Текст книги "Встречное пари (СИ)"
Автор книги: Татьяна Никольская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
Глава 51. Александр
Поцелуй становится точкой отсчёта. Всё, что было до – игра, флирт, нервирующее напряжение – детские качели по сравнению с этим обвалом в пропасть. Я прикасаюсь к сути. Я чувствую огонь под её льдом, и он настоящий, обжигающий, пьянящий. Её ответ мгновенный, искренний и такой же яростный, как мой порыв.
А потом – побег. Слёзы? Испуг? Я ещё не разбираю. Но это не игра. Это животный страх. Не передо мной. Перед собой. Перед той силой, что вырывается наружу.
Я выигрываю битву и проигрываю войну. Я доказываю всё, что хочу, и теряю больше, чем имею. Потому что с этого момента я уже не могу думать о ней как о призе. Призы не целуют так, с отдачей, которая заставляет мир глохнуть. Призы не смотрят на тебя потом глазами, полными ужаса от собственной слабости. Она не приз. Она – ловушка. И я в неё попадаю.
Три дня я пытаюсь работать. Вхожу в кабинет, где витает её запах. Вижу её – собранную, холодную, безупречную, будто того поцелуя и не было. Она становится ещё более недоступной. Профессиональной до стерильности. Каждый её «Да, Александр Валентинович» режет по живому. Она отгораживается бронестеклом, и моя победа выглядит как жалкая царапина на нём.
И тогда приходит решение. Яркое, как вспышка. Я поступаю как базарный хам, пытаясь взять штурмом. Она – не крепость, которую можно захватить яростью. Она – глубокое озеро. В нём можно утонуть, если нырнуть с разбегу. Нужно… отступить. Чтобы вода успокоилась и сама показала, что в глубине.
Уехать. Исчезнуть. Дать ей почувствовать пустоту. Она привыкла к моему давлению, к моему постоянному присутствию, к этим играм. Что будет, если игра внезапно остановится? Если охотник, не сказав ни слова, уйдёт из леса?
Мысль сама по себе пытка. Но в ней есть шанс.
Я вызываю к себе в кабинет своего первого зама, отвратительного робота в костюме, и набрасываю ему план действий на неделю. Потом звоню пилоту. Бизнес-джет в Ниццу, затем, возможно, Цюрих. Настоящие дела, которые я давно откладываю. Идеальный предлог.
Остаётся самое сложное. Я вызываю её. Она входит, с блокнотом в руках, готовая к новому заданию.
– Сажусь на самолёт через два часа, – говорю я, не глядя на неё, упаковывая папки в портфель. – Улетаю на неделю. Возможно, на две. Контракты в Европе.
Она не отвечает. Я поднимаю взгляд. На её лице – лёгкое удивление, быстро сменяющееся всепонимающей нейтральностью.
– Ясно. Какие распоряжения?
Распоряжения. Будто я ей начальник роты, убывающий в командировку.
– Всё у Романа, – киваю я в сторону кабинета зама. – Ты – на связи. По критическим вопросам.
– Хорошо. Удачной поездки.
И всё. Ни тени сожаления, любопытства, досады. Ничего. Как будто наш поцелуй галлюцинация. Ярость снова подкатывает к горлу. Хочется швырнуть портфель, встать, прижать её к стене и вытрясти из неё правду. Заставить её признать, что она помнит. Что она чувствует. Что она…
Я сглатываю комок. Сжимаю кулаки в карманах.
– Надеюсь, без меня вы справитесь, – произношу я с плохо скрываемой издёвкой.
– Мы всегда справляемся, – парирует она с лёгкой, леденящей улыбкой. – Коллектив у нас сильный.
Коллектив. Вот я и становлюсь для неё частью коллектива. Прекрасно.
Самолёт отрывается от земли, унося меня прочь от Москвы, от офиса, от неё. Первые сутки я пытаюсь работать. Встречи, ужины, переговоры. Всё гладко, успешно и до тошноты бессмысленно. Каждый вечер я проверяю телефон. Ни одного звонка. Ни одного сообщения. Только сухие отчёты от Романа, в которых её имя мелькает в списках присутствующих на планерках. «Полянская М.С. предоставила отчёт…», «Полянская М.С. проконтролировала…»
На второй день я не выдерживаю. Набираю её номер по мобильному. Звоню. Она берёт трубку на третьем гудке.
