Текст книги "Встречное пари (СИ)"
Автор книги: Татьяна Никольская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Глава 7. Мария
Суббота. День, который должен быть спасением, а ощущается как продолжение пытки. Только пытка другая – семейно-дружеская, приправленная фальшивым радушием и взглядами, которые колют кожу, как иголки.
Мы идем по торговому центру. Осенний свет льётся через стеклянный купол, детишки носятся вокруг, а я чувствую себя актрисой в очень плохой пьесе. В главной роли – «идеальная семья Полянских». Сценарий пишет Дима. А я забыла свои реплики.
Рядом – Лешка с Ленкой и их дочка Дашенька. Леха, давний друг моего мужа времён университета, громкий, щедрый душой и кошельком. Он сейчас на корточках рядом с Настей и своей Дашкой, объясняет что-то про конструктор с таким энтузиазмом, будто это последнее изобретение человечества.
– Видишь, Настенька, тут шестерёнка должна сюда, а потом ВЖУХ! И всё поедет!
Настя смотрит на него, раскрыв рот, а потом одаряет его сияющей улыбкой. Леха в ответ смеётся, и его смех – такой громкий, искренний – разливается по залу. Он подхватывает Настюшку, сажает себе на плечи и берет свою дочурку за ручку. – Теперь Настина очередь покататься.
Я смотрю на них и чувствую тёплую волну благодарности. Леха – как глоток свежего воздуха. Мои дети его обожают.
А потом мой взгляд скользит назад.
В пяти шагах от нас плетутся Дима и Елена. Ветерок доносит обрывок их разговора. Низкий, ворчливый голос Димы:
– …лишь бы деньги тратить. Игрушки, кафе… Поход в магазин как стратегическая операция по опустошению кошелька.
Ленка тихо смеётся. Не осуждающе, а… солидарно. Сочувственно.
– Ну, Дим, не переживай. Зато дети рады, – говорит она, и в её голосе сквозит та же едва уловимая снисходительность, что и у него.
Стыд. Горячий, всепоглощающий, унизительный стыд накрывает меня с головой. Мне стыдно за него. Перед Лешкой. Перед детьми, которые этого не слышат, к счастью. Перед самой собой. Потому что я позволяю это. Позволяю, чтобы моего мужа жалели из-за его скупости. Чтобы нашу жизнь, наши скромные семейные радости обсуждали как дурной тон.
Мы заходим в кафе – уютное, пахнущее корицей и кофе. Леха, не глядя в меню, заказывает детям огромные молочные коктейли с пирожными. Дима, изучая прайс, демонстративно вздыхает.
– Саша, Настя, сок будете? Яблочный. Он полезнее.
Я вижу, как лица детей немного падают. Они видели розовый коктейль с зонтиком у Дашки. Но протестовать не смеют. Просто кивают.
Лешка пытается возразить:
– Да ладно, Дима, давай уж…
– У них и так сахара много в рационе, – отрезает Дима, даже не взглянув на друга. – Маша слишком их балует.
Я сжимаю пальцы под столом. Я балую. А он – блюдёт здоровье. Идеальный отец. Я опускаю глаза в чашку с чаем, который внезапно кажется мне полным желчи.
– Ну, как там твой новый ад, Маш? – спрашивает Леха, пытаясь сменить тему. Его глаза по-доброму лукавят. – Говорят, у вас там зверинец, а не офис.
Я улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной.
– Зверинец – это точно. Но интересно. Очень многому приходится учиться заново.
– Горностаев там, да? – Леха присвистывает. – Это ж легенда. Знакомый моего брата с ним на яхтах отдыхал, говорит, характер – огонь. Но дело своё знает.
– Знает, – подтверждаю я. И чувствую, как на щеках появляется румянец. К чёрту, я краснею? От упоминания его фамилии?
Елена поднимает на меня взгляд. Её глаза – светлые, холодные – медленно скользят по моему лицу, будто читая что-то между строк.
