Текст книги "Встречное пари (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 28. Александр

Самолёт набирает высоту, оставляя под крылом одеяло из облаков и тусклые огни Москвы. Алиса устроилась у окна, уткнувшись в телефон, но я знаю, она не пишет Йосту. Она что-то обдумывает. Я чувствую это напряжение, исходящее от неё, как тихое гудение.

Стюардесса приносит напитки. Алиса берёт апельсиновый сок, делает глоток и поворачивается ко мне. Её карие глаза, мои собственные глаза, смотрят на меня с непривычной серьёзностью.

– Пап, – начинает она, откладывая телефон. – Давай поговорим.

– Говори. Я весь во внимании, – откладываю планшет с отчётами. С ней нельзя отвлекаться.

– О Маше.

Внутри что-то сжимается. Предмет всех моих мыслей, моих стратегий и этого чёртова пари назван вслух моим же ребёнком.

– Что о ней? – стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально.

– Она тебе нравится. Сильно.

Это не вопрос. Это приговор. Вынесенный четырнадцатилетней девочкой с пугающей прозорливостью.

– Она ценный сотрудник, – отбриваю я по привычке.

– Па-а-ап, – она тянет слово, глядя на меня как на уличного вора, пойманного с поличным. – Я не слепая. И не глухая. Ты на неё смотришь так, будто она… твоя. А она на тебя – будто не знает, хочет ли тебя ударить или поцеловать.

От её простых слов становится жарко под воротником рубашки. Дочь описывает то, в чём я сам боюсь себе признаться. Эта двойственность, эта война в её глазах – моё главное достижение и мое вечное мучение.

– Это сложно, Алиса. У неё есть семья.

– Которая её не ценит, – фыркает она. – Ты думаешь, я не слышала, как тебе вчера твой Игорь Владимирович позвонил и сказал, что у Маши сыночек ударился где-то головой? Ты ж прям орал ему в трубку про ее никчемного мужа.

Меня поражает не её наблюдательность, а её… взрослая убеждённость. Она уже всё решила. За нас.

– И что ты предлагаешь? – спрашиваю я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Я привык всё контролировать, а тут мой подросток ведёт меня на поводу.

– Я предлагаю тебе серьёзно подумать, пап. О женитьбе. На ней.

Слова повисают в воздухе, густые и невероятные. Женитьба. Я не думал об этом слове со времён развода. Оно означало клетку, обязательства, потерю себя. Но теперь, когда оно звучит в контексте Марии, оно не пугает. Оно… зажигает что-то глубоко внутри. Дикое, первобытное чувство собственности, которое вдруг обретает законную форму. Моя. Навсегда.

– Ты с ума сошла, – говорю я на автомате, но в голосе нет силы.

– Нет. Я хочу, чтобы в России у меня была такая мама. Настоящая. Которая слушает, понимает и не смотрит на меня как на обузу или орудие в войне с тобой, – голос Алисы дрогнул. В нём прорвалась вся её боль, вся тоска по нормальной семье. – Я устала, пап. Я хочу приезжать сюда и знать, что меня ждут. Что есть дом. А не две квартиры, где я гость.

Она смотрит на меня, и в её глазах – не детский каприз, а взрослая, выстраданная просьба. Она предлагает мне не просто женщину. Она предлагает мне семью. Ту, которую мы с её матерью разрушили когда-то, и которую я безнадёжно пытался компенсировать деньгами и властью.

– А что, если она не захочет? – слышу я свой собственный, неуверенный голос.

– Захочет, – уверенно заявляет Алиса. – Я видела, как она на тебя смотрит, когда ты не видишь. Она тебя боится. Но ты ей нравишься. Очень. Просто она слишком правильная, чтобы это показать.

Мой стратегический ум, который неделями выстраивал сложные комбинации, вдруг оказывается посрамлён простой детской логикой. Всё гениальное – просто. Дочь видит суть, которую я замусолил цинизмом и игрой.

– И ещё, – продолжает она, как заправский переговорщик. – Я хочу этим летом приехать к тебе. На все каникулы. И чтобы Маша была там.

