Текст книги "Встречное пари (СИ)"
Автор книги: Татьяна Никольская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Глава 19. Александр
Ад. Настоящий, пахнущий дешёвым шампанским и фальшивыми улыбками ад. Я стою у дверей этого проклятого банкетного зала и чувствую, как каждый нервный узел в теле натянут до предела. Самолёт ждёт через два часа. В голове – каша из злости на бывшую, страха за Алису и яростного желания быть уже там, а не здесь. Игорь прав, нужно показать лицо. Чтобы никто не подумал, что что-то не под контролем. Особенно когда всё летит к чёрту.
Я толкаю дверь. Грохот музыки и смеха бьёт в уши. Мерцающий свет, блёстки, дурацкие бумажные серпантины. Стадо разодетых обезьян празднует конец года. Моё настроение – ниже плинтуса.
Глаза машинально скользят по залу, отмечая знакомые лица, оценивая обстановку. И тут взгляд натыкается на… на неё. И замирает.
Полянская.
Но это не Полянская. Это какая-то другая. Её не узнать. Она в синем. Цвета тёмной, глубокой воды. Платье облегает её, чертовски скромно и чертовски откровенно одновременно. Оно открывает плечи – хрупкие, почти девичьи. А волосы… Боже, эти волосы. Она распустила их. Длинные, волнистые, русые волосы, которые я видел только туго стянутыми в этот её строгий пучок. Они водопадом спадают по её спине, живые, блестящие, наверняка пахнущие чем-то… не офисным, а чем-то диким и сладким.
Я ловлю её взгляд. Вижу, как её глаза, эти огромные голубые лужицы, расширяются от удивления. В них нет страха. Есть… удивление. Будто она и сама не ожидала, что предстанет передо мной в таком виде. И этот её растерянный, чистый взгляд бьёт по мне сильнее любой дерзости. Я киваю – себе, Игорю, чёрту лысому – лишь бы отвести глаза, пока не сделал чего-то глупого.
Она светится изнутри. Спокойной, уверенной в себе красотой, о которой даже не подозревает. И это сводит с ума.
Желанна. До боли. До спазма внизу живота. Такая простая, такая сложная мысль вонзается в мозг, как шип. Я хочу её. Физически, прямо сейчас, прижать к этой стене, впутать руки в эти чёртовы волосы, заставить эту спокойную улыбку смениться чем-то другим.
Игорь, как тень, появляется рядом.
– Пришёл. Молодец. Хоть на полчаса.
– Полчаса в этом цирке – пожизненный срок, – цежу я, не отрывая взгляда от неё. Она снова отвернулась, её сейчас ведёт в какой-то дурацкий танец очередной ухажёр.
– Она сегодня хороша, – констатирует Игорь, проследив за моим взглядом, и в его голосе слышится одобрение. Как… ценителя.
– Хороша? – я фыркаю, наливая себе виски. Рука чуть дрожит. От ярости. От желания. – Она, как и все, Игорь. Просто пока не поняла, какую цену может запросить. Посмотри на них, – я киваю в сторону её поклонников. – Она уже ловит кайф от внимания. Дай ей месяц – будет требовать повышения, личного секретаря и тебя в придачу. Порядочных женщин не существует в природе, они уже давно вымерли. Нужен лишь правильный подход, чтобы снять с них эту маску порядочности.
Я говорю это с таким циничным презрением, будто верю каждому слову. Но внутри что-то кричит, что это не так. Что она – другая. Что её спокойствие – не маска, а суть. И это бесит ещё больше.
Игорь смотрит на меня с тем своим спокойным, всё понимающим видом.
– Не соглашусь. Она не такая. И ты это сам видишь.
– Вижу, что ты позволил своей протеже слишком много вольностей, – огрызаюсь я. – И она начинает забываться. Смотри, как кружится. Думает, что вписалась.
– Она и вписалась, – пожимает плечами Игорь. – И, кажется, нравится это не только тебе.
Последняя фраза – как красная тряпка. Я вижу, что вокруг неё вертится не один ухажёр. Их несколько. Они смотрят на неё голодными глазами. Подносят бокалы. Приглашают танцевать. И она улыбается. Вежливо, но улыбается. Моя собственность. Та, на которую я набросил пиджак. Которая пахнет молоком и детскими рисунками. И они смеют смотреть на неё с таким… аппетитом.
