце какой–то смутный протест, вызванный его помпезностью и излишней, немного ненатуральной нарядностью. Он раздражал меня точно так же, как и его самолюбивый повелитель.
Проблемы начались сразу же после нашего возвращения из Черных гор. Малышка Мириам простудилась и кашляла, у Люция сопли висели до подбородка, и подумать только – все это приключилось в самый разгар жаркого летнего сезона! Я насмешливо оглядела обоих бестолково мечущихся вокруг детей архимагов, к месту припомнив, что Марвин даже с собственным гайморитом толком справиться не сумел.
– Если даже у семи нянек дитя без глаз осталось, – ехидно цитировала я всем известную поговорку, – то какого уж догляду остается ожидать от трех?
Высоченный Кса–Бун виновато покраснел, оба мага смутились. Я расхохоталась, забрала у канагерийца своих ненаглядных крошек и унесла малышей к себе в спальню – промывать их миниатюрные носишки соляным раствором (этому действенному способу меня научили мудрые тролли) и закапывать в них грудное молоко. Рева и шума получилось много, но зато и результат оказался блестящим.
Я едва успела выгнать из комнаты Генриха, только и думающего о любовных утехах, как через минуту в двери постучались Огвур с Лансом, регулярно надоедавшие мне кляузами на бесконечные конфликты с местным полуэльфийским–полудемоническим гарнизоном, абсолютно одуревшим от скуки, а посему готовым высасывать развлечения буквально из пальца.
– Рыжая, а меня мальчики опять нехорошими словами обзывают! – картинно канючил нежный полуэльф, пышно разодетый в серебристую парчу.
– Сволочи высокомерные! – поддержал милого дружка орк, экипированный словно на войну. – Поубивал бы гадов, да жаль – Генрих не разрешает.
– Ну так и ты их обзови, – необдуманно посоветовала я Лансу.
– Не могу, – еще сильнее закручинился томный полукровка, негодующе закатывая подкрашенные глаза. – Они такие хорошенькие!
«Куда бы мне убрать из Силя эту скандальную парочку?» – мысленно прикидывала я, и воспоминания о Геферте всплыли в моей памяти с еще большей четкостью…
– Госпожа Мелеана! – В мою спальню без стука вломился чем–то до полусмерти перепуганный слуга, вопиюще нарушая строгие правила придворного этикета. – Там, во дворе, эти твари… Они хотят видеть вас!
Ничего толком не поняв из запутанных объяснений заикающегося парня, я распахнула окно и высунулась в него по пояс, рискуя свалиться со второго этажа. На засаженной маргаритками лужайке расположились два огромных дракона, с любопытством рассматривающие столпившуюся возле них толпу зевак.
– Вы ко мне пожаловали, господа? – вежливо обратилась я к летунам.
Драконы дружно раскрыли пасти, приветствуя меня вспышками пламени. Народ восхищенно зааплодировал.
– Мы пришли за тобой, Пробудившая драконов! – галантно встопорщил гребень черный гигант.
– Нас прислала царица! – добавил второй, коричневый дракон.
«А я–то все думала – и куда это пропала наша Ларра? – хмыкнула я. – Кажется, меня ожидает еще одна загадка!»
– Мы доставим к ней вас и ваших друзей! – любезно предложил черный. – Летим, время не ждет.
Сдав детей под бдительный надзор чернокожего воина и занимая место на драконьей спине, я ощутила необъяснимый прилив радостного предчувствия, наверно вызванный безотчетным упованием на обещание Аолы. Жизнь состоит из непрерывного чередования черных и белых полос, даже самая широкая из которых когда–нибудь да заканчивается. И сейчас мне очень захотелось верить в то, что долгая череда моих неудач наконец–то миновала, навсегда оставшись в прошлом.