– Алло. Мария Полянская.
Будто не видит моего номера.
– Это я, – говорю я, и моё сердце, чёрт возьми, глупо колотится.
– Александр Валентинович. Здравствуйте. Что-то случилось?
В её голосе – профессиональная настороженность. И больше ничего.
– Нет. Просто… проверяю, как идёт работа по Шмидту.
Короткая пауза. Я слышу, как она набирает воздух в лёгкие, чтобы выдать заученный отчёт.
– Всё по графику. Я отправила вам письмо с промежуточными результатами час назад. Вы не получали?
Я не проверяю почту. Я жду её голоса.
– Нет, не получал. Ладно. Продолжайте.
– Хорошо. Ещё вопросы?
Вопрос один: «Ты скучаешь?». Я не задаю его.
– Нет. До связи.
– До связи.
Я бросаю телефон на кровать в номере отеля с видом на лазурное море. Вид идиотский. Слишком яркий, слишком беззаботный. Он не соответствует тому, что творится у меня внутри. Я хожу из угла в угол, как тигр в клетке. Мысли только о ней. Что она делает сейчас? Сидит за своим столом? Смеётся с кем-то из коллег? Встречается с Игорем? Чёрт, с Игорем! Эта мысль становится наваждением. Он там, рядом с ней. Он может…
На третий день я перестаю себя сдерживать. Отменяю ужин с партнёрами. Заказываю в номер виски. Сижу в темноте и смотрю на её профиль в мессенджере. «Был в сети 5 минут назад». И всё. Ни намёка. Ни случайного смайлика. Никакого знака.
Я схожу с ума. Моя же тактика оборачивается против меня. Я хочу, чтобы она почувствовала пустоту. А чувствую её только я. Острую, физическую. Её отсутствие громче любого её присутствия. Я ловлю себя на том, что в шуме ресторана ищу тембр её голоса, в толпе на набережной – её походку.
Всё это невыносимая слабость. Я, Александр Горностаев, который ломает судьбы и компании, сижу и трясусь над телефоном, как мальчишка, ждущий смс от симпатии. Ярость на себя смешивается с отчаянием. Я проигрываю. Не ей. Самому себе. Своим чувствам, которые вырываются из-под контроля и теперь терзают меня изнутри.
На четвертый день, пьяный от бессонницы и виски, я почти набираю её номер, чтобы сказать всё. Чтобы сорваться, признаться, потребовать. Но пальцы замирают над экраном. Её холодное «Что-то случилось?» звучит в ушах как приговор.
Она не скучает. Она работает. Живёт. Без меня.
И это самое страшное открытие. Её мир прекрасно обходится без Александра Горностаева. А мой без неё – нет. Мой мир теперь привязан к ней невидимой, унизительной нитью. И я тяну за неё изо всех сил, а на том конце… нет сопротивления. Есть пустота.
Я прижимаю ладони к глазам. Тактика отсутствия проваливается с треском. Она не чувствует моего ухода. Её ледник даже не дрогнул.
Или… чувствует? А что, если её холод – это и есть реакция? Что, если за этим «коллективом» и безупречными отчётами скрывается та же лихорадка, то же безумие? Но она сильнее. Она умеет ждать. Она замораживает себя, чтобы выиграть время. Чтобы я… чтобы я сгорел первым.
Мысль ударяет, как ток. Это не капитуляция. Это новый уровень игры. И она снова ведёт. Молча. Со своего берега.
Я откидываюсь на спинку кресла. Виски окончательно теряет вкус. За окном Ниццы горят огни, но мне на них плевать. Внутри бушует та же буря, что и в кабинете после поцелуя. Только теперь я один. И проигрываю вчистую.
Я уехал, чтобы дать ей почувствовать моё отсутствие. А в итоге только окончательно ощутил её присутствие в каждой своей мысли. Это худший план в моей жизни. И возвращаться с пустыми руками и вывернутой наизнанку душой я не могу. Надо что-то менять. Снова. Но что, если все ходы уже за ней?
Глава 52. Мария
В офисе тишина. Его нет.