Ревность. Горячая, слепая, иррациональная злость подкатывает к горлу. Она моя. Моя проблема. Моя игрушка. Моя… пока ещё никто. Но они не имеют права.
Я поворачиваюсь к Игорю, и слова вылетают сами, рождённые этой гремучей смесью ревности, желания и злости:
– Пари. Она такая же, как все. Дай мне пару месяцев. На… разоблачение. Чтобы она сама показала, что её «порядочность» стоит не больше, чем у Эллочки.
Глаза Игоря за стеклами очков сужаются.
– И что будет ставкой?
– Твоя ложа в Большом на весь сезон против моего «Гелендвагена» в гараже. – Я выдумываю на ходу. Мне не нужна его ложа. Мне нужно разрешение. Официальный предлог, чтобы приблизиться, давить, сломать эту её невыносимую невинность.
– Жестоко, – качает головой Игорь, но в его взгляде – азарт. Он любит наши споры. – Но ты проиграешь.
– Посмотрим, – говорю я, и в этот момент она освобождается от очередного кавалера.
Я не думаю. Иду прямо к ней. Музыка сменилась на медленную. Идеально.
Она видит моё приближение, замирает. В её глазах – целая буря. Предчувствие. Страх. И что-то ещё… ожидание?
– Танцуете? – спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло от сдерживаемой бури внутри.
Она кивает, не в силах вымолвить слово.
Я беру её руку. Её пальцы – холодные, тонкие. Я кладу свою другую руку ей на талию. Через тонкую ткань платья чувствую тепло её кожи, изгиб тела. Она втягивает воздух. Её тело на мгновение напрягается, а потом… обмякает. Сдаётся. Не полностью, но достаточно, чтобы я почувствовал её вес, её близость.
Мы начинаем двигаться. Она следует за моими шагами легко, инстинктивно. Её запах – теперь смесь духов, шампанского и чего-то неуловимо её – бьёт в голову. Животная страсть, грубая, неотфильтрованная, закипает в крови. Хочется притянуть её ближе, настолько близко, чтобы стереть любую дистанцию. Чтобы она почувствовала, что происходит со мной. Чтобы её спокойствие, наконец, дало трещину.
Она поднимает на меня глаза. Говорит что-то про Алису, про сочувствие. Её голос дрожит. Она пытается быть человечной, пока я внутри превращаюсь в зверя, который хочет только одного.
Я смотрю на её губы. На тот пульс, что бьётся у неё в тонкой шейке. Она желанна. Беспомощно, отчаянно желанна. И эта мысль сводит с ума.
– Вы сегодня… неожиданны, – выдавливаю я.
– В хорошем смысле? – она пытается улыбнуться, и эта попытка такая уязвимая, что больно смотреть.
– В самом что ни на есть. Очень.
Музыка затихает. Рука на её талии не хочет отпускать. Мне нужно уезжать. К дочери. К реальной катастрофе. Но здесь, в этом зале, сейчас – своя катастрофа. И я её главный заложник.
Я отпускаю её. Чувствую, как она слегка пошатывается. Отдаляюсь, пока ещё могу это сделать. Пока не схватил её и не унёс отсюда, к чёрту все самолёты и все правила.
– Мне пора. Спасибо за танец.
Я разворачиваюсь и ухожу. Не оглядываясь. Потому что если оглянусь – увижу её синее платье, её распущенные волосы, её глаза, полные вопроса. И тогда, возможно, не уеду никуда.
В лифте я бью кулаком по зеркальной стене. Тупо, один раз. Боль проясняет мысли.
Пари заключено. Два месяца. У меня есть два месяца, чтобы доказать Игорю, что он не прав. Чтобы доказать ей, кто здесь хозяин. И чтобы, наконец, снять с неё этот чёртов синий шёлк и узнать, какая она на самом деле под ним.
Желанна. Моя. И скоро она это поймёт.
Глава 20. Александр
Самолёт приземляется в Шереметьево с глухим ударом шасси о бетон. Моя добыча спит в кресле рядом, наушники сползли на шею. Алиса. Четырнадцать лет, тонны чёрной туши на ресницах и выражение вечной обиды на весь мир даже во сне. Я её вырвал. На десять дней рождественских каникул. Бывшая упиралась, визжала про график и стабильность, но дочь сама упросила. «Хочу к папе. Соскучилась». Первый раз за три года.