Это уже не просьба. Это план. Её план по спасению нас всех. И чёрт побери, он идеален. Лето. Долгие дни. Отсутствие срочных дел (я их создам, если придётся). Алиса – наш связующий мост, наше оправдание для близости. И Мария, оторванная от своего унылого быта, здесь, со мной.

Пари с Игорем внезапно кажется смешным, детским лепетом. Какой-то дурацкий спор на месяц, когда на кону стоит… всё. Настоящее. Возможность иметь это – женщину, которая сводит меня с ума, и дочь, которая смотрит на меня с надеждой.

– Ты всё продумала, – констатирую я.

– Конечно. Я твоя дочь, – она ухмыляется, и в этой ухмылке – вся моя самоуверенность. Победа. Маленькая победа сегодня, и огромная, многоходовая битва, которая маячит впереди.

Я откидываюсь в кресле, закрываю глаза. Образ Марии всплывает передо мной. Не сотрудницы в строгом платье. А женщины на кухне, моющей кружку. Женщины, говорящей по душам с моей дочерью. Женщины, чей острый ум и стальная воля заставляют меня быть лучше. Сильнее. Человечнее.

Женитьба. Семья. Эти слова уже не пугают. Они горят в темноте за закрытыми веками как маяк. Как единственная правильная цель.

Но между мной и этой целью – её брак. Её принципы. И моё же пари, срок которого истекает 23 февраля. Меньше двух месяцев. Я должен выиграть его. Но теперь цель изменилась. Я должен не «разоблачить» её. Я должен завоевать. Так, чтобы у неё не осталось сомнений. Так, чтобы она сама захотела выйти из своей идеальной клетки.

И для этого мне нужно быть не хищником. Не игроком. Мне нужно стать тем, кто ей необходим. Тем, кого она захотела бы назвать своим.

– Ладно, – говорю я, открывая глаза. Алиса смотрит на меня с затаённым дыханием. – Давай попробуем. Но это будет сложно. И ты должна мне помогать.

– Договорились! – её лицо озаряет сияющая улыбка, и она обнимает меня за руку, прижимаясь щекой к плечу.

Я смотрю в иллюминатор на бесконечную темноту и облака. Где-то там, внизу, она. Мария. Она даже не подозревает, что её судьбу только что решили в самолёте на высоте десять тысяч метров. Двое Горностаевых объявили ей войну. Войну за её же собственное счастье.

И мы не отступим. Потому что впервые за долгие годы я знаю точно, чего хочу. И моя дочь хочет того же. А когда Горностаевы чего-то хотят по-настоящему, они этого добиваются. Всегда.

Глава 29. Мария

Тишина в офисе сегодня звучит иначе. Она не пустая, а… настороженная. Кабинет напротив закрыт. Александр в Амстердаме. Два дня. Я проверила это утром, зайдя за отчётом к Эллочке и невольно бросив взгляд на его дверь. Пусто. И странным образом эта пустота отдаётся лёгким эхом в грудной клетке. Глупость.

Спасение – в работе. «Феникс» почти завершён. Осталось отшлифовать финальный отчёт, свести последние цифры. Я погружаюсь в таблицы с болезненным упоением. Здесь всё логично, предсказуемо, подчинено правилам. Здесь нет места внезапным шишкам на лбу и холодному равнодушию в ответ на панику.

Дверь приоткрывается. Игорь Владимирович.

– Мария, можно? – его голос мягкий, как всегда.

– Конечно, Игорь Владимирович, проходите.

Он входит, но не садится. Стоит у моего стола, и на его лице – искреннее беспокойство.

– Как ваш сын? Вы успели к врачу?

Тепло разливается внутри от этого простого вопроса. Кто-то помнил. Кто-то переживает.

– Спасибо, что спросили. Отвезла, сделали рентген, – говорю я, откладывая ручку. – Сотрясения, к счастью, нет. Но врач на что-то там смотрел… сказал, есть незначительное смещение срединных структур. Вроде как причин для паники нет, но велели наблюдать. Если будут жалобы – на КТ.