Нет его шагов в коридоре, его раздражённого голоса из кабинета, его тяжёлого взгляда, который находит меня через всё открытое пространство офиса. Нет этого постоянного, давящего, живого напряжения, на котором последние недели держался мой мир, как на стальном каркасе.
И мир рушится. Становится плоским, безвкусным, слишком тихим.
Я ловлю себя на том, что смотрю на его дверь. Что замираю, услышав мужские шаги. Что проверяю телефон каждые десять минут – не пропустила ли звонок, сообщение. Абсурд. Я сама загнала его в угол, заставила отступить, и теперь схожу с ума от его отсутствия. Это и есть та самая слабость, которую я ненавижу в себе больше всего. Тело помнит его поцелуй с унизительной чёткостью. Губы горят по ночам. Руки ищут ту опору, которую они нашли на его спине.
Я злюсь. На него – за то, что уехал, за то, что выбил почву из-под ног, за то, что теперь я… жду. Я жду, как дура! А на себя – за эту дуру. За провал, за предательство собственного плана. Месть требует холодного расчёта, а не бессонницы из-за запаха чужого парфюма в памяти. Ненависть не должна так пахнуть – древесиной, кожей и опасностью.
На четвёртый день я соглашаюсь на ужин с Люсей. Мне нужна отдушина. Или трезвый взгляд со стороны, который вернёт мне саму себя. Мы встречаемся в нашем старом кафе, где когда-то строили планы на жизнь.
Люська смотрит на меня через бокал вина, и её взгляд – сканер. Она видит всё. Всегда видела.
– Что с тобой? – спрашивает она без предисловий. – Ты вся… вибрируешь. Как высоковольтная линия перед грозой.
– Устала, – отмахиваюсь я, ковыряя салат.
– Брешешь. Усталость – это когда спать хочешь. А у тебя глаза горят, как у загнанной лисы. Ты либо влюблена по уши, – она делает паузу, давая словам ужаснуть меня, – либо объявила кому-то войну. А с тобой, Машка, и то, и другое одинаково опасно.
Она бьёт в самую точку. Меня пронзает. Горький смешок вырывается из горла.
– А что, если и то, и другое одновременно?
Люся ставит бокал. Её лицо становится серьёзным.
– Тогда это называется самоубийством с элементами массовых поражений. Говори. Кто он? Не Дима же, в самом деле?
Я отодвигаю тарелку. Говорить страшно. Сказать, значит признать реальность. Но молчать уже невозможно. Эта тайна разъедает меня изнутри.
– Мой босс, – выдыхаю я. – Александр Горностаев.
Люся свистит тихо, почти неслышно. Её глаза округляются.
– «Пушной»? Тот самый ураган, про которого ходят легенды? Маш, ты… Ты в него влюбилась? После всего, что с Димкой было?
– Нет! – вырывается у меня слишком резко. – То есть… я не знаю. Это не важно. Важно то, что он… – я запинаюсь. Как выложить эту абсурдную историю? – Он поспорил со своим партнёром, что… что раскрутит меня до постели. Пари. Срок был до 23 февраля.
Люся замирает. Её лицо каменеет.
– Третье пари???
– Да, – киваю я, и ком подкатывает к горлу. – Я узнала об этом случайно. На празднике. От его пьяного партнёра.
– И что ты сделала? – её голос становится тихим, острым.
Я делаю глубокий вдох. Рассказываю всё. Свой план мести. Встречное пари с Игорем. Игру, которую я затеяла, чтобы сломать его, чтобы заставить влюбиться и сделать предложение, чтобы выиграть и унизить так же, как унизили меня. Про поцелуй в кабинете. Про его отъезд. Про свою слабость.
Люська слушает, не перебивая. Её лицо – маска. Когда я заканчиваю, она долго молчит, попивая вино.
– Боже, – наконец произносит она. – Это гениально. И безумно. И чудовищно. Ты играешь в русскую рулетку, где вместо одного патрона в барабане – пять.
– Я знаю.
– Он любит тебя?
Вопрос застаёт врасплох.
– Нет. Он хочет. Он… одержим. Для него это вызов, азарт. Но теперь… после всего… я не знаю. Он ведёт себя странно. Уехал.
– А ты? – Люся смотрит на меня прямо. – Ты его любишь? Не как цель для мести. А просто.