Триумф? Да, чёрт возьми. Сладкий, острый, как лезвие. Но сейчас, глядя на её хрупкие ключицы, выпирающие из слишком большого худи, чувствую только тяжёлую, свинцовую растерянность. Что я буду с ней делать эти десять дней? Мой мир – это переговоры, цифры, сталь и стекло офиса, резкие команды и тишина личного пространства. Её мир… Я его не знаю. Он состоит из тиктоков, мрачной музыки, колючего молчания и внезапных, как летний ливень, слёз.
Она просыпается, когда стюардесса объявляет о прибытии. Смотрит в иллюминатор на серое, заснеженное поле, и в её карих – моих – глазах мелькает что-то похожее на интерес. Или на облегчение.
– Приехали, принцесса, – говорю я, стараясь, чтобы голос не выдал никакой неуверенности. – Добро пожаловать в ад.
– Амстердам уже позади, – бросает она, отстёгивая ремень. Цинизм. Прямо в отца. Не могу не усмехнуться.
В офисе я появляюсь с ней в полдень. Веду под локоть, как заложницу, но на самом деле она тащит меня за собой, разглядывая всё с видом королевы, инспектирующей захолустную тюрьму.
– Всем внимание, – мой голос режет утреннюю рабочую тишину открытого пространства. Все головы поворачиваются. Вижу спектр эмоций: любопытство, умиление, страх. – Знакомьтесь. Алиса. Мой персональный апокалипсис на ближайшие десять дней. Просьба ценные вещи не оставлять на виду, огнеопасные смеси прятать, а в случае её приближения – сохранять спокойствие и не делать резких движений.
Сотрудники смеются нервно. Алиса строит гримасу, но в уголке рта – зарождающаяся улыбка. Ей нравится быть стихийным бедствием. Нравится моё предупреждение, как знак её власти.
– Пойдём, покажу, где мой кабинет. Там есть диван, интернет и мини-бар с водой. Попробуй там не сойти с ума от скуки.
Веду её по коридору. Она шаркает огромными ботами, её взгляд скользит по стенам, лицам, дверям с табличками. Оценивающе. Хищнически. Всё в ней от меня. И это пугает больше всего.
Из переговорной выходит Полянская.
В строгом платье цвета тёмного хаки, волосы в той самой проклятой укладке, что сводит с ума – собранные, но с выбивающимися прядями. В руках папка и чашка с паром. Она замирает, увидев нас. Её взгляд – сначала на меня, быстрый, деловой, затем переходит на Алису. Мгновенная, профессиональная оценка ситуации: начальник, подросток, требуется вежливость.
Я вижу, как в её голубых глазах зажигается тот самый огонёк – не служебный, а человеческий, живой. Любопытство. Она кивает мне: «Александр Валентинович». И улыбается Алисе. Не той слащавой улыбкой, которой взрослые обычно травят детей, а лёгкой, почти незаметной. Как равной.
Алиса останавливается как вкопанная. Осматривает Марию с ног до головы. Я чувствую, как внутри всё сжимается в предчувствии.
И моя дочь, мое кровное отражение, выдаёт на чистую воду все мои тайные мысли голосом, звонким и совершенно бесстыдным:
– О, пап. А это твоя новая? – Она обводит Марию медленным, изучающим взглядом. – Строгая. Но симпатичная. Мне нравится.
Время останавливается. Воздух вытягивается из лёгких. Я вижу, как у Марии слегка приподнимаются брови. Ни тени смущения. Только лёгкая, едва уловимая искра иронии в глубине взгляда, которая говорит яснее любых слов: «Ну что, попался, хищник?»
Ярость. Белая, обжигающая ярость поднимается во мне волной. К этому ребёнку. К её наглости. К ней – за это мгновенное, всепонимающее спокойствие. И к себе – за то, что покраснел. Чёрт возьми, я, Александр Горностаев, покраснел как мальчишка.
– Алиса! – мой голос звучит как хлопок бича, резко, слишком громко для коридора. Несколько сотрудников в отдалении замирают. – Это Мария Сергеевна Полянская, помощник финансового директора. А не «новая» из моего несуществующего каталога.
– Приятно познакомиться, Алиса, – говорит Мария, и её голос ровный, тёплый, как будто ничего не случилось. Она протягивает руку моей дочери для рукопожатия. Как со взрослой. – У тебя очень… проницательный взгляд.
Алиса, ошарашенная таким обращением, машинально пожимает ей руку. Смотрит на меня, потом снова на Марию. В её глазах – азарт. Она почуяла игру.
