Текст книги "Встречное пари (СИ)"
Автор книги: Татьяна Никольская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
Глава 55. Александр
Она влетает в кабинет как смерч, сметая на своем пути все – мое раздражение, совещание, остатки самодовольства от вчерашней «победы». На ее лице – маска. Но не та, за которой прячется сталь. А та, за которой – пустота и дикий, абсолютный ужас. Глаза не видят меня, не видят комнаты. Они видят только кошмар.
– Машину! Срочно!
Это не голос. Это хрип из перехваченного горла. Всё во мне сжимается в один тугой комок инстинкта. Движения становятся автоматическими. «Всем выйти». Хватаю её за локоть – рука холодная, как лёд, и дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Тащу за собой. Лифт. Она пытается говорить, выдавливает слова про сына, про голову, про руку. Дыхания нет. Я чувствую её панику кожей, она бьёт в меня током.
Машина. Адрес. Газу. Мир за окном превращается в препятствие, которое нужно уничтожить. Я давлю на газ, врубаюсь в ряды, режу встречку. Гудки, крики, пробки – всё это белый шум. Единственный звук, который имеет значение – её прерывистое дыхание рядом. Звонок от матери. Филатовская. Разворот. Ещё больше газа.
Всё это время в голове стучит одна мысль: ребёнок. Ребёнку плохо. Мозг. Отнялась рука. Чёрт. Чёрт! Я вижу не её сына. Я вижу Алису. Вижу её испуганные глаза, если бы с ней случилось такое. И от этой картинки холодеет всё внутри. Это другой уровень страха. Примитивный, животный.
Больница. Удушающий запах антисептика и отчаяния. Её мать – маленькая, смятая женщина, вся в слезах. Она мечется между нами, как раненная птица между двух стекол.
– Позвони его отцу, – говорю я Марии тихо. Она смотрит на меня непонимающими глазами, но послушно набирает номер. Я слышу только её часть разговора. Вижу, как её лицо, и без того белое, становится абсолютно пепельным.
– «Как только освобожусь», – глухо говорит она, опуская телефон. В её голосе не обида. Пустота. Констатация полного, окончательного краха всего, что было до этого момента.
Ярость. Чистая, белая, беспощадная ярость подкатывает к горлу. Хочется найти этого ублюдка и размазать его по стенке. Его сын в нейрохирургии, а у него дела. «Как только освобожусь». Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Не сейчас. Сейчас не время.
Потом – кабинет врача. Эти чёрно-белые снимки с чудовищным тёмным пятном. Субдуральная гематома. Слова, от которых стынет кровь. Она подписывает бумаги. Рука не дрожит. Она уже где-то там, за гранью. Я читаю текст через её плечо. Риски. Летальный исход. Меня тошнит.
– Можно найти других специалистов? – спрашиваю, потому что должен что-то делать. Действовать. Контролировать хоть что-то.
– Нет времени.
Их нет. Контроля нет. Есть только ожидание и эта всепоглощающая беспомощность.
Мальчишку привозят. Маленький, испуганный. Глаза, как у загнанного зверька. И эта неподвижная рука. Она наклоняется, целует его, говорит что-то спокойное. Голос у неё деревянный. Я подхожу. Кладу руку на поручень. Должен что-то сказать. Не ей. Ему.
– Саш, ты же гонщик. Это просто сложный вираж. Ты справишься.
Боже, какие же это пустые, идиотские слова перед лицом того, что с ним происходит. Но он смотрит на меня и кивает. И в этот миг этот ребёнок, не мой, чужой, становится вдруг бесконечно близким.
Его увозят. Маша замирает у стены, будто вросла в неё. Вся её воинственность, её острый ум, её холодная ярость – всё испарилось. Осталась только мать.
Я стою рядом. Молчу. Просто присутствую. Это всё, что я могу.
Появляется Дмитрий. Приезжает, в конце концов. Чистый, в свежей рубашке, с озабоченным лицом. Идиот. Ублюдок.
– Маша, да всё будет хорошо! Не переживай так! – бодро выдаёт он, подходя к ней.
Всё внутри меня закипает. Хорошо? Вмешательство в мозг твоего ребенка – это «всё хорошо»?