Я закрываю глаза. Вижу его – не того, циничного хищника с презрительной усмешкой. А того, который с аспирином в кабинете. Который рисует машины с Настей. Который целует так, что мир перестаёт существовать.
– Я ненавижу его, – шепчу я, но в голосе нет убеждённости. – Я должна его ненавидеть.
– Должна, – повторяет Люся. – Но чувства – не долги, Маша. Их нельзя взять в банке под процент. Ты вляпалась по самые уши. В войну, в которую ввязалась, чтобы защититься, а теперь сама стала главной военной добычей. Своих же чувств.
Она права. Ужасно права.
– Что мне делать? – звучит мой вопрос жалко, по-детски. Я снова та школьница, на которую заключили первое пари.
– Выбирать, – говорит Люся просто. – Продолжать эту адскую игру до конца. Рискнуть всем – работой, душевным покоем, детьми (да, не делай такое лицо, они всё чувствуют!) – ради сомнительного триумфа. Или…
– Или?
– Или остановиться. Сейчас. Признать поражение в этой войне, которую ты сама начала. Уволиться. Уйти. Вычеркнуть его из жизни. Это будет больно. Но это будет чисто. И безопасно для тебя и для детей.
Уволиться. Уйти. Словно хирургический разрез – больно, зато всё гнойное вырезано разом. Я представляю себе это. Больше не видеть его. Не чувствовать этого напряжения. Не ждать звонка. Вернуть себе спокойный сон и контроль.
Но вместе с этим представлением приходит другая боль – острая, режущая. Пустота. Та самая, что я чувствую сейчас, но умноженная навсегда.
– Я не могу проиграть ему, – тихо говорю я. – Я не могу позволить ему снова выиграть. Снова почувствовать себя призом, ставкой в игре.
– Значит, ты выбираешь войну, – констатирует Люся. – Тогда, детка, воюй до конца. Но помни: в этой войне уже нет правых и виноватых. Есть два раненых зверя в одной клетке. И кто кого съест – вопрос открытый. Береги сердце. Если оно ещё не разбито вдребезги.
Она допивает вино и смотрит на меня с безмерной жалостью и тревогой.
Мы расстаёмся. Её слова звенят у меня в голове, как набат. «Влюблена либо объявила войну». И то, и другое.
Я иду домой по холодным улицам. В кармане нащупываю край того самого блокнота с договором с Игорем. Он – моё оружие, моя цель, мой крест.
Я не знаю, что выберу. Но знаю одно: слабость – мой самый страшный враг. И с нею нужно что-то делать.
Глава 53. Александр
Самолет приземляется в дождь. Правильно. Чтобы мое возвращение было таким же серым и тошнотворным, как все эти семь дней. Я еду в офис, не заезжая домой. Багаж с ненужной европейской пылью швырнул водителю в руки. Пусть везет.
Офис встречает меня тишиной пятничного утра. Идеально. Никаких идиотских улыбок, поздравлений с возвращением. Первым делом захожу к себе. Воздух спертый, пахнет пылью. Отличное начало.
Эллочка, моя верная гиена, тут как тут. Видимо, дежурила у лифта.
– Александр Валентинович! Мы так рады! Как поездка?
– Какая, блин, поездка? – обрываю я ее, не снимая пальто. – Где отчеты по мартовским поставкам? Почему они не на моем столе? Я просил подготовить к моему приезду.
Она бледнеет, начинает лепетать что-то про бухгалтерию и задержки.
– Я не спрашивал про бухгалтерию! Я спросил, почему их нет на моем столе! Завтра к девяти. Или твое резюме полетит в ту же бухгалтерию на вечное хранение. Вон.
Дальше – отдел логистики. Нашел пару менеджеров, решивших, что начальства нет, можно расслабиться. Устроил показательную порку на весь этаж. Пусть знают: зверь вернулся в логово. Можно снова бояться.
Затем финансисты. Нашел в их отчете нестыковку – мелкую, но достаточную, чтобы устроить разнос. Выпускал пар минут двадцать. Стало легче. По крайней мере, гнев нашел себе легальные цели.
Потом – Игорь. Он как раз приперся, бледный, но трезвый. Сидит в своем кабинете, делает вид, что работает.
Вошел без стука. Он вздрогнул.