– Тоже приятно, – бормочет она, уже не такая уверенная. – Вы тут… давно работаете?
– Не так давно. Но уже успела оценить локальный климат, – отвечает Мария, и её взгляд на долю секунды скользит по мне. «Климат». Да. Ураганы и штормы. Она это про меня.
– Алиса, идём, – пресекаю я этот опасный диалог. Мне нужно восстановить контроль. Над ситуацией. Над дочерью. Над этой… женщиной, которая одним взглядом способна поставить меня в дурацкое положение.
– Была рада, – кивает Мария и делает шаг в сторону, пропуская нас. Но я ловлю её взгляд. Ирония не исчезла. Она теперь приправлена лёгкой, ядовитой победой. Она видела мою слабость. Видела, как я опешил. И это для меня невыносимо.
В кабинете я закрываю дверь и оборачиваюсь к дочери. Она уже плюхается на диван, достаёт телефон.
– Ты что, вообще не думаешь, что говоришь? – шиплю я, стараясь не кричать.
– А что? – она смотрит на меня с вызовом. – Она же красивая. И ты на неё смотрел не как на сотрудника. Я не слепая.
Вот ведь чёртово отражение. Бьёт точно в цель.
– Я на неё смотрю как на ценного и раздражающего сотрудника, – поправляю я, наливая себе воды. Рука чуть дрожит. – И твои комментарии неуместны.
– Ладно-ладно, не кипятись, – отмахивается она, утыкаясь в экран. Но через секунду добавляет, уже не глядя на меня: – Она классная, кстати. Не то, что твои обычные… пластиковые куклы.
Последнюю фразу она бросает так, будто это очевидный факт. И для неё, пожалуй, так и есть. У неё нюх на фальшь, выработанный годами жизни между двумя враждующими фронтами. И она только что признала в Марии что-то… настоящее.
Я отхожу к окну, смотрю на снег, кружащий за стеклом. Ярость медленно оседает, оставляя после себя странную, колючую опустошённость. И ещё одно чувство – острое, животное, назойливое. Желание. Не просто обладать. Доказать. Сломать это её ледяное спокойствие. Заставить ту иронию в её глазах смениться на что-то другое. На страсть. На страх. На что угодно. Чтобы она перестала быть наблюдателем в моей жизни и стала участником. Чтобы она поняла, кто здесь задаёт правила.
Но для этого нужно сначала перестать краснеть от комментариев собственной дочери. Чёрт побери!
Алиса нарушает тишину, не отрываясь от телефона:
– Пап, а она замужем?
Поворачиваюсь к ней. Она смотрит на меня теперь с откровенным любопытством.
– Да. Замужем. Двое детей, – отвечаю я сухо. Факт, который меня бесит с самого начала. Этот идеальный фасад её жизни.
– Оу, – Алиса делает преувеличенно-разочарованное лицо. – Пф. Скукота. Значит, ты не сможешь на ней жениться.
Она произносит это так легко, как будто говорит о смене времени года. А у меня в груди что-то резко сжимается. От её простоты. От её детской уверенности, что если папа чего-то захочет, то это будет его. И от осознания того, что это «хочет» внутри меня уже не просто азарт игры или физическое влечение. Оно обрастает плотью. Становится сложным. Опасным.
– Закрой TikTok и иди изучай меню, – обрываю я её. – Решай, где будем ужинать. Если, конечно, не решишь, что скучно и пластиково.
Она фыркает, но начинает листать. Я снова смотрю в окно, но уже не вижу снега. Я вижу Марию. С её ироничным взглядом и стальной хваткой на мою дочь. С её «идеальным» замужеством, которое я поклялся Игорю разоблачить.
Пари. Срок – до 23 февраля. Цель – доказать, что она «как все». Сейчас, глядя на лицо своей дочери, которая уже через пять минут признала в ней «классную», я чувствую первое сомнение. Не в ней. В себе. Смогу ли я играть в эту игру, когда ставки стали… другими?
Но отступать – не в моих правилах. Охота объявлена. И зверь очередной раз показал, насколько он умён. Что ж. Интересно, как она будет уворачиваться, когда я перестану церемониться.
Поворачиваюсь к Алисе.
– Знаешь что? Забудь про меню. Пойдём завтракать. В кафе на первом этаже.
Мне нужно увидеть её снова. Сейчас. Чтобы стереть эту её победоносную усмешку из памяти. Чтобы напомнить ей и себе, кто здесь главный хищник.