– Да уж, должность-то солидная, помощник финансового директора в таком холдинге, – говорит она, помешивая ложечкой свой латте. Голос сладковатый, как детский коктейль. – Как бы голова от такого восторга не закружилась. Ты же, Маш, к такому-то не привыкла. Из декрета сразу в топ – резко.
Удар. Искусно замаскированный под заботу. Я открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, но Дима опережает меня.
– Абсолютно с тобой согласен, Лен, – говорит он, и его поддержка жены нашего друга звучит так естественно, так привычно, что у меня перехватывает дыхание. – Я сам об этом говорю. Папа, может, и хотел как лучше, но… Там же своя атмосфера, свои правила. Легко не туда пойти, не то сказать.
Он говорит это, глядя на меня. И в его взгляде нет поддержки. Есть… предостережение. И раздражение. Раздражение тем, что я оказалась в месте, которое он считает «не своим» для меня. Тем, что я нарушила иерархию. Его иерархию.
Лешка хмурится.
– Что вы, как сговорились! Машка всегда была умнейшей! Золотые медали и красные дипломы просто так не раздают. Втянется – и всех построит, вот увидите. – Он подмигивает мне.
Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются. Я чувствую себя на стуле голой. Меня обсуждают. Оценивают. Муж и… подруга? Союзница? Ставят мне оценки. И мой муж – в жюри, которое вынесло вердикт: «не дотягивает, слишком высоко забралась».
– Спасибо, Леш, – тихо говорю я. И в этот момент ловлю себя на дикой, предательской мысли: уж лучше бы скорей наступил понедельник.
Мысль настолько чудовищная, что я едва не роняю чашку. Понедельник. Офис. Стеклянные стены. Задания-ловушки. Эллочка с её ядовитой улыбкой. И… Александр с его карими, режущими лезвиями глазами. И его грубые и циничные вопросы, на которые нужно находить остроумные ответы.
И это – предпочтительнее. Чем вот это. Чем этот фарс идеальной семьи. Чем этот взгляд мужа, полный не веры, а сомнения. Чем эта слащавая «забота» Ленки, от которой тошнит.
Потому что там, в офисе, со мной хотя бы честно. Там не надевают масок. Там нападают в открытую. А здесь… Здесь всё пропитано ложью. И самая горькая ложь в том, что я до сих пор сижу за этим столом и делаю вид, что всё в порядке.
Мы доедаем в почти полном молчании. Дети, почуяв напряжённость, притихли. Леха смотрит то на меня, то на Диму, понимая, что что-то не то, но не понимая до конца – что именно.
Я забираю у Лехи спящую на руках Настю. Прижимаю дочку к себе, вдыхая её детский запах. Это – реально. Это – моё.
А всё остальное – фасад. И на этом фасаде появилась трещина. Глубокая, зияющая. И я боюсь, что если тронуть его пальцем, он рассыплется в пыль, обнажив то, на что я готова смотреть меньше всего.
Глава 8. Александр
Она избегает меня. Я это вижу. Три дня подряд, как только я появляюсь в общем пространстве, её голова опускается ниже к монитору, плечи напрягаются, будто она пытается стать невидимкой. Это должно было бы меня радовать. Значит, страх всё-таки есть. Значит, она осознаёт иерархию.
Но меня это не радует. Это бесит. Это какое-то дешёвое, трусливое поведение. После её «архаичных данных» я ждал продолжения. Ждал новых вывернутых наизнанку отчётов, новых колкостей, скрытых под вежливой улыбкой. А она… прячется. Как обычная мышка. Разочарование острое, как зубная боль.
Сегодня я в особенно скверном расположении духа. Бывшая прислала фото Алисы с какого-то школьного бала. Дочь, в чёрном платье, смотрит в камеру без улыбки. Её глаза – мои глаза. Но в них пустота и какая-то отстранённая враждебность. Я смотрю на снимок и чувствую приступ ярости и полнейшего бессилия. Две с половиной тысячи километров. Чужая жизнь. Чужая школа. Чужие правила.
Я выхожу из кабинета, мне нужен кофе. Крепкий и горький, как мои мысли.