– Саш, привет. Ну как?
– Как? – останавливаюсь посреди его кабинета. – А у тебя как? Весело было тут без меня?
– Работали, – бормочет он, отводя взгляд к монитору.
– Работали, – повторяю я с ядовитой сладостью. – Наверное, не только работой занимался. Удобный момент представился, чтобы подкрасться поближе к моей добыче, да?
Он поднимает на меня глаза. В них – не вина, а раздражение.
– О чем ты?
– О Полянской. Не делай вид, что не понимаешь. Ты же слюни пускал на нее с первого дня. Я уехал – ты, наверное, первую ночь дежурил под ее дверью, предлагая «плечо поддержки».
Он краснеет. От злости.
– Ты совсем съехал, Горностаев. Я к ней с первого дня не подходил ближе, чем на три метра. Более того, она сама…
– Она сама что? – наступаю я.
– Ничего. Забудь. Сводишь меня с ума со своей паранойей.
– Это не паранойя, – поворачиваюсь к выходу. – Это понимание природы. Шакал всегда тянется к тому, на кого охотится лев. Только не забывай, кто здесь лев.
Выпустил пар. Восстановил иерархию. Поправил мир, который за неделю моего отсутствия, несомненно, сошел с правильной оси.
Теперь – главное. Беру трубку, набираю ее внутренний.
– Полянская. Ко мне.
Жду. Смотрю на дверь. Через три минуты она открывается.
Она входит. И первый взгляд, который она бросает на меня – прежде чем натянуть на лицо привычную маску нейтралитета – это всё. Абсолютно всё.
Это не просто взгляд. Это – вспышка. Мгновенная, животная, неконтролируемая искра в глубине ее голубых глаз. Что-то вроде короткого замыкания от неожиданности, от… облегчения? От того, что картинка мира снова встала на свои места. Хищник вернулся на вершину скалы.
Не дольше доли секунды. Но я поймал это. Зафиксировал. Впился в память как в трофей.
И тут же она гасит этот свет. Веки опускаются, и когда она снова смотрит на меня, в ее глазах – ровная, холодная гладь профессиональной подчиненности.
– Александр Валентинович. Вы звали.
– Звал, – говорю я, откидываясь в кресле. Выдерживаю паузу, чтобы насладиться моментом. Она стоит, спокойная, только пальцы чуть сильнее сжимают блокнот. – Похоже, в мое отсутствие здесь воцарился бардак. Твой отчет по Шмидту – единственное, что спасло отдел от тотального расформирования.
– Спасибо, – кивает она, не выражая ни гордости, ни раздражения. – Стараемся.
– «Стараемся», – передразниваю я. – Это ты старалась. Остальные – просто отбывали номер. Видимо, без моего злого глаза над душой эффективность падает в геометрической прогрессии.
– Возможно, люди просто расслабились, – парирует она с легкой, почти неощутимой иронией. – Чувствовали недостаток… мотивации.
Вот она. Ее колкость. Ее ответный удар. Она на месте. Игра продолжается.
– Не сомневаюсь, – усмехаюсь я. – Ну что ж. Я вернулся. Мотивация для всех снова в полном объеме. Особенно для тебя.
– Я всегда мотивирована работой, – отвечает она, и в ее тоне снова звучит тот самый двусмысленный вызов.
– Работой, – соглашаюсь я. – Конечно. Только работой.
Она смотрит на меня, ожидая указаний. Я смотрю на нее, наслаждаясь тем, что вижу не просто сотрудника. Вижу противника, который за неделю тоже успел соскучиться по битве. Это лучшее доказательство. Она здесь. Она в игре. И она не ушла.
– Ладно. Свободна. Готовь всё по эмиратскому контракту. Завтра с утра начнем его разбирать по косточкам.
– Хорошо.
Она разворачивается и уходит. Спина прямая, походка уверенная. Ничего лишнего.
Дверь закрывается. Я остаюсь один. Тишина больше не давит. Она наполнена смыслом.
Я откидываюсь в кресле, смотрю в потолок. Самооценка, растоптанная за неделю ожиданий и унизительной зависимости от ее молчания, с треском возвращается на место. Она скучала. Не по мне, черт возьми. По этому. По напряжению. По войне. Но факт остается фактом: мое отсутствие что-то в ней сдвинуло. И она это показала.