Хотя, глядя на свою дочь, которая поднимается с дивана с внезапным интересом в глазах, я понимаю – в этой стае появился новый, непредсказуемый игрок. И правила игры только что серьёзно усложнились.
Глава 21. Мария
Утро после вторжения. Последний рабочий день перед Новым годом. В офисе витает ощущение лёгкого послепраздничного похмелья, только не от шампанского позавчерашнего корпоратива, а от остатков вчерашнего детского энергетика, которым, кажется, пропитаны стены. Все ходят чуть тише, перешёптываются. «Горностаев-младшая» стала главной темой дня.
Я задерживаюсь у кофемашины, наблюдая за Эллочкой, которая с озабоченным видом вытирает уже сияющую поверхность стола у секретариата. Наверное, боится, что подростковая немытоподобность оставит пятна на её идеальном мире. Мне почти её жаль.
Мне нужно забрать отчёт из переговорки «Берлин». Открываю дверь и замираю на пороге.
Внутри, закинув ноги в массивных ботах на полированный стол, сидит Алиса, уткнувшись в телефон. Вся её поза кричит о тотальной, пресыщенной миром скуке. На столе перед ней – пустой стакан из-под сока, оставшийся, видимо, с утра.
– Привет, – говорю я, входя и закрывая дверь. – Здесь твой личный штаб?
Она медленно отрывает взгляд от экрана. Карие глаза, точная копия отцовских, но без того слоя циничной брони. Только вызов и желание уколоть.
– Это папино царство. Значит, и моё. А вы кто такая? Охранник? – голос плоский, нарочито грубый.
Вчерашняя «симпатичная» куда-то испарилась. Сегодня я – часть вражеского ландшафта, взрослый, а значит, по умолчанию враг.
Вместо ответа я подхожу к шкафу, где лежат папки, и делаю вид, что ищу нужную. Внутри всё сжимается. Не от грубости. От этого гнетущего чувства знакомого одиночества, которое исходит от неё волнами. Я его помню. Оно живёт в тесной комнатке памяти, где обитает моя собственная шестнадцатилетняя я – с разбитым сердцем, преданная на школьном пари, ненавидящая весь мир.
Поворачиваюсь к ней, облокотившись на шкаф.
– Знаешь, у меня от скуки только два выхода, – говорю я спокойно. – Первый – спать. Но тут как-то не приляжешь. Второй…
Я достаю из внутреннего кармана пиджака небольшой чёрный блокнот в твёрдой обложке и металлический карандаш. Всегда ношу их с собой. Мир цифр иногда нужно уравновешивать линиями, чтобы не сойти с ума.
– …рисовать. Пока мозг не отключится от однообразия.
Алиса смотрит на блокнот с плохо скрываемым любопытством. Её маска даёт трещину.
– Вы рисуете? – в голосе скепсис, но уже не враждебность. – Типа, графики и диаграммы?
– Иногда. А иногда – людей, – говорю я и открываю блокнот на чистой странице. Смотрю на неё, на её вскользь брошенные, но такие выразительные черты: упрямый подбородок, тщательно подведённые, но по-детски пухлые губы, огромные глаза, в которых живёт буря. – Например, заскучавших принцесс в неприступных крепостях.
Она фыркает, но ноги со стола убирает.
– Я не принцесса.
– Все принцессы так говорят. Пока не находят своё королевство. – Я делаю первый лёгкий штрих, намечая овал лица. – Сиди как сидела. Только телефон отложи. Он портит линию плеч.
Она, бормоча что-то себе под нос, кладёт телефон на стол. Но не отворачивается. Напротив, её взгляд прилипает к моим рукам, к блокноту.
Минуту царит тишина, нарушаемая только шуршанием грифеля по бумаге. Я рисую быстро, уверенно – годы практики. Ловлю её суть: не детскую мягкость, а этот переходный возраст, где угловатость сочетается с первой осознанной женственностью.
– Тебе не скучно в Голландии? – спрашиваю я, не отрываясь от рисунка. Вопрос не в лоб. Он с краю.
Она пожимает плечами.
– Нормально. Там… чисто. Скучно. Все слишком правильные. И говорят на своём дурацком языке.
– А друзья?
– Какие друзья? – в её голосе звучит горькая усмешка. – Они там все свои, с пелёнок. Я – чужая. Со странным акцентом и вечно занятой мамой, которой важнее новый бойфренд.