Я произношу эти странные, пугающие слова и сама чувствую, как внутри всё сжимается. Это мой ребёнок. Его мозг. Любая «незначительность» кажется вселенской катастрофой.

Игорь хмурится, его доброе лицо становится серьёзным.

– Это нужно держать на контроле. Мария, если что, если понадобится консультация или помощь с обследованием, вы только скажите. У меня есть знакомые хорошие неврологи. Не стесняйтесь.

Его предложение не звучит как пустая формальность. В его глазах читается реальная готовность помочь. Это больше, чем начальник. Это… друг.

– Спасибо вам огромное, – говорю я, и голос слегка дрожит. – Очень вас благодарю.

– Не за что. Здоровье детей – это святое, – он кладёт на стол папку. – Документы по «Фениксу», просмотрите, когда будет время. И… не перетруждайтесь сегодня. Вы и так герой.

Он уходит, оставляя после себя шлейф спокойствия и поддержки. И контраст с утренней сценой дома бьёт с новой силой. Игорь, практически чужой человек, проявил больше участия, чем отец моего ребёнка.

Весь день я ждала. Хотя и запрещала себе это. Ждала звонка или хотя бы сообщения от Димы. Хоть какого-то: «Ну что там?». Тишина. Абсолютная. Как будто у него в мире не существует ни травмированного сына, ни жены, которая таскала этого сына по врачам. Или я излишне паникую?

Когда я уже почти смирилась с этой гнетущей тишиной, телефон на столе завибрировал. Сообщение в Telegram.

Сердце на мгновение замирает. Но это не Дима.

Горностаев: Приземлились, Алиса передает привет. Как Саша? Врач что сказал?

Я смотрю на эти строки. Простые. Деловые, почти. Но в них – внимание. Он, находясь в другой стране, откуда-то узнал о моей проблеме с сыном и сразу после прилёта нашёл секунду, чтобы спросить. Не из вежливости. Из… беспокойства. Его беспокойства о моём сыне.

Тёплая волна благодарности смешивается с горькой, едкой обидой на мужа.

Я долго смотрю на сообщение. Потом печатаю ответ. Коротко, по делу, как он.

«Сотрясения нет. Вроде всё в порядке. Спасибо за заботу».

Иду к кулеру налить стакан прохладной воды. Возвращаюсь через пять минут – на моём столе царит хаос. Папка с оригинальными, ещё не оцифрованными договорами по «Фениксу» (те самые, что мне вручил Игорь) валяется раскрытой, а поверх неё разлита целая чашка остывшего, липкого капучино. Коричневая лужа медленно расползается по ключевым страницам, смазывая чернила подписей и печатей.

Волна ярости подкатывает к горлу. Это не случайность. Чашка стояла далеко от папки. Кто-то явно задел её «нечаянно». В открытом пространстве никого, кроме Эллочки, которая усердно что-то печатает у своего стола, бросив на меня быстрый, невинный взгляд из-под наращенных ресниц.

– Элеонора, вы не видели, кто это сделал? – спрашиваю я ровным, холодным тоном.

– Ой, Мария Сергеевна, какая жалость! – она прикладывает руку к щеке с преувеличенным сочувствием. – Наверное, уборщица задела, когда протирала пыль. Или сквозняком. У нас тут такие сквозняки с утра!

Её голос сладок, но в глазах – торжествующая искорка. Она пользуется отсутствием Александра. Он бы такое не потерпел, тем более с важными документами.

Я ничего не отвечаю. Молча беру бумажные полотенца и начинаю промокать страницы. Каждая смазанная подпись – это потенциальные часы работы по восстановлению, звонки контрагентам, объяснения. А главное – это удар по моей репутации. «Не может даже документы в порядке держать».

Я чувствую её взгляд у себя за спиной. Ждёт истерики? Жалоб? Не дождётся.

Собрав промокшие листы, я прохожу мимо её стола и останавливаюсь.

– Спасибо за информацию про сквозняк, Элеонора. Обязательно напишу служебную записку насчёт установки доводчиков на все двери и укрепления рам. Чтобы больше ничьи документы не пострадали. Александр Валентинович, я уверена, идею оценит – он за порядок.

