Текст книги "Встречное пари (СИ)"
Автор книги: Татьяна Никольская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)
Глава 11. Мария
Просыпаюсь от онемения в шее и странного чувства. На плечах – тяжесть, тепло и запах. Не мой. Мужской. Резкий, древесный, с горьковатыми нотами табака и дорогого, холодного парфюма. Пахнет властью.
Открываю глаза. На мне – его пиджак. Тот самый, серый, безупречного кроя, который я видела на нём в день нашего столкновения. Я сижу, остолбенев, пытаясь сообразить, как он здесь оказался. Потом припоминаю: я уснула. И он… он накрыл меня.
Стыд и смущение обжигают щёки. Он видел меня такой – беспомощной, спящей за столом, с детским рисунком в качестве ночника. Уязвимой. А потом совершил этот… жест. Нелепый. Ненужный. Невероятно личный.
Я осторожно снимаю пиджак, словно он из тончайшего стекла. Ткань мягкая, тяжёлая, дорогая.
Что это было? Насмешка? Желание унизить ещё больше, продемонстрировав своё превосходство даже в «заботе»? Или… что-то ещё? Нет, не стоит строить иллюзий. Скорее всего, это был импульс собственника: вот вещь сломалась, надо её чем-то прикрыть, чтобы не портила вид в моём офисе.
Но почему-то сердце упрямо стучит иначе. Я тронута. Глупо, наивно, по-женски. Тронута самим фактом. Он мог разбудить, отчитать, оставить мёрзнуть. А он накрыл.
Я аккуратно складываю пиджак, стараясь, чтобы складки легли безупречно. Беру листок из блокнота. Что написать? «Благодарю» – звучит слишком пафосно. «Спасибо» – слишком просто. В голове крутятся разные варианты, все кажутся неверными, слишком личными. В конце концов, пишу коротко и сухо, как деловое письмо: «Спасибо. Не простудитесь. М.П.» Без смайликов. Без намёков. Отмечаю факт и ставлю точку. Отношения «начальник-подчинённая» восстановлены. Границы – на месте.
Отношу пиджак в его кабинет, кладу на стул. Возвращаюсь к себе, чувствуя странную пустоту. И решаю больше об этом не думать.
На следующий день всё идёт своим чередом. Я глубже погружаюсь в работу. Это начинает напоминать интерес. Я вижу логику в цифрах, закономерности в отчётах. И однажды, разбирая кипу бумаг за прошлый год, натыкаюсь на нестыковку. Небольшую, в пару сотен тысяч. Для «Apex Grand» – мелочь. Но для меня, привыкшей считать каждую копейку в семейном бюджете, это – красный флаг. Я проверяю ещё раз, потом ещё. Беру калькулятор (старая привычка), сверяю с первичными документами. Ошибка. Очевидная, но мастерски замаскированная в сложной проводке.
С осторожностью несу находку Игорю Владимировичу. Он изучает, сверяется со своей базой, потом смотрит на меня, и в его глазах загорается неподдельный, живой интерес.
– Мария, вы только что сэкономили компании полмиллиона, – говорит он, и его голос звучит громче обычного. – Браво. Я был прав, доверив вам этот архив.
Похвала тёплая, искренняя. Чувствую, как расправляются плечи. Это я сделала. Я, «гуманитарный груз», «домохозяйка». Я нашла ошибку, которую пропустили все.
И в этот момент мой взгляд сам собой находит его. Александр стоит в дверях своего кабинета. Он слышал. Он всё видел. Его лицо – каменная маска. Но я научилась читать мельчайшие детали. Напряжённая челюсть. Слегка суженные глаза. Он недоволен. Может, тем, что ошибка вообще была. А может… тем, что её нашла я.
Я не отвожу взгляд. Я смотрю прямо на него. Не вызывающе. Спокойно. Уверенно. Внутри я говорю ему: Я это заслужила. Я здесь не случайно. И мне кажется, он читает это. Читает и… оспаривает. Его взгляд говорит: Посмотрим. Одна находка – не показатель.
Между нами протягивается невидимая нить напряжения. Молчаливый диалог, в котором нет слов, но есть полное взаимопонимание. Игорь Владимирович что-то говорит мне ещё, но я уже почти не слышу. Весь мир сузился до этого взгляда.
Позже, в столовой, я наконец-то нахожу момент передохнуть. Ко мне подсаживается Галина Николаевна, главный бухгалтер. Женщина с умными, усталыми глазами и прямым взглядом.