Кофейня на этаже пуста, кроме барменши. Я уже почти у стойки, когда из-за угла, не глядя по сторонам, вылетает она. С грудой папок, которые угрожающе перекошены в её тонких руках. Мы сталкиваемся почти лоб в лоб. Она вскрикивает, папки вываливаются из её рук, бумаги веером рассыпаются по полу.
Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Моя рука выстреливает вперёд, хватает её за руку, чтобы она не упала. Но это не просто хватка за локоть. Моя ладонь обхватывает её предплечье целиком. Полностью. Кожа под моими пальцами – тёплая, неожиданно мягкая. И я чувствую это чётко, как удар тока: пульс. Частый, отрывистый, бешеный пульс, бьющийся прямо под тонкой кожей у неё на запястье. Это её сердцебиение. Оно стучит так, будто она только что пробежала стометровку. От испуга? От… чего-то ещё?
Эта мысль, дикая и неуместная, заставляет меня почти грубо отдернуть руку. Как будто обжёгся. Её кожа оказалась слишком… живой. Слишком отзывчивой. Это нарушает все мои представления. Она должна была замёрзнуть, окаменеть от моего прикосновения. А её кровь… бешено стучит.
Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Испуг в них есть. Но сквозь испуг пробивается что-то другое. То самое раздражение, которое я видел раньше. И, чёрт побери, смущение. Яркое, жгучее смущение, от которого её щёки заливает густой румянец.
Злость от собственной реакции находит выход. Я цежу сквозь зубы:
– Сотрудникам «Apex Grand» полагается смотреть под ноги. Или у нас тут детская площадка, и я что-то пропустил?
Я жду, что она пробормочет извинение, покраснеет ещё сильнее и бросится собирать бумаги. Но она не делает этого. Она замирает. Дышит, глядя на меня. И вдруг – её губы, эти пухлые, некрашеные губы, складываются в подобие улыбки. Не испуганной. Саркастической.
– Простите, – говорит она, и её голос не дрожит. – Видимо, гравитационное поле некоторых начальников сильнее земного. Тянет, знаете ли.
Тихо. Чётко. Идеально прицельно.
Я замираю. Совершенно. Всё внутри меня обрывается. Гнев, раздражение, ярость – всё стихает, смывается одной этой фразой. Гравитационное поле начальников.
Это гениально. Это нагло. Это смешно. Это чертовски умно.
Никто. Никто так со мной не разговаривал. Никто не смел. Не смел перевести физическое столкновение в шутку, да ещё и с таким намёком на мою… что? Всепоглощающую значимость? Давящую мощь? Она посмела пошутить. Над ситуацией. Над моей колкостью. Надо мной, в конце концов.
Я смотрю на неё. Она уже не смотрит на меня, а присела, собирая бумаги. Её руки слегка дрожат – адреналин, не иначе. Но спина прямая. Она только что выиграла дуэль. И знает об этом.
Я не могу просто так уйти. Это будет бегством. Но и ответить мне нечем. Её парирование было настолько совершенным, что любой мой ответ будет выглядеть глупо. Я фыркаю – небрежно, будто её слова ничего не стоят, – разворачиваюсь и ухожу, оставив её одну с её бумагами и её «гравитационными полями».
Весь день фраза звенит у меня в голове. «Гравитационное поле». Чёрт возьми. Каждая мысль о ней, о её пульсе под моими пальцами, теперь сопровождается этим эхом. Она не просто умная. Она острая. Как бритва. И эта острота режет куда больнее, чем любая покорность.
Вечером я задерживаюсь. Не потому что нужно, а потому что не хочу ехать в пустую квартиру, где единственный звук – это тиканье дорогих часов. Вижу, что свет в её новом кабинете, рядом с кабинетом Игоря, горит. Разумеется. Мать-героиня, вкалывающая до ночи.
Я толкаю дверь без стука. Она вздрагивает и поднимает голову. На её лице – усталость, как тень. И опять это раздражение, которое сменяется настороженностью. Рядом с клавиатурой лежит детская раскраска. Домик, солнце, зелёная трава. И на полях – каракули: «Мамочке».