Произношу это абсолютно серьёзно. Её ухмылка сползает с лица. Она не ожидала такого хода. Теперь её пакость может обернуться для неё же лишней работой и пристальным вниманием со стороны вернувшегося шефа.

Я возвращаюсь к своему столу с испорченными документами. Да, придётся засидеться. Да, это проблема. Но это – конкретная, осязаемая проблема, которую можно решить. В отличие от пустоты в собственном доме и той странной, сладкой тяжести в груди, которая осталась после сообщения из Амстердама.

Я открываю сканер. Буду оцифровывать то, что ещё можно спасти. Работа. Она меня не подведёт. В отличие от некоторых людей.

Глава 30. Александр

Проект «Феникс» закрыт. Подписано. Деньги потекут в нужное русло. Игорь доволен, хлопает меня по плечу, говорит что-то про гениальное решение доверить это ей. Я киваю, не слушая. Победа не приносит кайфа. Она лишь расчищает пространство для главного.

Пари висит на стене календаря жирной, дурацкой датой – 23 февраля. Осталось меньше месяца. Раньше это был дедлайн, чтобы доказать Игорю, что он ошибается. Теперь это просто дата. Я уже всё доказал себе. Она не «как все». Она – другая. Единственная, кто не сломалась, не прогнулась, не заискивала.

Мне нужно видеть её. Не только для отчета. Мне нужно смотреть ей в глаза, когда задам вопрос, который крутится в голове с того момента, как я отправил ей сообщение про Алису и получил ответ про «смещение структур». С тех пор, как понял, что её «идеальная семья» – это дырявая лодка, в которой она одна тянет весла, а её капитан спит на берегу.

Вызываю её к себе. Формально – для подведения итогов по «Фениксу». Она приходит с планшетом, готовая к разговору о цифрах. Садится, спина прямая, взгляд деловой. Красивая. Умная. Неприступная. Та самая, которая нужна мне. Не для постели – хотя и это отчаянно хочется. Для всего. Для жизни, которую выстроил в воображении за время этого полёта в Амстердам и обратно.

– Отчёт принят, – начинаю я, отодвигая стопку бумаг в сторону. Жест должен быть ясным: всё это – ерунда. – Работа сделана блестяще. Поздравляю.

– Спасибо, – кивает она. Ждёт «но». Ждёт подвоха. Привыкла.

– Премия будет существенная, – продолжаю я, глядя не на бумаги, а на неё. На её руки, сжатые на коленях. На губы, поджатые в тонкую ниточку. – Вы её заслужили.

– Я просто делала свою работу.

– Вот об этом и поговорим. О работе. – Я откидываюсь в кресле, смотрю прямо на неё. Ловлю её взгляд и не отпускаю. – Мария, зачем вы здесь?

Она моргает, слегка теряется. Не ожидала такого поворота.

– Я… помощник финансового директора. Я выполняю…

– Не должностную инструкцию, – обрываю я. Голос звучит тише, но твёрже. – Вы. Зачем вы здесь? В этой компании, на этой работе, которая выжимает из вас все соки, отнимает силы, которые вы могли бы тратить на свою… – делаю паузу, давая слову прозвучать с нужной, ядовитой интонацией, – идеальную семью?

Я вижу, как по её лицу пробегает тень. Не злости. Боли. Я попал в цель. В самую точку её фальшивого благополучия. Её идеальная семья – это тот щит, за который она всегда пряталась. Пора его разбить.

– У меня всё в порядке с семьёй, – говорит она, но в голосе уже нет прежней железной уверенности. Есть усталое, заученное повторение мантры.

– Всё в порядке? – переспрашиваю я, не отводя глаз. – Тогда почему, когда у вашего сына шишка на полголовы и смещение каких-то там структур в мозге, вам приходится отпрашиваться у Игоря, а не говорить: «Дорогой, отвези сына к врачу»?

Она бледнеет. Её пальцы впиваются в колени. Я перешёл грань. Вторгся на запретную территорию. Мне плевать.