– Конечно, хорошо, – говорю я, и мой голос звучит тихо, но с таким ледяным ядом, что он оборачивается. – Ведь твоему сыну сейчас всего лишь делают трепанацию черепа. Мелочи.
Он окидывает меня взглядом – с ног до головы. Видит костюм, часы, понимает, что я не врач и не родственник. И на его лице появляется не беспокойство за сына, а… брезгливая оценка. Ревность. В такой момент.
– А ты, я смотрю, уже себе бойфренда нашла? – обращается он к Марии, которая даже не поворачивает головы. Она смотрит в закрытые двери. – Быстрая ты моя.
Это последняя капля. Та самая, за которой следует потоп.
Я хватаю его за плечо выше локтя, с такой силой, что он аж подпрыгивает.
– Выйдем. Поговорим.
– А ты кто такой, чтобы… – начинает он, но я уже тащу его за собой по коридору, к выходу на лестничную клетку. Он сопротивляется, но моя хватка железная.
Хлопаю дверью. Отбрасываю его от себя. Он пошатывается, поправляет рубашку.
– Ты вообще понимаешь, что происходит? – шиплю я, подступая к нему. Весь мой накопленный за эти часы страх, ярость, бессилие находят, наконец, цель. – Твоему ребёнку, твоему сыну, роют мозг! У него гематома! Его может парализовать! Он может умереть! А ты… «Как только освобожусь»? «Всё будет хорошо»? «Бойфренда нашла»?
– Это не твоё дело! – пытается он парировать, но в его голосе – трусливая слабина.
– Сейчас это стало моим делом! – рычу я ему в лицо. – Потому что когда его мать, твоя бывшая жена, звонила тебе в панике, ты нашёл, что ответить. А когда она стояла тут, разбитая, и подписывала бумаги, где черным по белому написано «летальный исход», ты не держал её за руку. Я держал. Так что да, сейчас это моё дело, ты никчемный кусок дерьма!
– Ты ничего не знаешь о нашей семье! – кричит он, краснея.
– Я знаю всё! – огрызаюсь я. – Я знаю, что ты променял её на какую-то дуру, потому что твое уязвлённое эго не переварило, что твоя жена умнее и сильнее тебя. И я прекрасно вижу, что ты за отец. Отец по выходным, когда есть время и настроение. А когда нужно быть мужчиной, быть опорой, брать на себя удар – ты сдуваешься, как проколотый шарик. «Как только освобожусь». Да иди ты на хрен со своими делами! Твой сын мог умереть, пока ты «освобождался»!
Он молчит, тяжело дыша. Я вижу в его глазах злость, унижение, но не раскаяние. Ни капли.
– Она тебе уже всё рассказала, да? – усмехается он криво. – Ну конечно. Жалуется новому, как её все обидели. А сама какая? Ледяная королева. С ней невозможно.
– Заткнись, – говорю я тихо, но так, что он отшатывается. – Про неё – ни слова. Ты не имеешь права даже дышать в её сторону. Тебе повезло, что она вообще позволила тебе называть себя отцом этих детей. Если бы я был на её месте, ты бы их в глаза больше не увидел. А сейчас твоя единственная задача – сидеть в той палате, когда его привезут, и не пускать туда свою тупую ухмылку. Изображать участие. Хотя бы для вида. Потому что если ты ещё раз обидишь её хоть словом, я собственноручно сделаю так, что твои «дела», на которые ты так занят, кончатся банкротством и позором. Я уничтожу тебя. Понял?
Он смотрит на меня, и наконец в его глазах проскальзывает настоящий страх. Не за сына. За себя. Хорошо. Пусть боится.
– Понял, – бормочет он.
– Иди. Сиди. Молчи.
Я толкаю дверь и выхожу обратно в коридор. Он плетётся следом, понурый.
Она всё так же стоит у стены. Не сдвинулась с места. Я подхожу, встаю рядом. Снова молча. Моя ярость вылита. Осталось только ждать. И быть здесь.
Всё – пари, игра, моя гордость, моя уверенность, что я всё контролирую – рассыпалось в пыль. Есть только этот коридор, эти тикающие часы и хрупкая, разбитая женщина рядом, за которую я сейчас готов убить. И ребёнок за той дверью, за которого я готов отдать всё.
Я смотрю на часы. Операция только началась.