Драконы приземлились на ту самую площадку, которую мы с Эткином некогда приспособили для своих пикников и где провели немало приятных минут. Вспомнив покинувшего нас друга, мы разом поскучнели, а Ланс – так и вовсе подозрительно зашмыгал носом, отворачиваясь и украдкой вытирая повлажневшие веки. Наши любезные провожатые наотрез отказались последовать за нами в пещеру, но их помощь и не требовалась – я отлично помнила дорогу и могла даже с закрытыми глазами отыскать уютное драконье убежище, в течение нескольких зимних месяцев успешно заменявшее мне дом. Вспомнив нежную опеку друга и его забавные ужимки, я помрачнела, мысленно кляня привередливую судьбу, обладающую слишком пристрастной разборчивостью в отношении своих жертв, а потому в первую очередь забирающую самых достойных. Однажды мне довелось прочитать весьма умную фразу, гласившую: лучшие – умирают молодыми. И в этих словах крылась горькая правда – ведь наиболее храбрые и дерзкие из нас не имеют возможности дожить до преклонного возраста, еще в расцвете лет сложив свои буйные головы в какой–нибудь очередной битве со злом. Все самое прекрасное, что только существует на земле: любовь, удача, мирное небо, улыбка ребенка, избушка на лесной полянке, вызревающий в поле хлеб, – все это оплачено неисчислимыми жизнями известных, а подчас – оставшихся безымянными героев, отлично понимавших, за что и во имя чего стоит умирать. И так же, как они, я верила – не бывает напрасных смертей, а любая безвозмездно отданная жизнь в итоге все равно принесет в мир добро и окупится сторицей. Я верила в людей. А иначе – зачем еще стоит жить?
У входа в пещеру нас встретила белая драконица Ларра. Увидев меня, она радостно всплеснула крыльями, склонила гибкую шею и прижалась к моему плечу прохладной чешуйчатой щекой. Ее красивые глаза светились от волнения и предвкушения чего–то необычного, невольно заряжая меня особым блаженным предчувствием – счастье совсем рядом, стоит только протянуть руку и прикоснуться, стоит лишь впустить его в свое сердце и поверить в…
– Ульрика, скажи честно, ты веришь в чудеса? – проникновенно спросила драконья царица, правильно расшифровав выражение моего лица и угадав мысли.
Я ненадолго задумалась. А верила ли я в чудеса на самом деле? С одной стороны, многое из случившегося со мной другим словом и не назовешь, а с другой – самого желанного чуда в моей жизни так и не состоялось. И все–таки…
– Верю! – убежденно произнесла я. – Я верую в торжество добра и наше светлое будущее. Верю в надежную руку друга и в прозрение врагов, еще имеющих шанс встать на путь исправления. А также верю в то, что все наши потери и беды были не напрасны.
Ларра одобрительно улыбнулась, безоговорочно соглашаясь с моими словами:
– Тогда я твердо убеждена, что ожидаемое нами чудо – произойдет! Мы это заслужили, – указала она лапой на пещеру, словно приглашая нас войти внутрь, – а он – тем более…
Не смея послушаться своего трепетно замершего сердца, но желая немедленно получить исчерпывающий ответ на все терзающие нас невысказанные вопросы, мы шагнули в убежище последнего дракона, оставшись без коего мир утратил слишком многое, привносившее в его грубые дни едва уловимое очарование волшебной сказки. В углу огромной пещеры тускло отсвечивала громадная куча золота, поднимающаяся до потолка и завещанная мне Эткином. Но отнюдь не она стала наиболее ценным кладом, упрятанным в недрах Гномьих гор. А увидев то единственное, настоящее сокровище, которое и оберегала Ларра, я потрясенно вскрикнула и чуть не расплакалась…
Это было драконье яйцо, удобно угнездившееся на устилающем пол песке, покрытое золотистой скорлупой и по величине не уступающее моему росту. Идеально овальное по форме, оно светилось теплым звездным светом, казалось исходящим от его содержимого, и иногда – слегка покачивалось. Я пораженно повернулась к Ларре:
– Но как? Одна лишь ночь…
Драконица смешливо фыркнула:
– И это говоришь ты? – Она лукаво подмигнула. – А разве твой собственный сын не стал также плодом первой ночи любви?
Я благодарно погладила ее по когтю:
– Эткин знал об этом изначально?
– Мы оба это знали, – просто ответила царица, – и очень надеялись на то, что наше дитя окажется именно сыном…
– Почему?
– Потому что высшие драконы устроены таким образом, что сознание и душа погибшего родителя передаются к его наследнику, но лишь в том случае, если их пол совпадет…
– Так, значит, он?.. – обалдевший Ланс ткнул пальцем в сторону яйца, – в курсе всего, что знал и испытал Эткин?
– Да, если новорожденный окажется мальчиком, – подтвердила Ларра.
– Как бы ты хотела его назвать? – спросила я, прикасаясь к гладкой скорлупе. – Мне случалось читать в различных манускриптах, будто цвет яйца всегда напрямую зависит от будущей окраски вылупляющегося из нее дракона…
– Это верно! – подтвердил умник Марвин.