– Молодец, – говорит она просто, отпивая кофе. – Горностаев, наверное, лопнул от злости. Он терпеть не может, когда кто-то указывает на косяки в его безупречном царстве.
– Кажется, он вообще терпеть не может, когда кто-то дышит в его сторону без спроса, – осторожно замечаю я.
Галина Николаевна усмехается.
– О, это да. Но без Игоря он – просто ураган, который разрушает всё на своём пути. А Игорь без него – гениальный стратег без войска. Вместе они – сила. Поэтому их ещё с самого начала «пушными» прозвали. Горностай и Куница. Зверьки, знаешь ли, ценные, но вовсе не ручные.
Я слушаю, и в голове складывается пазл. Тандем. Два противоположных полюса, создающих ток. И я – между ними.
– Забавно, – говорю я, и улыбка рождается сама собой. – Моя девичья фамилия – Соболева. Видимо, судьба – работать в зоопарке для пушных хищников.
Шутка вырывается необдуманно. Она – острая, самокритичная, с горьковатым привкусом. Я не просто наблюдатель в этом зоопарке. Я, выходит, тоже зверушка. Ценная? Вряд ли. Но своя.
Галина Николаевна фыркает, чуть не поперхнувшись кофе. Соседний столик замолкает, явно прислушиваясь. Я вижу, как улыбки перебегают с одного лица на другое. Шутка – меткая. Она попадает в самую суть. И она, что важно, не злая. Она – про всех нас, застрявших между зубами этих хищников.
К концу дня я уже слышу, как кто-то в коридоре в шутку спрашивает: «Ну что, как дела у нашего соболя?». Смеются. Но в этом смехе уже нет прежней неприязни. Есть… принятие. Пусть и условное.
Возвращаюсь к своему столу. На экране компьютера – новая задача от Игоря. Сложная, но уже не невыполнимая. Я сажусь, чувствуя странную, новую уверенность. Я здесь. Я нашла ошибку. Я пошутила. И меня не съели.
А из-за стеклянной стены его кабинета, кажется, доносится тяжёлый, пристальный взгляд. Он слышал. Про зоопарк. Наверняка.
Пусть слышит. Соболь, может, и не такой грозный зверь, как горностай. Но мех у него тоже ценный. И зубы острые.
Глава 12. Александр
«Зоопарк для пушных хищников».
Фраза жжёт мне слух. Она долетела до меня не сразу – через фильтр усмешек и перешёптываний в коридорах. Но долетела. И засела, как заноза под ногтем.
Я сижу в кабинете и смотрю на стену, будто могу видеть сквозь неё, как она, эта «Соболева», сидит за своим столом. Улыбается. Она посмела. Посмела не просто найти какую-то дурацкую ошибку в архивах, за которую Игорь её расцеловал при всех. Посмела вписать себя. В наш тандем. В нашу историю. В наше, чёрт побери, прозвище.
Она что, возомнила себя равной? Третьей в стае? Соболь – это ведь тоже ценный мех, да? Наверняка она так и думает. Стоило ей немного освоиться, немного раскрыть рот, и она уже лезет с претензией на место под солнцем. Наше солнце.
Ярость, горячая и слепая, закипает где-то в районе диафрагмы. Она не имеет права. Она – временное явление. Ошибка кадрового решения. «Гуманитарный груз», который рано или поздно отбудет на свою историческую родину – к детям, кастрюлям и просмотрам сериалов. А она… она шутит. Встраивается. Как будто всегда тут и была.
Дверь открывается. Входит Игорь. Смотрит на меня, и в его глазах я вижу то самое понимание, которое бесит меня больше всего.
– Слышал? – бросаю я, не в силах сдержаться. Голос звучит хрипло.
– Что именно? – Игорь делает вид, что не понимает. Он садится напротив, снимает очки.
– Про зоопарк. Про соболя. Она что, считает себя третьей в стае? – слова вылетают, острые и ядовитые. – Она тут временный приют для бездомных, Игорь. Не больше. Не надо давать ей иллюзий.
Игорь смотрит на меня долго и внимательно. Потом вздыхает.
– Саша, это просто шутка. Остроумная, кстати. Она не лезет ни в какую стаю. Она просто пытается выжить в условиях, которые мы, между прочим, сами для неё создали. И, надо сказать, неплохо справляется.