Я выиграл этот раунд. Неявно, но выиграл.
Смотрю на календарь на стене. Середина апреля. До 25 мая – больше месяца. Целых сорок с лишним дней.
Улыбка сама наползает на лицо. Холодная, уверенная.
У меня еще полно времени. Время, чтобы снова взять под контроль эту игру. Время, чтобы завоевать ее. И время, чтобы выиграть пари.
Охота продолжается. И добыча только что сама подтвердила, что она того стоит.
Глава 54. Мария
Утро начинается как отлаженный механизм мести. Я вхожу в офис, киваю Александру, который уже сидит за своим столом и смотрит на меня тем новым, властным взглядом хозяина положения. Я позволяю уголку губ дрогнуть – намёк на улыбку, которую тут же гашу. Игра. Он откидывается в кресле, довольный. Пусть думает, что контролирует поле. Всё идёт по моему плану.
Я погружаюсь в цифры эмиратского контракта. Цифры – это надёжно. Они не предают. Не играют в двойные игры. В полвторого у меня запланирован разговор с Игорем – нужно осторожно прощупать почву, не дрогнул ли он после разговора с Александром. Я составляю в голове фразы, продумываю каждую интонацию.
В половине третьего звонит телефон. Мама. Голос не её – сдавленный, дикий от ужаса.
– Машенька… С Сашей… что-то не так.
Ледяная игла входит в солнечное сплетение.
– Что «не так»? Говори!
– Жаловался на голову… сильно. Потом вырвало. И… ручка левая отнялась. И говорит… плохо говорит…
Мир не темнеет. Он схлопывается. Сжимается до размера одного слова, которое выжигается у меня в мозгу раскалённым железом: СЫН.
И в эту же секунду, в этот же самый миг, всё остальное – абсолютно всё – превращается в мелкую, ничтожную, пыльную труху. Пари. Месть. Александр. Дмитрий. Игорь. Работа. Обиды. Любовь. Ненависть. Всё это взрывается в бесшумной вспышке и развеивается пеплом. Не остается ничего. Только он. Только мой мальчик.
Инсульт? У девятилетнего ребёнка? Мозг лихорадочно прокручивает симптомы. Рвота, рука, речь… Голова работает с бешеной скоростью, отсекая панику.
– Скорая! Немедленно! – кричу я в трубку. – Вызывай! Я еду.
Бросаю телефон, хватаю сумку. Коллеги оборачиваются. Мне всё равно. Пробки. Сейчас час пик. Я не успею. Такси будет ползти.
Ноги сами несут меня в кабинет Горностаева. Я влетаю внутрь, не стучу. Там идёт совещание. Три незнакомых лица оборачиваются ко мне с недоумением. Александр поднимает на меня взгляд – сначала раздражённый, потом мгновенно меняющийся, когда он видит моё лицо. Я не знаю, какое у меня лицо. Я ничего не чувствую, кроме вселенского ужаса.
– Машину! – выдыхаю я, и это не просьба. Это хриплый вопль загнанного зверя. – Срочно!
Он вскакивает так резко, что кресло отлетает назад.
– Совещание окончено. Всем выйти, – его голос режет воздух, как нож. Он уже рядом, хватает меня за локоть, сильнее, чем нужно, и тащит за собой в коридор, к лифту. – Что случилось?
– Саша… – пытаюсь объяснить, но слова сбиваются. – Голова… рука не работает… скорая…
Больше ничего выдать не могу. Дыхание перехватывает. Лифт едет мучительно медленно.
Он не задаёт больше вопросов. Внизу, у выхода, стоит его чёрный внедорожник. Он заталкивает меня на пассажирское сиденье, сам запрыгивает за руль. Машина срывается с места с визгом шин.
– Адрес, – командует он.
Я выдаю адрес мамы. Он вбивает в навигатор, лицо каменное, сосредоточенное. Едем. Москва проплывает за окном сюрреалистичным пятном. Я сжимаю телефон в руках, готовая раздавить его. Звонит мама. Я слышу вой сирены в телефоне.
– Везут… в Филатовскую, – её голос дрожит. – Детскую Филатовскую, говорят, там нейрохирургия…
– Разворачивайся! – кричу я Александру. – Филатовская больница!