Глава 56. Мария
Четыре часа. Двести сорок минут, каждая из которых растягивается в резиновую вечность. Я сижу на холодном пластиковом стуле в пустом коридоре, уставившись в полосы света от флуоресцентных ламп на линолеуме. Мозг отказывается думать. Он только воспроизводит обрывки: снимок с чудовищным черным пятном, подпись под рисками, испуганные глаза сына.
Александр не отходит. Он не садится рядом, не пытается говорить. Он стоит, прислонившись к стене напротив, будто часовой. Иногда уходит – приносит бумажные стаканчики с водой, которые я отставляю в сторону. Дмитрий где-то тут, на другом конце коридора, я слышу шуршание его телефона. Его присутствие – фоновая бессмысленная деталь. Существенным является только эта тишина за дверью и молчаливый силуэт напротив.
Потом скрип каталки. Я вскакиваю так резко, что мир плывет. Из операционной вывозят его. Маленького, бледного, с полностью забинтованной головой. Из-под повязки выходит прозрачная трубка, и по ней – капля за каплей – стекает в висящий мешок жидкость цвета разбавленной крови. Сердце сжимается в ледяной комок. Он под наркозом. Лицо спокойное, неестественно-спокойное.
– Отдельная палата, – говорит кто-то из медсестер, кивая Александру. Он договаривался. Я машинально киваю в ответ.
Его перекладывают на кровать. Врач, усталый, с красными глазами, говорит, обращаясь ко мне:
– Сейчас отходит. Дети бывают непредсказуемы. Может метаться, кричать. Главное – не дать ему удариться головой, не дать выдернуть дренаж. Остальные – выйдите. Мама может остаться.
Дмитрий что-то бормочет, но Александр без слов берет его под локоть и выводит. Он бросает на меня последний взгляд – сосредоточенный, предупреждающий. «Будь сильной». Дверь закрывается.
Я остаюсь одна. С этой страшной трубкой.
Первые признаки – тихий стон. Потом – шевеление пальцев на правой, здоровой руке. Потом он начинает бормотать. Звуки похожи на слова, имеют человеческую интонацию, вопрос или жалобу, но это бессвязный набор слогов. «Ма… ка… тула… не-не-не…» У меня останавливается сердце. Повредили речевой центр? Это навсегда?
И тут он резко дергается всем телом. Глаза закатываются под веками.
– Отпусти! Отпусти меня! – крик вырывается из его горла чистый, ясный, полный животного ужаса. Он начинает биться, выгибаться, слабая левая рука беспомощно дергается, правая рвет на себе простыню. Он пытается сесть, соскочить с кровати.
Я обнимаю его, прижимаю к кровати. «Сашенька, сыночек! Это я, мама». Но в этом худеньком теле просыпается недетская сила. Он вырывается, мечется по постели. Я чувствую панику. Я не удержу его. Он вырвет дренаж, ударится головой…
– САША! – кричу я.
Дверь с треском распахивается. Первым влетает Александр. Его взгляд за долю секунды скользит по мне, по ребенку, оценивая угрозу. Он подскакивает к кровати, и его огромные, по сравнению с детскими, руки охватывают сына за плечи, мягко, но неотвратимо прижимая к матрасу.
– Тихо, гонщик, – его голос громкий, властный, прорезает истерику. – Всё. Всё кончено. Ты в безопасности. Дыши.
И – о чудо – Сашенька замирает. Напряжение спадает с его тела, как вода. Он обмякает, тяжело дыша. Веки дрожат, открываются. Стеклянный, мутный взгляд блуждает, находит меня.
– Ма… ма… – выдыхает он.
Слезы, которых не было все эти часы, хлынули потоком, беззвучно, сжимая горло. Он говорит. Узнает. Александр, не отпуская его, но ослабив хватку, смотрит на меня. В его взгляде глубокое, сосредоточенное облегчение. Он кивает, молча: живой, твой, будет хорошо.
Мой бывший стоит в отдалении у стены, молча наблюдая.
Мужчины снова выходят. Я прижимаюсь щекой к его здоровой ручке, шепчу бессвязные слова, а сама вижу эту каплю алой жидкости в трубке – доказательство того, что кошмар начал отступать.
Позже приходит врач. Усталость сменилась профессиональным удовлетворением.