– «Неплохо справляется»? – я вскакиваю с кресла, начинаю мерить кабинет шагами. – Она находит одну ошибку, и ты готов вручить ей ключ от города! Она спит на работе! Она строит мне глазки!
Последняя фраза вырывается неожиданно даже для меня. Игорь медленно поднимает бровь.
– Глазки? Серьёзно? Мария Полянская? Ты уверен, что это были именно «глазки», а не, скажем, взгляд человека, который пытается понять, с какой стороны от него сейчас прилетит очередной упрёк?
Я замираю. Он прав. Чёрт его побери, он всегда прав. Это не были «глазки». Это был вызов. Спокойный, ледяной, уверенный. «Я это заслужила. Попробуй оспорь». Это бесит в тысячу раз больше.
– Неважно, – отмахиваюсь я. – Суть в том, что она забывает своё место.
– Её место там, где она может принести пользу, – спокойно парирует Игорь. – И она её приносит. Успокойся. Ты ведёшь себя как… ревнивый самец.
Последние два слова он произносит тихо, но они падают в тишину кабинета, как гильотина.
Я оборачиваюсь к нему. Ревнивый? Это смешно. Это не ревность. Это… отстаивание территории. Порядка. Она вносит диссонанс. Хаос. Своими дурацкими цветными маркерами, своей домашней логикой, своей спокойной усмешкой. Она не вписывается.
Игорь встаёт.
– У меня совещание. Попробуй хотя бы не срываться на ней сегодня. Ради меня.
Он уходит. Я остаюсь один со своей яростью. И с чем-то ещё. С тем, что клокочет под рёбрами, горячее и опаснее простого гнева.
Навязчивое желание.
Оно приходит не образно. Оно приходит конкретно, физически. Я представляю не абстрактное «обладание».
Я представляю, как подхожу к её столу. Как она поднимает на меня свои большие, спокойные глаза. И как эта спокойная, вечно-уравновешенная маска вдруг трескается. Не от страха. От чего-то другого. Я представляю, как моя рука касается её щеки, как пальцы впиваются в её волосы, заплетённые в этот её строгий, материнский пучок. Как они распускаются, падают на плечи. Как эта её усмешка – острая, умная, раздражающая – наконец слетает с её лица. И остаётся… что? Удивление? Гнев? Желание? Смесь всего сразу?
Я представляю, как она пытается отстраниться, сказать что-то колкое. И как слова застревают у неё в горле. Как её собственный контроль, эта её ледяная броня, даёт трещину. И под ней оказывается не домохозяйка, не робкий новичок. А женщина. Острая, живая, опасная. Такая, с которой не соскучишься.
Мысль обжигает. Это не просто желание. Это – потребность. Потребность сломать её защиту. Доказать. Себе? Ей? Всем? Что я всё ещё здесь главный. Что её ум, её находчивость, её шутки – это всё мишура. А под ней – всё та же базовая химия. И она работает на меня.
Я подхожу к мини-бару, наливаю виски. Пью залпом. Горькая жидкость обжигает горло, но не гасит огонь внутри.
Она думает, что вписалась? Что она – соболь в нашем зоопарке?
Хорошо. Пусть думает.
Но рано или поздно она поймёт разницу между зверьком в клетке и хозяином этого зоопарка. И я покажу ей эту разницу. Не словами. Не приказами. Чем-то более простым. Более действенным.
Я смотрю на дверь. Сегодня я не буду её трогать. Не буду придираться. Пусть успокоится. Пусть почувствует себя в безопасности.
Это будет моей самой изощрённой жестокостью. Потому что завтра, или послезавтра, или на следующей неделе… охота продолжится. И на этот раз я буду знать точно, чего хочу.
Я хочу видеть, как эта её спокойная, надменная уверенность рушится. Хочу слышать, как её ровное дыхание сбивается. Хочу чувствовать, как её пульс, который я уже держал в своей руке, забьётся в унисон не со страхом, а с чем-то другим.
И когда это случится, вот тогда мы посмотрим, кто здесь соболь, а кто – горностай.
Глава 13. Мария
Тишина в кабинете после ухода Александра звенит, как натянутая струна. Я сижу, уставившись в экран, и пытаюсь заставить пальцы снова печатать. Но они дрожат. Слегка, почти незаметно, но дрожат.