Штрих становится чуть резче. Знакомо. Ох, как знакомо.
– А здесь? В Москве остались подруги?
– Разъехались. Им тоже не до меня. У всех своя жизнь.
Она говорит это с такой взрослой, усталой обречённостью, что мне хочется бросить карандаш и обнять её. Но это её оттолкнёт. Продолжаю рисовать.
– Значит, держишь оборону в одиночку. Похвально. Хотя иногда союзники попадаются в самых неожиданных местах.
– Например? – она смотрит на меня уже без маски. Просто смотрит. Девочка, которая ищет, кому бы выговориться.
– Например, в виде зануд-экономистов с блокнотами, – отвечаю я, и уголок её рта дёргается. Почти улыбка. – Или… ну, не знаю. Мальчиков, которые не смотрят, откуда ты и на каком языке говоришь.
Её щёки покрываются лёгким румянцем. Бинго!
– Мальчики… они тупые, – бросает она, но взгляд становится мечтательным.
– Всегда. Особенно в четырнадцать. Но некоторые… менее тупые. Есть такой?
Она молчит секунду, потом слова вырываются наружу, как прорвавшая плотину вода:
– Йост. Он из моего класса. У него волосы как пшеничное поле и смешные веснушки. И он… он не боится со мной говорить. Хотя все считают меня стервой.
Она рассказывает. О том, как он помог ей с контрольной, как они болтали после школы, как он подарил ей смешной камень, похожий на сердечко. Голос её то оживляется, то снова становится колючим, когда речь заходит о том, что мама хочет перевести её в другую школу после каникул.
Я слушаю. Рисую. Киваю. Изредка задаю вопрос: «А что ты чувствовала, когда…?», «А почему тебе это важно?». Не детские вопросы. Те, что заставляют задуматься. Те, на которые она, кажется, ждала возможности ответить.
Лёд не просто растаял. Он испарился. Передо мной не циничный подросток, а живая, ранимая, запутавшаяся девочка. Как я когда-то. Только у неё война не в школе, а между двумя континентами, между двумя родителями, которые используют её как оружие в своих битвах.
Я заканчиваю набросок. Это не фотографическая точность. Это её суть – мятежная, одинокая, жаждущая понимания и одновременно отталкивающая его. Я отрываю страницу и протягиваю ей.
Она берёт её, и её глаза становятся огромными.
– Вау… – это единственное, что она может выговорить. Она смотрит на портрет, потом на своё отражение в тёмном экране телевизора на стене, снова на портрет. – Это… я?
– Это то, что я вижу, – говорю я, убирая карандаш. – Осада не вечна, Алиса. Рано или поздно либо крепость падёт, либо придут переговоры. Главное – решить, чего хочешь ты. А не твои папа с мамой.
Она поднимает на меня взгляд. В нём больше нет вызова. Есть что-то вроде уважения. И огромное, детское облегчение от того, что её услышали.
– Спасибо, – тихо говорит она. – Маша, да?
– Маша, – подтверждаю я с улыбкой.
– Можно я… ещё зайду? Когда скучно?
– Переговорка «Берлин» всегда к твоим услугам. Только ноги на стол больше не клади – стол дорогой.
Она смеётся. Настоящим, звонким, совсем детским смехом. И в этот момент дверь открывается.
На пороге стоит ее папаша. Его взгляд переключается с дочери, которая с сияющими глазами держит в руках рисунок, на меня. В его карих глазах – целая буря: непонимание, настороженность, и то самое животное, ревнивое желание контролировать всё, что касается его стаи.
– Пап, смотри! – Алиса, не замечая грозовой тучи на его лице, подбегает к нему и тычет портретом под нос. – Маша нарисовала! Правда же круто?
Он берет лист, смотрит. Его взгляд скользит по линиям, и я вижу, как в его глазах что-то меняется. Гнев уступает место чему-то более сложному. Изумлению? Признанию?
– Да, – говорит он, наконец, голос глуховатый. – Круто. Но мы идём. Обедать.
Он отдает рисунок Алисе, а его взгляд прилипает ко мне. В нём нет вчерашней ярости. Есть что-то тяжёлое, оценивающее. Как будто он увидел не просто сотрудницу, а соперника, вступившего на его территорию. На самую охраняемую.
– Не хотела мешать, – говорю я нейтрально. – Забирала отчёт.