– Всё прошло хорошо, – говорит он. – Вместо полноценной трепанации смогли сделать малоинвазивное вмешательство – закрытое наружное дренирование. Проще говоря, сделали дырочку в черепе, часть гематомы откачали. Остальное рассосется само, мозг расправится. Функции восстановятся, но нужно будет заниматься – разрабатывать руку, ногу. Завтра покажу упражнения. Исход благоприятный. Не переживайте так.
Он говорит дальше, что гематомы у детей, особенно у активных мальчишек, – не редкость. Чаще рассасываются сами, но бывает и такое. Плохо, что не диагностировали сразу после падения, но это сложно. Хорошо, что успели сейчас.
– Десять дней с дренажем, потом выпишем. Дальше – наблюдение, но прогноз хороший.
Он уходит. В палате тихо. Только тихое посапывание Саши, снова погрузившегося в сон, и мерный звук капли в мешок.
Я смотрю на спящее лицо сына, на эту жуткую трубку, торчащую из повязки, и понимаю: мир не вернется в прежнее русло. Он раскололся.
Я поднимаю глаза. В просвет приоткрытой двери палаты, в коридоре, виден профиль Александра. Он стоит, скрестив руки, и смотрит в пустоту. Тот, кто, не задумываясь, ринулся в эту трещину в моем мире и удержал его от распада.
Просто – удержал. Без условий. Без игры.
Все изменилось.
Глава 57. Александр
Отдельная палата, которую я сразу же выбил у заведующего, неплохо оборудована. Здесь есть и санузел с ванной и душем, и небольшой холодильник, шкафчик и диван, на котором ухаживающие за больными детишками родители могут отдохнуть.
Но Мария им не пользуется. Совсем. Она сидит, стоит, ходит, кормит Сашу, помогает ему умыться, читает ему, отвечает на его бесконечные, ещё немного замедленные после операции вопросы. Она – вечный двигатель на грани поломки. Её лицо стало прозрачным, под глазами – фиолетовые впадины. Руки слегка дрожат, когда она наливает воду. Она держится только на силе воли, и эта воля тает на глазах.
Саше лучше. Намного лучше. Голова не болит, речь почти восстановилась, левая рука и нога двигаются, хоть и лениво. Он скучает. Ему девять лет, а он прикован к кровати с трубкой, торчащей из головы. Его главная проблема сейчас – дикая энергия, которой некуда деться, и скука.
Я стал экспертом по её отвлечению. Мы с ним прошли все возможные настолки из больничной игротеки. Я проигрываю в «Монополию» с таким видом, будто это вопрос жизни и смерти. Мы строим замки из «Лего», которые заваливаются, потому что его левая рука ещё не вполне слушается. Он смеётся, когда у меня получается ещё хуже. Мы смотрим на моём планшете какие-то дурацкие обзоры на суперкары, и он сыпет техническими характеристиками, которые я и сам-то не всегда помню.
Через него я вижу её. Настоящую. Не ту, что колет меня иголками на совещаниях. А ту, что мягко улыбается, когда Саша хохочет над моей неуклюжей попыткой изобразить звук двигателя V12. Ту, что с облегчением выдыхает, когда видит, как ловко он теперь управляется ложкой.
Сегодня после обеда, накормленный и умытый, Саша, наконец, начал клевать носом. Он боролся со сном, пытаясь досмотреть мультик, но веки сами слипались. Через пять минут он уснул, повернувшись на здоровый бок, осторожно, как его учили.
Она поправила ему одеяло, проверила дренажную трубку – мешок висит ниже головы, мутно-розовая жидкость капает ровно, ничего менять не нужно. И замерла у кровати, глядя на него. В её позе была такая усталость, что казалось, она вот-вот рухнет.
– Маша, – говорю я тихо, вставая со стула, где только что проиграл в морской бой. – Он проспит минимум час. Ляг. Хоть просто полежи.
Она мотает головой, не отрывая взгляда от сына.
– Мне надо…
– Тебе надо лечь, – перебиваю я, подходя ближе. Голос звучит не как просьба, а как констатация медицинского факта. – Иначе ты упадешь. И кто ему тогда будет показывать, как правильно парковаться на виртуальном симуляторе?