Он только что был здесь. Не врывался, как ураган. Пришёл тихо, с лицом, высеченным из гранита. В руках – распечатанный мой вчерашний отчёт. Тот самый, за который Игорь меня похвалил.
– Это что за формат? – спросил он, положив лист передо мной. Его палец тыкнул в мою собственную, разработанную для наглядности, систему цветовых маркеров и сводных таблиц. – У нас в компании приняты стандарты. ГОСТы. А это что? Детская раскраска?
Голос был ровным, без повышения тона. В глазах – холодный, методичный огонь. Он искал слабое место. И решил, что нашёл его здесь – в моём желании сделать сухие цифры понятными, визуализировать данные.
Знакомая паника попыталась подняться в горле. Он прав, я нарушила стандарт… Но что-то внутри – то самое стальное, что крепчало с каждым днём в этой борьбе, – резко сжалось и выпрямилось. Я сделала глубокий вдох. Не оправдываться. Никогда не оправдываться перед ним.
Молча взяла со стола свой планшет. Открыла папку с корпоративными стандартами оформления документов, которые я изучила вдоль и поперёк ещё на прошлой неделе. Открыла рядом свою сравнительную таблицу: слева – требования стандарта, справа – скриншоты моего отчёта с выделенными соответствиями.
Повернула планшет к нему. Мой голос прозвучал удивительно спокойно, почти деловито:
– Александр Валентинович, я руководствовалась разделом 4.2 «Визуализация данных для оперативного анализа» и приложением «Б» о нестандартных, но допустимых форматах презентации при условии сохранения всех обязательных реквизитов. – Я провела пальцем по экрану. – Все обязательные пункты присутствуют. Если я что-то упустила или нарушила, укажите, пожалуйста, конкретно. Я готова исправить.
Я смотрела прямо на него. В руке планшет был как щит. Я была готова к бою. К тому, что он найдёт какую-нибудь мелочь, зацепится, унизит.
Но он не нашёл. Он смотрел то на планшет, то на моё лицо. Его взгляд – тяжёлый, изучающий – скользил по сравнительной таблице. Я видела, как он понимает. Понимает, что я не просто отбиваюсь. Я пришла во всеоружии. Я изучила правила его игры лучше, чем он ожидал.
Он проиграл этот раунд. Чисто технически. И он это осознал.
Он ничего не сказал. Просто медленно кивнул, взял со стола свой экземпляр отчёта, развернулся и ушёл. Без слов. Без очередной колкости. Это была не победа в привычном смысле. Это было заявление о неприкосновенности. Он понял, что на этом поле биться бесполезно. Я знаю своё дело.
Но триумф длился ровно до звонка телефона.
– Маша, это мама.
Голос звучит торопливо.
– Привет, мам. Всё в порядке?
– Слушай, я завтра не смогу с Настей посидеть. У меня… дела. Важные.
– Какие дела? – спрашиваю я, не скрывая паники. – Мам, у меня конец года, отчётность, я не могу…
– Не можешь – решай! – резко обрывает она. В её голосе сквозит старый, знакомый металл – смесь обиды и раздражения. – Я не пожизненная нянька по твоему желанию! У меня своя жизнь! Ты хотела работать – вот и работай, но не за мой счёт!
Щёлк. Гудки.
Я чувствую, как Вселенная снова демонстрирует, что у меня нет права на что-то своё. Что моя карьера, мои попытки – это блажь, которая должна ютиться в узких рамках, уготованных мне другими.
Дима? Я даже звонить ему не буду. Его ответ предсказуем: «Решай сама, у меня совещание/переговоры/проект/командировка». Его мир не предусматривает форс-мажоров, связанных с детьми. Это моя территория. И сейчас на этой территории – катастрофа.
Остается один человек. Тот, кто единственный здесь понимает, что такое дети. Потому что у него их трое, и он иногда с гордостью показывает их фото – озорных, смеющихся мальчишек.
Стучу в кабинет Игоря Владимировича, чувствуя себя последней попрошайкой.
– Войдите.
Открываю дверь. Он сидит за столом, погружённый в документы, но, увидев моё лицо, сразу откладывает ручку.
– Мария? Что-то случилось?
– Игорь Владимирович, у меня… неловкая просьба, – начинаю я, и голос предательски дрожит. Я сжимаю руки в замок. – Завтра не с кем оставить дочку. Моя мама… не может. Муж на важном совещании. Я не могу взять отгул – отчёт по кварталу… – Я запинаюсь, собираясь с духом. – Можно… можно мне привести её сюда? Она очень спокойная, может часами рисовать, я её усажу рядом, она не будет мешать, я обещаю…
Жду отказ. Снисходительной улыбки. Объяснения, что офис – не детский сад.