– Я… документы забыл, – говорю я, и звучит это нелепо. Какие документы? Я ничего здесь не забывал.
Она молча кивает, давая понять, что верит в эту чушь, но не собирается это комментировать.
Мне нужно что-то сделать. Сказать. Но слова не приходят. Вместо этого я подхожу к её столу. Сажусь напротив в гостевое кресло. Беру с её стола карандаш – простой, деревянный, заточенный детской точилкой. Она смотрит на меня, не понимая.
Я протягиваю руку и беру её раскраску. Она делает движение, чтобы отобрать, но замирает. Её взгляд прикован к моим рукам.
Я смотрю на этот дурацкий домик с кривыми окошками. И провожу линию. Потом ещё. Небрежно, уверенно. Через тридцать секунд рядом с домиком, на «траве», стоит контур спортивного автомобиля. Угловатый, стремительный, совершенно чужеродный в этом уютном детском мире. Я не умею рисовать. Но я могу схематично изобразить то, что знаю наизусть. Силуэт «Макларена».
Ставлю карандаш в стаканчик. Поднимаю на неё взгляд.
– Баланс, – говорю я, и моё слово повисает в тишине. Не объясняя, что я имею в виду: баланс между домом и скоростью? Между детьми и работой? Между её миром и моим?
Я встаю и ухожу. Не оглядываюсь. Не жду реакции.
В лифте смотрю на свои пальцы. Кажется, я всё ещё чувствую на них тепло её кожи и бешеный стук её пульса. И отголосок её смелой, острой фразы.
Я поставил свою метку. На её раскраске. В её пространстве. Машину среди домиков. Это не доброта. Это предупреждение. Напоминание.
Ты в моём поле, Мария Полянская. И гравитация здесь – моя. Рано или поздно ты это поймёшь по-настоящему.
Глава 9. Мария
Трещина превращается в пропасть. И она не где-то там, в отношениях с Димой. Она – прямо в моём расписании, которое разрывается на части, как дешёвая ткань.
Всё началось с безобидного, казалось бы, вопроса утром:
– Дима, у Саши сегодня бассейн в шесть. Ты сможешь его забрать из школы и отвезти? У меня в пять – еженедельный отчёт у Игоря Владимировича.
Он, не отрываясь от тоста с авокадо (новое увлечение – «здоровое питание», которое я, разумеется, должна обеспечивать), бросает:
– Не, не смогу. У меня рабочий процесс. Перенеси тренировку.
Как будто это так просто. Как будто тренер по плаванию ждёт моего звонка, чтобы перекроить своё расписание под капризы папаши. В голове всплывает картина: Сашино разочарованное лицо. Он ждал эту тренировку всю неделю. Он только-только начал получать удовольствие от воды, перестал бояться.
– Я не могу её перенести, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал от нарастающей паники. – Это не так работает.
– Ну, тогда пусть пропустит один раз, не велика беда, – пожимает плечами Дима. Его телефон вибрирует, он тут же погружается в сообщение. Проблема решена. С его точки зрения.
Для меня – нет. Это не «один раз». Это принцип. Это вопрос: кто в этой семье в приоритете? Ответ, как всегда, очевиден. Его работа – священная корова. Моя – досадная помеха. И уж тем более дети – это моя зона ответственности, в которую он снисходит в редкие моменты хорошего настроения.
В офисе меня колотит от внутренней дрожи. Я проваливаю еженедельный отчёт. Цифры путаются, я дважды теряю нить повествования. Игорь смотрит на меня внимательно, но не давит.
– Мария, всё хорошо? Вы выглядите уставшей.
– Всё… всё в порядке, просто небольшие сложности с графиком, – бормочу я, ненавидя себя за эту слабость.
Он кивает, понимающе.
– Семья – это всегда сложно. Если вам нужно уйти пораньше по важному вопросу – без проблем. Договоримся.