Она вздыхает, и в этом звуке – капитуляция. Медленно, будто кости болят, она делает два шага к дивану, скидывает домашние тапочки, которые ей привезла мама, и опускается на край. Ложится на спину, закрывает глаза, скрестив руки на груди как мумия. «Просто полежу», – говорит её поза.
Я возвращаюсь к своему месту, беру планшет, делаю вид, что изучаю почту. Через минуту её дыхание меняется. Становится глубже, ровнее. Ещё через несколько секунд – совсем замедляется, становится тяжёлым, почти храпящим. Она не просто лежит. Она отключилась.
Я поднимаюсь, подхожу к дивану. Стою и смотрю. Спящее лицо беззащитно до боли. Все те барьеры, броня, ледяные стены – всё снесено простой физической истощённостью. Ресницы – тёмным веером на смертельно бледной коже. На переносице – морщинка, которая не разглаживается даже во сне. Сжатые губы.
Накатывает физическое ощущение, тяжёлое и тёплое, как поток лавы, заполняющий грудную клетку. Оно душит и освобождает одновременно.
Я люблю её.
Вот эту. Сломленную, упрямую, доходящую до предела, но не сдающуюся. Её материнскую ярость, превратившуюся в нежную заботу. Её ум, который сейчас отключён, но который я успел оценить сполна. Люблю этот уют, который она умудряется создавать даже здесь, в больничной палате, заправляя постель привезенным мамой детским постельным бельем сына, вместо больничного, и расставляя на тумбочке его посуду, из которой он привык есть и пить дома.
Люблю этих детей. Этого озорного мальчишку, который, просыпаясь, первым делом спрашивает: «А дядя Саша приехал?». Эту девочку, чьи звонкие голосовые сообщения в вотсапе от её бабушки стали единственным светлым пятном в моих рабочих буднях.
Мне яростно, до боли, хочется, чтобы она никогда больше не выглядела так. Чтобы эти синяки под глазами исчезли навсегда. Чтобы на её лице поселилась та самая, редкая, беззащитная улыбка, которую я ловил, когда она не видела. Хочу быть причиной этой улыбки. Хочу стать тем, кто стоит между ней и всем миром, чтобы она, наконец, разрешила себе быть просто женщиной. Не бойцом. Не жертвой. Не мстительницей. Просто – счастливой.
Это желание жжёт изнутри, очищая всё на своём пути.
Я наклоняюсь, беру с края дивана больничное одеяло, аккуратно накрываю её. Она не шевелится. Спит мёртвым сном праведницы.
Возвращаюсь на свой пост. Саша посапывает. Жидкость капает ровно. В палате тихо.
Я охраняю её сон. Его покой. И этот хрупкий, новый мир, который стал для меня важнее всех старых.
Глава 58. Мария
Больничная жизнь входит в ритм, странный и монотонный, как тиканье капельницы. Главный герой дня – дренажная трубка. Я слежу за ней, как часовой. Каждый день Сашу осматривает врач, каждый день говорит одно и то же: «Всё хорошо, идём по плану». Эти слова становятся мантрой, возвращающей меня к жизни.
Александр – неотъемлемая часть этого нового графика. Он не «заходит». Он «дежурит». У него нет дел поважнее.
Сегодня утром он приносит не просто пакет с булками из больничной столовой. Он появляется с термосом и двумя крутыми бумажными стаканчиками.
– На, пробуй, – говорит, ставя один передо мной.
Я открываю крышку. Оттуда поднимается густой, пряный аромат.
– Это что?
– Правильный бульон. Из той грузинской столовой рядом с офисом. Тётя Манана, хозяйка, чуть не убила меня, когда я сказал, для кого. Говорит, для ребёнка и матери после операции её бульон – как лекарство. Налила полный термос.
Я делаю глоток. Горячий, наваристый, с легкой кислинкой лимона и зеленью. Он разливается теплом по всему телу, по пустому, забывшему о еде желудку. Это первый вкус, который я ощущаю за последние дни.
– Спасибо, – говорю я, и голос звучит хрипло. – Это… очень кстати.
– Я так и думал, – он хмыкает и отворачивается, будто сделав что-то незначительное.
Саша, уловивший новый запах, тут же требует свою долю. Александр наливает бульон в его тарелку, аккуратно кормит его с ложки, придумывая историю про «волшебный эликсир силы», который готовят в секретной пещере где-то в горах. Саша слушает, раскрыв рот, и съедает всё без капризов.