Но Игорь лишь внимательно смотрит на меня, и в его глазах я вижу не раздражение, а понимание. Глубокое, мужское, отцовское понимание того, как иногда всё летит в тартарары, несмотря на все планы.
– Конечно, можно, – говорит он просто. – Приводите. Я знаю, что такое дети. Главное – чтобы ей не было скучно. Может, какие-то карандаши, книжки захватите.
– Спасибо, – выдыхаю я, и комок в горле рассасывается, сменившись волной безмерной благодарности. – Огромное спасибо. Она точно не помешает.
Выходя из его кабинета, я чувствую невероятную усталость. Битва с Александром, ультиматум матери, эта просьба… Но есть и луч света. Игорь. Его спокойная, неосуждающая поддержка. В этом мире стекла и стали он кажется островком человечности.
Ловлю себя на мысли, что где-то в глубине, под всей этой усталостью, прячется странное, почти дерзкое чувство. Завтра Настя увидит, где работает мама. Увидит этот блестящий, незнакомый мир. И Александр Горностаев… он тоже увидит. Увидит не просто сотрудницу, а мать. С её самым главным, самым уязвимым сокровищем на руках.
И почему-то мысль об этом не пугает. А заставляет выпрямить спину. Пусть видит. Пусть видит всю сложность и всю правду моей жизни. Не только цветные маркеры в отчётах. Но и детские карандаши на столе.
Глава 14. Александр
Звонок застаёт меня в машине, по дороге в офис. На дисплее – имя моей бывшей. Имя, которое я ненавижу почти так же сильно, как люблю свою дочь.
– Что.
– Твоя дочь, – голос на том конце провода визгливый, наполненный обвинением ещё до того, как прозвучали факты. – Она сошла с ума. Опять.
Я стискиваю руль.
– Говори нормально. Что случилось?
– В школе драка. Вернее, она набросилась на одноклассницу. Разбила ей нос. Потом заперлась в ванной и кричала, что уйдёт из дома. Грозилась… – голос срывается на шёпот, полный гадливого ужаса, – …что найдёт, чем наглотаться, если её не оставят в покое. Она унаследовала твой характер, Саша! Твой взрывной, неадекватный нрав! Ты передал ей это по наследству, как проклятие!
Каждое слово – удар ножом, точный и ядовитый. Она всегда умела бить в самое больное. Не в том, что Алиса в беде. А в том, что это – моя вина. Мои гены. Моё проклятие. Как будто её «идеальное» воспитание не имеет к этому никакого отношения.
Бессилие заливает меня горячей лавой. Я здесь. В Москве. А моя четырнадцатилетняя дочь там, в Амстердаме, разбивает кому-то носы и грозится покончить с собой. И я ничего не могу сделать. Ни-че-го. Ни приехать, ни обнять, ни поругаться с ней, ни отшлёпать. Между нами – полконтинента, новый муж матери, новые правила, новая жизнь, в которой для меня нет места. Только для моих «дурных генов».
– Что хочешь? – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Денег на психолога? На закрытую школу?
– Я хочу, чтобы ты поговорил с ней! – кричит она. – Твой долг! Объясни ей, что так нельзя! Она не слушает меня!
– Она не слушает и меня! – рычу я в ответ и бросаю трубку. Просто бросаю. Потому что иначе разобью телефон о лобовое стекло.
Всё. Я снова в этой чёрной дыре. Знакомое чувство. Ярость, направленная в никуда. На себя. На неё. На весь мир.
В офисе я – живое воплощение бури. На утреннем совещании я разношу отдел продаж в пух и прах за невыполненный план. Голос – лезвие. Взгляд – шквал. Люди сидят, вжавшись в стулья, боясь дышать. Даже Игорь молчит, лишь изредка бросая на меня тяжёлые, понимающие взгляды. Ему хватает ума не лезть сейчас.
Я возвращаюсь в кабинет, пытаюсь вникнуть в цифры, но они пляшут перед глазами. Вижу не таблицы, а лицо Алисы в последний раз, когда видел её – обиженное, закрытое, с её же, моими, карими глазами. И теперь она бьёт кого-то по лицу. Ищет, чем наглотаться.