– Я полагала, ты сама захочешь выбрать для него имя, – словно преподнося мне бесценный подарок, тихонько промолвила царица. – Ведь имя таит в себе частицу нашего истинного предназначения!
Я вновь притронулась к твердой оболочке, скрывающей еще не пробудившегося к жизни наследника Эткина. Я не сомневалась – судьба подарила ему сына. И внезапно в моей памяти воскресло давнее видение, посетившее меня на горе Ранмир: парящий под облаками золотой дракон, могучий и прекрасный, несущий на своей спине смеющегося мальчугана с развевающимися двухцветными локонами. Теперь я узнала в этом мальчике своего сына Люцифера, а дракон…
– Я назову его Элларом – «Первым среди равных»! – сообщила я выжидательно притихшим друзьям. – Я уверена – он станет следующим повелителем драконов, по справедливости унаследовавшим лучшие качества своего великого отца. Эллар! – Я призывно стукнула по скорлупе и неожиданно ощутила ответный удар, идущий из глубины яйца…
На поверхности скорлупы образовалась темная трещина, потом вторая… Нарастающий стук, доносящийся из недр золотистой оболочки, становился все громче. Яйцо покачнулось и упало набок. Треугольный кусок скорлупы отвалился и отлетел прямо нам под ноги, являя моему взору глаз, возмущенно щурившийся в образовавшееся отверстие. Послышался требовательный писк, явно призывающий на подмогу. Я метнулась к яйцу, обхватила его руками и принялась осторожно отламывать фрагменты скорлупы, помогая маленькому дракончику, стремящемуся поскорее вырваться на свободу…
Наконец пролом в оболочке расширился настолько, что новорожденное существо смогло выбраться наружу, потягиваясь и расправляя свои еще слабые крылышки, но воинственно поднимая гребень, отливающий всеми цветами радуги. Его золотая чешуя пускала ослепительные солнечные зайчики, отражающиеся от стен пещеры.
– Красавец! – восхищенно засюсюкал Ланс.
– Боец! – констатировал Генрих, обратив внимание на клыки и когти дракончика, едва родившегося, но уже и сейчас не уступавшего размером крупному пони.
– И это точно самец! – вынес авторитетный вердикт некромант.
– Сам ты самец! – Голосок у дракончика был тонким, детским, но в нем четко прослушивались хорошо нам всем знакомые склочные интонации. – А я – мужчина!
– Этк… тьфу, Эллар! – позвала я, чувствуя: еще миг – и все, точно разревусь от счастья.
– Отличное имя ты мне дала, Мелеана! – Дракончик неуверенной походкой подковылял ко мне и уткнулся носом в мои колени, с любопытством тараща ничуть не изменившиеся сапфировые глаза. – Мне оно нравится!
И тогда я не удержалась. Я со всхлипами осела в мягкий песок, обнимая вернувшегося ко мне друга и сбивчиво благодаря всех причастных к сему невероятному событию: судьбу, Смерть, Аолу – всех совершивших подобное чудо.
– Глупая! – насмешливо пожурил Эллар, облизывая мое мокрое от слез лицо своим теплым языком. Он вел себя совсем еще по–детски. – Они тут ни при чем. Это ты звала меня к себе, а я очень хотел вернуться… Гоблины! – Он иронично цыкнул зубиком, автоматически воспроизводя свою излюбленную гримасу. – Какая же это, оказывается, муторная канитель: Обитель затерянных душ, новая реинкарнация…
– Эткин! – вдруг запоздало заорал только сейчас прозревший и бесповоротно уверовавший в реальность всего происходящего Огвур, насмешив нас всех. – Дружище! Так это и в самом деле ты?!
Малыш Эллар важно напыжился, прочно упирая в песок свои маленькие лапки, и в его писклявом голоске уверенно зазвучало ничем не пробиваемое, абсолютно неисправимое драконье нахальство, давно уже ставшее подлинной визитной карточкой нашего крылатого друга:
– Ах, ты еще в этом сомневаешься, орк упертый? – Возродившийся дракон обвел нас ехидным, смеющимся взглядом и выдал финальную фразу в своей обычной манере, окончательно добивая последние сомнения, если таковые еще оставались в чьем–то сознании: – Да я это, я! Ну что, обормоты, не ждали?