– Это не ваше дело, – выдавливает она сквозь зубы. В её голубых глазах вспыхивает огонь. Не смущения, а ярости. Отлично. Лучше ярость, чем ледяная вежливость.

– Сделал своим делом, – парирую я. – Вы – мой ценный актив. Ваше состояние влияет на эффективность. А ваше состояние, Полянская, говорит мне, что вы загнаны в угол. Что вы тратите себя на то, что не стоит этой траты. Так зачем вы здесь? Чтобы доказать что-то свёкру и мужу? Чтобы заработать на круассаны? Или потому, что здесь, за этим столом, вы наконец-то чувствуете себя живой?

Она вскакивает. Её сдержанность треснула.

– Вы не имеете права!

– Имею! – мой голос звучит громко, властно, перекрывая её. Я тоже встаю, опираясь ладонями о стол. Мы стоим друг напротив друга, разделённые лишь шириной столешницы. Два хищника, сорвавших маски. – Потому что я вижу, на что вы способны. И мне отвратительно смотреть, как вы тратите себя на равнодушие того, кто не в состоянии вас оценить.

Я сказал это. Прямо. Жестоко. Искренне.

Она замирает, словно я её ударил. Дыхание её сбилось. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых мелькает шок, стыд, унижение и… странное, дикое облегчение. Кто-то наконец назвал вещи своими именами. Кто-то увидел.

– Вы… вы ничего не понимаете, – шепчет она, но в шепоте уже нет силы.

– Понимаю, – говорю я тише, снижая накал, но не отступая. – Понимаю, что такое тратить жизнь не на то. Понимаю, что такое проиграть. Я проиграл семью. Вы проигрываете себя в своей. Зачем?

Это уже не допрос. Это вопрос. От мужчины к женщине. От того, кто сломался и собрался заново, к той, кто ещё ломается внутри.

Она молчит, глотая воздух. Глаза блестят. Она не позволит себе заплакать здесь. Не передо мной. Её гордость сильнее.

– Я здесь, потому что мне это нравится, – наконец говорит она, выпрямляясь. Собирая осколки своего достоинства. – Мне нравится чувствовать, что я что-то решаю. Что от меня что-то зависит. Что я не просто… функциональное приложение к чьей-то жизни.

– Вот и ответ, – киваю я, чувствуя дикое, первобытное удовлетворение. Она сказала правду. Мне. – Так и должно быть. Вы рождены не для того, чтобы быть приложением.

Мы стоим в тишине. Напряжение между нами не спало. Оно переплавилось во что-то иное. Густое, тяжёлое, невероятно сексуальное. Она призналась в слабости. Я обнажил свою заинтересованность. Игра в кошки-мышки закончилась. Началось что-то настоящее.

– Всё, – говорю я, отводя взгляд первым, давая ей передышку. – Итоги подвели. Можете быть свободны.

Она медленно берёт свой планшет, не сводя с меня глаз. Потом кивает, разворачивается и идёт к двери. У самой двери оборачивается.

– Александр Валентинович?

– Да?

– Спасибо. За… оценку моей работы.

Она уходит. Я остаюсь один. В кабинете пахнет её духами и нашей общей, выплеснутой наружу яростью и правдой.

Пари? К чёрту пари. Я получил сегодня нечто большее. Я получил её истину. И теперь знаю точно: её «идеальная семья» – карточный домик. Осталось дождаться, когда его сдует. И быть рядом, чтобы предложить ей настоящую крепость. Мою.

До 23 февраля осталось три недели. Но мой личный отсчёт начался сегодня. Отсчёт до того момента, когда она перестанет быть Полянской. И станет моей.

Глава 31. Мария

Просыпаюсь от топота маленьких ног и сдавленного шепота за дверью. Ещё не открываю глаза, а губы уже растягиваются в улыбку. Они помнят.

– Мамочка, с днём рождения! – хором врываются в спальню Саша и Настя, запрыгивая на кровать. В руках у них – рисунки, открытка-аппликация и горшок с гиацинтом, который они явно поливали слишком усердно – земля сырая, пахнет весной и детской любовью.