Голова раскалывается. Я тру виски, давя на боль, будто могу вправить ею мозги на место.
Дверь приоткрывается. Мария. Сейчас еще ее не хватало! В руках – поднос с чашкой кофе. Она входит бесшумно, ставит чашку на край стола. И тут же, рядом с блюдцем, кладет две белые таблетки. Обычный аспирин. Потом так же бесшумно разворачивается и выходит, не сказав ни слова.
Я смотрю на таблетки. Потом – на захлопнувшуюся дверь.
Это не забота. Не сочувствие. Это – наблюдательность. И такт. Чистейший, беспримесный профессионализм. Она увидела симптом – начальник в ярости, трёт виски. Диагностировала – головная боль от напряжения. Назначила лечение – анальгетик. Минимальными средствами. Не задавая вопросов. Не пытаясь заглянуть в душу, куда я никого не пускаю.
И это… это вызывает во мне не раздражение, а дикое, почти незнакомое чувство уважения. Она не лебезит. Не пытается утешить. Она просто решает мелкую практическую проблему, чтобы я мог продолжать делать своё дело. Она относится ко мне не как к монстру, а как к… коллеге, у которого случился сбой. И это чертовски ценно. Потому что любое «сочувствие» сейчас было бы фальшью, которую я бы с наслаждением размазал по стене.
Я глотаю таблетки, запиваю кофе. Горечь прогоняет часть тумана в голове.
Потом, выйдя через пару часов размять ноги, я вижу её. Вернее, вижу сначала ребёнка. Маленькую девочку, сидящую на стуле у стола Марии. Кучерявые светлые волосы, огромные, не по-детски серьёзные голубые глаза. Прямо как у… Её рисунки разложены повсюду.
И что-то сжимается у меня внутри. Грубо, болезненно. Моя Алиса была примерно такой же, когда её увезли семь лет назад. Такие же большие глаза. Только карие. Мои.
Я стою и смотрю, как девочка что-то увлечённо рисует, а Мария, не отрываясь от монитора, одной рукой поправляет ей прядь волос. Простой, автоматический жест. Материнский.
Ноги сами несут меня к ним. Я не выдерживаю.
Мария поднимает на меня взгляд – настороженный, готовый к защите. Я игнорирую его, опускаюсь на корточки перед девочкой, чтобы быть с ней на одном уровне.
– Привет, – говорю я, и мой голос звучит непривычно хрипло. – Ты Настя?
Она кивает, не пугаясь. Изучает меня своими голубыми прожекторами.
– А ты кто?
– Я Саша. Работаю тут.
– Моего брата тоже Саша зовут, – произносит это милое создание. – А ты умеешь рисовать? – она показывает на свои каракули. Дом, солнце, какое-то четырёхногое существо, возможно, кошка.
– Не очень, – говорю я. Но рука уже тянется к карандашу, валяющемуся на столе. Я беру чистый лист. И веду линии. Не думая. Просто рука помнит. Чёткие, угловатые контуры. Длинный капот, низкая посадка, агрессивная линия крыши. Схематичный, но узнаваемый силуэт гиперкара. За минуту на бумаге возникает не детская нелепица, а чертёж скорости и мощности.
Настя замирает, открыв рот. Потом смотрит на меня с таким чистым, неподдельным восхищением, от которого что-то ёкает в груди.
– Ух ты! – выдыхает она. – А ты… художник?
Я фыркаю, отдавая ей рисунок.
– Нет. Я тот, кто их продаёт.
В этом – весь я. Не создатель. Не творец. Добытчик. Завоеватель. Человек, который превращает красоту и скорость в деньги. Это всё, что я умею. И всё, что у меня осталось.
Я поднимаюсь, встречаю взгляд Марии. В её глазах нет благодарности. Есть сложная смесь удивления, оценки и… какой-то глубинной печали. Она видела, как я смотрел на её дочь. И, кажется, поняла что-то. Что-то важное.
Я киваю ей – коротко, сухо – и ухожу. Обратно в свой кабинет. К своим цифрам. К своей ярости. К своему бессилию.
В памяти – яркий, как вспышка, образ: голубые детские глаза, полные восхищения не перед «художником», а перед тем, «кто их продаёт». И понимание, что в чужой, пахнущей молоком дочери, я на секунду увидел отблеск своей, потерянной. И это больно. Гораздо больнее, чем любая головная боль.