Он, не говоря ни слова, даёт по газам и втискивается в узкий разрыв между потоком машин, вызывая гневные гудки. Он едет как одержимый, режет встречку, давит на газ на жёлтый. Нарушает всё.
Мы мчимся в тишине, прерываемой только моим прерывистым дыханием и рёвом двигателя. Он концентрированно ведёт машину, его руки вцеплены в руль так, что кости белеют под кожей.
Больница. Мы врываемся в приёмное отделение. Мама, серая, как пепел, сидит на стуле и плачет беззвучно. Бросаюсь к ней.
– Где он?
– На снимки повезли… КТ… – всхлипывает она.
Александр стоит рядом, молча, как скала. Через несколько минут он касается моего плеча.
– Маша. Позвони его отцу.
Его голос тихий, но чёткий. Это напоминание. О мире, о правилах, которые ещё существуют где-то там, за пределами этого кошмара. А я и не вспомнила про Дмитрия. Я киваю, машинально набираю номер бывшего. Трубку берут не сразу.
– Маша?
– Саша в больнице. Филатовская. Нейрохирургия. Срочно приезжай.
Пауза. Не слишком долгая.
– Да, конечно. Как только освобожусь, сразу вырвусь.
Я не верю своим ушам. «Как только освобожусь». Рядом стоит мужчина, который бросил всё и нёсся сюда, нарушая законы. А на том конце провода – отец моего ребёнка, который «вырвется», когда у него будет время.
– Ладно, – глухо говорю я и бросаю трубку. Глаза сами находят Александра. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни тени «я же говорил». Только сосредоточенное участие.
Врач выходит и зовёт меня. Александр делает шаг вперёд.
– Можно я с ней? – спрашивает он врача. Тот, оценивающе взглянув, кивает.
Кабинет. Холодный свет. На экране – чёрно-белые срезы черепа моего сына. И на них – чудовищное инородное пятно.
– Обширная субдуральная гематома в правом полушарии, – говорит врач, и его слова падают, как камни. – Сдавливает мозг. Это объясняет симптомы. Были ли в последнее время травмы головы?
Воспоминание бьёт, как молот: бассейн. Упал, поскользнувшись, удар и огромная шишка с фиолетовыми разводами.
– В бассейне… упал, была шишка, – выжимаю я из себя. – Делали рентген, было смещение, но сказали, ничего страшного.
Врач кивает, как будто это ожидаемо.
– Вероятно, там. Не всегда сразу можно диагностировать такие гематомы. Сейчас ситуация экстренная. Гематома увеличивается, давит на мозг, парез прогрессирует. Нужна срочная операция. Трепанация. Откачивание сгустков гематомы.
Мир плывёт. Подписываю какие-то бумаги, не читая. Согласие на операцию. Риски: кровотечение, отёк мозга, неврологический дефицит, летальный исход. Рука не дрожит. Она мёртвая.
Александр читает текст через моё плечо.
– Можно найти других специалистов? Лучших? – его голос твёрдый, деловой.
– Нет времени, – сухо отвечает врач. – Каждая минута на счету. У нас хорошая команда.
Сашу привозят на каталке. Он лежит, его глаза огромные, испуганные. Левая рука неподвижна, как чужая. Он смотрит на меня и пытается улыбнуться. У него не получается.
– Мама…, – говорит с трудом.
Я наклоняюсь, целую его в лоб. Голос должен быть спокойным. Твёрдым.
– Всё будет хорошо, сынок. Доктора сейчас помогут. Ты сильный.
Я чувствую, как Александр встаёт рядом. Он кладёт руку на поручень кровати, рядом с ногой Саши.
– Саш, – говорит он, и его голос, обычно такой резкий, сейчас низкий, уверенный. – Ты же гонщик. Это просто сложный вираж. Ты справишься. Обещаю.
Саша смотрит на него и едва заметно кивает.
Его увозят. Двери операционной закрываются. Я остаюсь стоять посреди коридора, вцепившись в холодную стену. Всё кончено. Вся игра. Вся месть. Вся моя прежняя жизнь. Есть только этот коридор, эти часы ожидания и тихий мужской силуэт рядом, который просто стоит. Молча.