– Самый красивый цветок для самой красивой мамы! – декларирует Сашка, тыча пальцем в голубые соцветия.

– Мы с бабушкой выбирали, – важно добавляет Настюшка, осторожно ставя горшок на тумбочку.

Целую их, вдыхаю этот утренний, счастливый хаос. Это и есть настоящее. Единственное, что не обманывает.

На кухне Дима допивает кофе, уткнувшись в новости на планшете. Поднимает взгляд.

– Поздравляю, – говорит будничным, ровным тоном, каким сообщает о погоде. Ни тени тепла. Десять лет – срок, чтобы привыкнуть. Я привыкла. К отсутствию подарков, к отсутствию хотя бы попытки сделать этот день особенным.

– Спасибо, – отвечаю я так же буднично.

– Кстати, сегодня задержусь. Делегация. Надо встретить, – так же буднично извещает он меня. – Ты же с Андреем договорилась, как всегда? Я уже попросил твою маму, она заберёт детей к себе с ночёвкой.

Всё продумал. Это вместо подарка.

– Хорошо.

Выхожу из подъезда, пытаясь поймать ритм предстоящего дня. Вижу Андрея*, моего верного друга детства. В форме подполковника, такой важный, такой большой и такой… родной. Он всегда был для меня опорой. Больше чем просто другом и одноклассником – моим братом, частичкой меня.

Стоит, прислонившись к своему внедорожнику, и в руках у него – два букета. Огромный, роскошный букет алых роз. И маленький, трогательный букетик цикламенов.

– С днём рождения, Машка! – делает шаг ко мне, и его лицо озаряется той самой мальчишеской, беззаветной улыбкой, которая не менялась с детства.

Цикламены – это ритуал с первого дня рождения, когда он подарил их мне на шесть лет. За двадцать четыре года он его ни разу не нарушил.

Смеюсь, обнимаю его за шею, чувствуя грубую ткань формы и знакомый, надёжный запах. На секунду мир перестаёт давить. Есть другая жизнь. Чистая, как этот зимний воздух и хрупкие фиолетовые лепестки.

– Спасибо, Андрюш!

– Садись, довезу до работы, – он открывает мне дверь. – Потом отлучусь по делам, я на два дня, завтра назад. Но к шести буду у твоего офиса. Отметим, как всегда? Столик я забронировал.

И я благодарна за это недолгое возвращение в детство и юность, за его надежность, стабильность и предсказуемость. За тепло, которое сейчас разливается в моей груди от его визита. За то, что он у меня есть – верный, чуткий и всепонимающий друг.

Мы едем, и разговор льётся легко, перескакивая с темы на тему.

– Как Даша? – спрашиваю я с неподдельным интересом. Знаю, скольких усилий им стоило выстроить свои отношения.

– Всё отлично, Маш. Дашка передавала тебе привет. Очень хотела приехать со мной в Москву, но… – Андрей замолкает, и в его паузе читается что-то большее, чем просто «но».

Я резко поворачиваюсь к нему:

– Андрей, что случилось? Вы же всё решили для себя, через столько всего прошли… – во мне просыпается тревога.

– Да нет, Маша, – он смеётся, и напряжение мгновенно тает. – Просто я чуть не выдал её тайну.

– Ну уж говори, чудо ты моё! У меня сердце в пятки чуть не ушло от твоей загадочности, – смеюсь я, подхватывая его облегчение.

– Она… беременна. Третий месяц, – он произносит это просто, и его лицо озаряется такой тихой, абсолютной радостью, что у меня захватывает дух.

Мне дико хочется прыгнуть ему на шею – они так заслужили это счастье! Сдерживаю порыв – за рулем всё-таки, лишь чмокаю его в идеально выбритую щёку.

– Андрей, как же я за вас рада! Почему молчали? Даша мне по телефону ни намёка! – в голосе проскальзывает наигранная обида. Настоящего чувства в ней нет, только переполняющая меня волна тепла за них.