Спасительный круг. Я готова расплакаться от благодарности. И от стыда. Потому что «важный вопрос» – это не срочная операция у ребёнка, а поездка в бассейн. В мире мужчин, где правят Игорь и Александр, это, наверное, звучит смехотворно.
– Спасибо, Игорь Владимирович. Мне действительно нужно… отлучиться на час, чтобы отвезти сына на тренировку. Я всё доделаю вечером.
Дверь кабинета в этот момент открывается. Входит Александр Валентинович. Как всегда – без стука, как ураган, врывающийся в затишье. Он слышит последнюю фразу. Я вижу, как его брови медленно ползут вверх. В его взгляде – не интерес, а холодное, нарастающее недовольство.
– Опять? – одно слово, но в нём целая буря презрения. Он обращается к Игорю, будто меня здесь нет. – Я же предупреждал. У нас тут не социальная служба. Либо работа, либо детские утренники. Компания не спонсор вашего семейного расписания.
Его слова падают, как удары молота. Ультиматум. Озвученный громко, чётко, на грани хамства. «Спонсор вашего семейного расписания». Я чувствую, как кровь приливает к лицу. От стыда. От ярости. От беспомощности.
Игорь пытается сгладить:
– Саш, да всё в порядке, Мария…
Но я не даю ему договорить. Что-то во мне, какое-то долго копившееся, терпеливое, ломается. Я поднимаю голову и смотрю не на Игоря, а прямо на Александра. На его карие, холодные, самоуверенные глаза.
– Я понимаю, – говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно. – И я найду решение. Мой муж, к сожалению, не считает детские тренировки значимыми событиями, к которым нужно подстраивать своё расписание. Придётся искать другой выход.
В кабинете наступает тишина. Александр смотрит на меня так, будто я только что объявила, что Земля плоская. В его взгляде что-то вроде… недоумения.
Он не находит, что ответить. Просто стоит, переваривая. Его взгляд скользит по мне, будто он видит меня впервые. Резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью. Моя откровенность оказалась сильнее его ультиматума.
Игорь выдыхает.
– Мария, вы уверены, что всё… в порядке дома?
– Не совсем, – честно отвечаю я, чувствуя, как внутри всё обрывается. – Но я разберусь. Спасибо, что отпустили.
Вечер. Бассейн. Вода, крики детей, запах хлорки. Я сижу на холодной пластиковой скамейке и смотрю, как Саша, сосредоточенно пыхтя, пытается проплыть свой первый метр. У него получается. Он выныривает, ищет меня глазами, и, поймав мой взгляд, сияет во весь рот. И этот свет в его глазах стоит всей унизительной сцены в кабинете, стоит усталости, стоит всего.
Дома – тишина. Дима уже дома. Сидит перед телевизором с тарелкой ужина, который, видимо, разогрел себе сам. Холодная тишина.
Я отправляю детей спать, долго укладываю Настю, читаю Саше. Потом выхожу в гостиную. Он не отрывается от экрана.
– Дима, нам нужно поговорить.
– Опять? – он вздыхает, будто я предлагаю ему разгрузить вагон цемента.
– Да. Опять. – Я сажусь напротив, блокирую ему обзор на телевизор. – Идея отправить меня на работу была не моя. Она была твоя и твоего отца. Я пошла. Я несу свою часть. А это значит, что ты должен нести свою. Не только финансовую. Ты должен нести родительскую. Равную. Бассейн, школа, больницы, утренники – это теперь не только мои заботы. Это наши.
Он смотрит на меня с искренним недоумением.
– Я же работаю! У меня серьёзная должность, ответственность! Ты хочешь, чтобы я из-за каждого чиха ребёнка бегал как угорелый?
– Я хочу, чтобы ты считал их жизнь – своей жизнью! – вырывается у меня, голос срывается. – А не досадным приложением к твоим «серьёзным» делам! Я тоже теперь работаю. И моя работа ничуть не менее важна для нашей семьи. Или ты думаешь, что мои отчёты – это просто «побаловаться»?