После завтрака начинается «развлекательная программа». Александр достаёт из сумки старую, видавшую виды шахматную доску.
– Вот это, дружище, – говорит он, расставляя фигуры, – не морской бой. Это война умов. Готов проиграть?
– Я научусь! – с вызовом говорит Саша, уже увлечённо хватая ладью.
Я наблюдаю со стороны. Александр не поддаётся. Он играет серьёзно, но после каждого хода объясняет: «Вот если бы ты пошёл конём сюда, ты бы поставил вилку. Запомни». Он терпелив, как я никогда не видела его в офисе. Он не срывается, когда Саша по рассеянности сбивает фигуры своей непослушной левой рукой. Просто собирает их и говорит: «Ничего, бывает. Концентрация».
Через час Саша, к собственному восторгу, ставит ему мат в три хода, который Александр сам же и подсказал ему пять минут назад. Триумфу нет предела. Мой сын сияет, как солнце.
– Мама, я его обыграл! Дядю Сашу!
– Я видел, – сухо парирует Александр, скрывая улыбку. – Мне теперь придётся тренироваться. Или заказывать тот эликсир силы для себя.
Днём приходит мой дикий, отчаянный друг Люська. Она врывается в палату, как ураган в юбке-миди, с огромным пакетом.
– Всё, я здесь! – объявляет она, целуя меня в щёку. – Привезла всё необходимое для выживания в этом склепе. – Она начинает выкладывать на тумбочку: дорогой молотый кофе мелкого помола, килограмм мандаринов, новые журналы и – самое главное – пачку цветной бумаги и клей. – Для архитектурных проектов, – поясняет она, подмигивая Саше.
Пока она заливает кипятком из столовой кофе в больничных кружках, её зоркий взгляд сканирует Александра, который в это время строит с Сашей бумажный самолёт нового поколения.
– Так, – шепчет она мне на ухо. – Это уже не просто «босс» и не «объект мести». Это что-то на постоянной основе.
– Он просто помогает, – так же тихо отмахиваюсь я.
– «Просто помогает» не смотрит на тебя так, как будто ты – единственный источник света в этом царстве уныния, – парирует Люся. – А ты на него не смотришь вообще. Потому что боишься, что если посмотришь, уже не сможешь отвести взгляд. Я права?
Я не отвечаю. Потому что она права. Я избегаю встречаться с ним глазами. Потому что в его взгляде больше нет той хищной игры, того расчёта. Там теперь что-то твёрдое, спокойное, тёплое. И это страшнее любой ярости.
Позже, когда Люся уезжает, забрав с собой список поручений (купить Саше новую пижаму, заехать к маме и Насте), в палате снова остаёмся мы втроём. Вечерняя процедура – купание Саши под душем. Пока я намыливаю худенькое тельце моего сына, Александр держит мешок, в который по трубке из головы моего ребенка медленно течет жидкость, и развлекает его разговором о мощности двигателя в новом «Ламборгини». Саша, заворожённый техническими подробностями, даже забывает постесняться перед ним.
Когда Саша наконец засыпает, накормленный и уставший от дня, я снова оказываюсь на своём диване. Александр сидит в кресле, листая что-то на телефоне. Тишина не давит. Она… обволакивает.
Я смотрю на спящего сына. На мужчину в кресле. И понимаю, что ненависть, которая горела во мне холодным огнём, погасла. Не растворилась, не ушла – просто сгорела дотла в горниле этих нескольких дней. Осталась только огромная, всепоглощающая благодарность. И что-то ещё. Не желание. Не страсть. А тихая, глубокая потребность, чтобы это спокойное, сильное присутствие рядом не заканчивалось.
Он поднимает глаза и ловит мой взгляд. Я не отвожу его. Впервые за много дней.
– Завтра, – говорит он тихо, – привезу ту пасту, что он просил. И новые журналы с машинами.
Я просто киваю.
– Спасибо, – говорю я. И в этом слове – не формальность. Всё.
Он снова кивает, и в уголке его губ появляется что-то вроде улыбки. Простой. Человеческой.
И в этот вечер, впервые с того страшного дня, я засыпаю почти сразу. Не потому что вымотана. Потому что чувствую – за нами присматривают. И этот «дозор» надёжнее любой брони.