– Да Дашка, ты же её знаешь. Ты и сама такая же, – улыбается он. – Мне-то о своём Сашке сказала, когда скрывать уже было невозможно. Только ты меня не выдавай, ладно? Она сама не может дождаться, чтобы всем сообщить. Ты у неё первая в списке.

– Сын? Дочь? Имена придумали? – засыпаю его вопросами, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. Он – моя тихая гавань, нерушимое основание, тот, кто был рядом в самые горькие дни моей юности.

– А вот не скажу! – снова загадочно отвечает мой друг. – Приедешь к нам в отпуск – и узнаешь. Не тянет на родину?

– Даже не знаю, Андрей, – в голосе сама собой появляется ностальгическая нотка. – Я привыкла здесь. Маму забрала, квартиру ей тут купили. Папы… папы уже нет, ты знаешь…

Андрей кладёт свою большую, тёплую руку поверх моей, слегка сжимает. Слова здесь лишние.

– Как Мелихов? Видитесь? – спрашивает он после паузы.

– Редко, но бывает. Он же у нас теперь парень серьёзный – дипломат. Куда уж до простых смертных опускаться, – отшучиваюсь я. Андрей знает, что это просто шутка. Александр Мелихов, моя первая любовь, которую он когда-то принял как данность, так и остался тем самым Сашкой из школьной юности. Сердце по привычке сжимается при воспоминании о той поре. Нет. Всё давно ушло. В параллельный мир, где нас, сегодняшних, нет. Значит, так и должно было случиться.

– Маша у него уже большая, – продолжаю. – Она всего на полгода старше моего Сашки, но девочки… они так быстро вырастают. Разница очень заметна.

Снова наступает тишина, комфортная и полная понимания.

– О! – неожиданно восклицает Андрей. – А что я тебе про Макса расскажу… – начинает он с интригующей интонацией.

Но мы уже подъезжаем к моему офису.

– Спасибо, Андрей. За всё, – говорю я, вылезая из машины. – Вечером мне всё расскажешь. Всё, всё, всё!

– Похоже, и правда до утра с тобой болтать будем, – смеётся он. – Давай, Мария, до встречи. С днём рождения!

Я машу рукой отъезжающей машине. На душе тепло, уютно и по-праздничному светло. И… чуть-чуть грустно. От этого сладкого привкуса прошлого, которое навсегда осталось частью меня.

На работе – суета. Коллеги, торт, шампанское в обеденный перерыв. Игорь Владимирович вручает конверт с премией и изящный букет белых орхидей.

– С юбилеем, Мария. Тридцать – прекрасный возраст для новых вершин, – его взгляд тёплый, уважительный, с нотками мужского интереса. Тепло и приятно.

А потом подходит Горностаев. Без улыбки, с привычной сдержанной напряжённостью во взгляде.

– Поздравляю, – говорит он и протягивает не цветы, а что-то похожее на книгу в бархатном мешочке. Беру в руки, достаю из мешочка. Альбом для эскизов в темно-коричневом кожаном переплете... Почти такой же, какой дарил мне отец на пятнадцатилетие!

– Это... невероятно, – выдыхаю я, потому что это, действительно, удивительное совпадение, вернувшее меня на минуту в прошлое. В таком же альбоме пятнадцать лет назад я рисовала свою первую любовь…

– Показалось, это в вашем духе, – говорит он, и в его карих глазах мелькает что-то, похожее на удовлетворение от точного попадания. – Чтобы не скучали с цифрами и помнили про людей, чьи чувства вам так мастерски удается отражать в зарисовках.

– Спасибо, – говорю я, прижимая книгу к груди. – Это лучший подарок.

Он кидает, поворачивается и уходит, оставив меня наедине с гулким сердцебиением и напоминанием о юности в руках. И странным ощущением нереальности происходящего: почти тот же альбом, то же имя, вызывающее у меня смесь острых и непонятных чувств. Предупреждение «сверху»? Мистика какая-то.

Ну, Машка! С днем рождения! Ты теперь еще и в знаки верить начнешь?

_____________________________

*Кто такой Андрей и почему он так важен для Марии – в книге Пари вслепую

https://litnet.com/shrt/tb1L