Он отводит взгляд. Телевизор мерцает за моей спиной.
– Не драматизируй. Всё образуется. Просто нужно время привыкнуть.
– Привыкнуть к чему? К тому, что я больше не твоя бесплатная прислуга с широким профилем? – я встаю. Усталость давит на плечи, но я не сдамся. Не сейчас. – Я настаиваю. С завтрашнего дня у нас будет общее, подробное расписание. И ты будешь его выполнять. Или я… – я запинаюсь. Что? Уйду? С работы, которую только-только начала? В мир, где у меня нет ни денег, ни поддержки?
Он смотрит на меня, и в его глазах я читаю не злость, а… досаду. Досаду на то, что удобная, предсказуемая Маша вдруг начала предъявлять счета. Досаду на то, что его комфортный мир дал трещину.
– Ладно, ладно, – бросает он, отмахиваясь. – Составим твоё расписание. Только не истери.
Это не победа. Это – перемирие на его условиях. Он согласился, чтобы я отстала. Но я хотя бы заявила о своих границах. Впервые за десять лет.
Иду в ванную, смотрю в зеркало на своё бледное, осунувшееся лицо. Включаю воду. И под шум струй тихо, про себя, повторяю жестокие слова Александра: «Компания не спонсор вашего семейного расписания».
Глава 10. Александр
Фальшь. Она витает в воздухе дорогого ресторана, смешиваясь с ароматами трюфелей и выдержанного виски. Я сижу за столом с тремя партнёрами. Они говорят о новых лимитах, о тендерах, о перспективах рынка. Их слова – отполированные, пустые скорлупки. Они кивают, улыбаются, их жёны – прекрасные манекены в бриллиантах – тихо перешёптываются о чём-то своём. Я отвечаю, шучу, подписываю предварительное соглашение. Всё идёт по плану. И мне невыносимо скучно.
Мозг, отключившись от бессмысленной болтовни, упрямо возвращается к одному образу. К её лицу сегодня в кабинете Игоря. К её спокойному, без эмоций, заявлению: «Мой муж, к сожалению, не считает детские тренировки значимыми событиями…»
Дикость. Чистейшей воды. Я не могу отогнать эту мысль. Как можно НЕ считать? Ребёнок – это продолжение тебя. Твоя кровь, твои амбиции, твоё будущее. Моя Алиса… мы с её матерью разорвали друг друга в клочья, но я никогда, ни на секунду не ставил под сомнение её важность. Я боролся. Да, проиграл, но боролся. А этот… этот Полянский, судя по её словам, просто отмахнулся. Как от назойливой мухи.
Это вызывает во мне не просто недоумение. Это вызывает презрение. И странное, почти болезненное чувство… чего? Не защиты. Нет. Но что-то близкое к тому. Она, с её стальными нервами и остроумием, оказалась заперта в клетке с человеком, который даже не понимает ценности того, что у него есть.
Ужин заканчивается. Прощания, пустые обещания «созвониться». Я сажусь в машину, но ехать домой – в эту тихую, роскошную пустоту – нет сил. Вспоминаю, что оставил в офисе папку с черновиками нового контракта. Предлог. Мне нужен предлог.
Офис «Apex Grand» ночью – другое место. Мёртвое, погружённое в синеватый свет аварийных ламп и зелёные огоньки дежурной техники. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Я иду к своему кабинету, но взгляд сам цепляется за узкую полоску света, бьющую из-под двери в соседний кабинет.
Я останавливаюсь. Разум говорит – взять документы и уехать. Ноги не слушаются. Я тихо нажимаю на ручку. Дверь не заперта.
Она спит.
Сидит за столом, склонив голову на сложенные руки. Рядом – стопка исправленных отчётов, аккуратно перевязанная резинкой. И… детский рисунок. Яркими, кричащими фломастерами: солнце, улыбающаяся мама (узнаю её причёску) и надпись корявым почерком: «МАМЕ НА РАБОТУ». Рисунок приколот к монитору, как знамя.