– Вы ничему не мешали, – отвечает он, и в его тоне сквозит лёгкая, неохотная благодарность, замаскированная под сухость. – Наоборот. Спасибо.
Он произносит это так, будто слова режут ему горло. Потом кладёт руку на плечо Алисы и мягко направляет её к выходу. На прощание Алиса оборачивается и машет мне рукой. Я машу в ответ.
Когда дверь закрывается, я остаюсь одна в тишине переговорки. Воздух всё ещё вибрирует от детской энергии и от его тяжёлого, властного присутствия. Я провожу рукой по лицу. Боже. Я только что провела психотерапевтический сеанс с дочерью моего начальника, которого я ненавижу и который сводит меня с ума своим цинизмом и… всем остальным.
И самое ужасное – мне было невероятно, просто по-человечески, хорошо. Потому что в её одиночестве я увидела своё. И в её бунте – своё давнее право на него.
Вечером дома меня встречает тишина. Не мирная, а уставшая. Саша сидит перед телевизором, уткнувшись в планшет. Настя клеит на кухне какую-то аппликацию, разложив бумажки по всему столу.
– Привет, мои хорошие, – бросаю сумку, стараясь вдохнуть в голос ту самую, прежнюю, лёгкость. Целую макушку Саши. Он мычит, не отрываясь от экрана. – Как день?
– Нормально, – буркает он. – Бабушка ругалась, что Настя клей на пол пролила.
На кухне действительно пятно клея ПВА, уже засохшее коркой. Настя смотрит на меня виноватыми, огромными глазами.
– Я нечаянно, мамочка…
– Ничего страшного, солнце, – присаживаюсь рядом с ней, обнимаю за плечи. Пахнет детством, бумагой и клеем. Глотаю комок в горле. – Красивая птичка. Куда её поселим?
– На холодильник! Чтобы папа видел, – радостно говорит она.
«Папа». Дима. Он сидит на балконе, курит. Недавно начал, говорит, втянулся. Зачем? Видит меня через стекло, делает последнюю затяжку, тушит и заходит.
– Привет, – говорит он, проходя мимо к раковине помыть руки. – Как день?
– Насыщенный, – отвечаю я, встаю, чтобы разогреть ужин. – У шефа дочь приехала из-за границы. Подросток. Пришлось немного… социализировать.
– Ну, ты у нас специалист по трудным детям, – усмехается он. В его голосе нет злобы. Есть просто… констатация. Как о том, что я хорошо готовлю борщ. – Надолго она?
– На каникулы.
Он кивает, садится за стол, уже накрытый Настей. Его взгляд скользит по мне без интереса. Он видит усталую женщину в помятой блузке, разогревающую макароны. Не ту, которая сегодня за час распутала клубок подросткового бунта и заставила хищника сказать «спасибо». Для него эти два мира не пересекаются. И никогда не пересекутся.
Я кормлю детей, мою посуду, читаю Насте сказку. Дима снова уходит на балкон – «проветриться». Потом включает ноутбук в гостиной – «работу доделать». Он здесь. И его нет.
Укладывая Сашу, я глажу его уже почти взрослую стрижку. У него густые непослушные волосы. Мой красивый, умный мальчик! Целую его в макушку. Пахнет любовью.
– Мам, а ты завтра тоже поздно придёшь? – спрашивает он, уткнувшись носом мне в бок.
– Не знаю, сынок. Но я постараюсь пораньше. Обещаю.
Он кивает, веря на слово. А у меня внутри сжимается холодный комок вины. Я нарушаю это обещание каждый день. Ради чего? Ради того, чтобы свекор не считал меня тунеядкой, а муж хвастался еще одной «идеальностью» своей жены – умением зарабатывать деньги?
Прихожу в спальню. Дима уже спит, повернувшись к стене. Ну хоть перестал требовать от меня ежедневного исполнения «супружеского долга». На желание у меня уже не хватает сил.
Я тихо ложусь с краю, глядя в потолок. Вспоминаю карие глаза Алисы, в которых горела благодарность. И карие глаза её отца, в которых читалась тайная война – между желанием отбросить меня как угрозу и… чем-то ещё.
Я закрываю глаза. Сегодня я была непрошеным арбитром в чужой войне. Завтра, наверное, снова буду. А в своей войне – войне за своё время, своё внимание, свою жизнь – я всё чаще чувствую себя не полководцем, а дезертиром, тихо сбегающим на чужую территорию, где хоть что-то имеет значение.