Я стою в дверях и смотрю. На её расслабленное, беззащитное лицо. Тени под глазами кажутся ещё глубже в тусклом свете настольной лампы. На губах – ни намёка на её обычную колкую усмешку. Она выглядит уставшей. По-настоящему. Не от одного дня, а от всей этой своей двойной жизни, которую она пытается удержать на плаву.
Жалости нет. Жалость – для слабых. Что поднимается во мне – так это осознание её уязвимости. И это осознание бьёт по мне с неожиданной силой. Она, эта острая на язык, непробиваемая Полянская, которая посмела шутить про гравитационные поля, – здесь, сломавшись от усталости, под дурацким детским рисунком.
И тут же, следом, просыпается другой инстинкт. Глубокий, первобытный, тот самый, что заставляет хищника помечать территорию. Это здесь, под моей рукой. В моём логове. Это, в каком-то извращённом смысле, моё. Не в смысле собственности над человеком. А в смысле ответственности. Вызова. Она – проблема, которую я позволил Игорю создать, и теперь она здесь, на моей территории, в таком виде.
Я не думаю. Действую на автомате. Снимаю пиджак и набрасываю ей на плечи. Действие тяжёлое, неловкое. Я не умею этого делать. Не умею заботиться. Пиджак слишком велик для неё, он почти полностью накрывает её верхнюю часть тела, как одеяло. Пахнет мной – древесным одеколоном, сигаретным дымом, холодным воздухом с улицы. Он перебьёт её домашний, молочный запах. Хорошо.
Стою ещё секунду, наблюдая, как её дыхание остаётся ровным. Потом разворачиваюсь и ухожу. Быстро. Будто совершил что-то постыдное.
Всю дорогу домой в голове стучит одна мысль: зачем? Не было в этом ни капли практического смысла. Никакой выгоды. Только этот тупой, животный порыв: накрыть, пометить, защитить (от кого? от чего?).
Утром я прихожу в офис раньше обычного. Не признаваясь себе, зачем. На стуле за моим столом аккуратно, по-военному чётко, сложен мой пиджак. На нём лежит белый листок, оторванный от блокнота.
Подхожу. Читаю.
«Спасибо. Не простудитесь. М.П.»
Вот. Всё.
Ни одного лишнего слова. Ни намёка на смущение, на личную благодарность. Ни одного смайлика, которым бы сейчас засоряли сообщения все эти Эллочки. Просто констатация факта: спасибо за предмет одежды. И деловая забота: не простудитесь. Подпись – инициалами. Как в официальной переписке.
Бешенство подкатывает к горлу внезапно и яростно. Она… она что, посмела? Она взяла мой жест – пусть дурацкий, инстинктивный, но всё-таки ЖЕСТ – и превратила его в формальность! Она аккуратно сложила пиджак, как вещь, взятую на прокат, и вернула с холодной, вежливой запиской. Она не пришла сама. Не заглянула в глаза. Не пробормотала что-то, по чему я мог бы понять, что она чувствует. Смущение? Благодарность? Раздражение?
Нет. Она просто… отметилась. И отдалилась. Вернула границы на место. Даже здесь, в этом мелком инциденте, она выиграла. Она сохранила своё достоинство и независимость. А я остался с пиджаком в руках и чувством, будто меня обыграли в какую-то странную, необъявленную игру.
Я сминаю записку в кулаке и швыряю её в урну. Пиджак вешаю на спинку стула. Он теперь пахнет ею. Её шампунем. Её усталостью. Этим дурацким детским рисунком.
«Не простудитесь». Чёрт побери.
Я сажусь в кресло, смотрю на дверь. Она сегодня будет здесь. И я не знаю, чего жду больше – новых колкостей, или того, чтобы она хоть как-то отреагировала на прошлую ночь. Но она не отреагирует. Я это уже понял. Она – не из тех.
И это, чёрт возьми, бесит больше всего. Потому что это значит, что её невозможно купить, запугать или облагодетельствовать. С ней можно только одно – играть на равных. А я к такому не привык.
