Текст книги "Встречное пари (СИ)"
Автор книги: Татьяна Никольская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Глава 32. Мария
Андрей забирает меня с работы. Машина наполняется запахом цветов – от Игоря, от коллег, его роз. Я сижу, уставясь в окно на мелькающие огни, чувствуя усталость.
– Прямо парад победителей, – усмехается он, помогая мне не уронить очередной букет.
– Победительница чувствует себя разбитой каретой, – признаюсь я.
– Сейчас отогреемся, наедимся, наговоримся, – он бросает на меня быстрый, внимательный взгляд. Он всегда видел больше, чем я хотела показать.
Он подвозит меня к дому.
– Пять минут, просто сложу всё это, – говорю я, чувствуя странную, тягучую неохоту переступать порог.
– Жду, – кивает он, глуша двигатель.
Тишина в квартире. Детей забрала мама. Хорошо. Снимаю туфли и слышу – шум воды из душа. Дима дома. Делегация отменилась. Мелькает мысль: «Хорошо, что Андрея не позвала подняться». Не хочу ложного панибратства.
Прохожу в спальню, чтобы освободить руки от подарков. Воздух влажный, пахнет гелем для душа. С чего бы вдруг душ после работы? Не в его привычках. Ну да ладно. Наверное, встречу перенесли на попозже, решил освежиться.
Разворачиваюсь к выходу. Слышу вибрацию телефона на тумбочке, инстинктивно оборачиваюсь. Экран вспыхивает, сообщение. Имя отправителя: «Леночка».
С чего бы это? Сюрприз мне на субботу готовят? Ох, как же не хочется отмечать этот чертов день рождения с ними! Опять эта фальшь, улыбки, тосты… Там Андрей ждет, вот это в радость.
Собираюсь уходить, но рука тянется к телефону сама. Я никогда этого не делала. Я доверяю мужу и достаточно уважаю себя, чтобы не опускаться до проверки телефона. Но интуитивно касаюсь экрана. Сообщение раскрывается.
«Уже выезжаю. Не забудь про обещанное масло для массажа. Целую везде».
И ниже – фото. Елена. В моём шелковом халате, подарке от Люси. Халат расстёгнут, открывая всё, что нужно открыть. Фон – стены нашей спальни. Снято явно не сегодня. Это не спонтанность.
Звон в ушах. Пальцы леденеют. Мышцы лица сводит. Со стороны, наверное, я выгляжу совершенно спокойной.
Слышу, как выключается вода. Действую на автопилоте. Кладу телефон точно на то же место, лишь чуть развернув. Поворачиваюсь к двери.
Он выходит, вытирая голову, обернутый полотенцем. Увидев меня, замирает. На его лице – первобытный, животный испуг. Потом натянутая, кривая улыбка.
– Маш! Ты... так рано?
Голос высокий, фальшивый. Внутри меня рвётся на части всё: десять лет, доверие, та самая любовь, что когда-то казалась тихой гаванью. Но наружу прорывается не это. Прорывается сталь. Ледяная, отточенная ярость, которая кричит только об одном: выжить.
Я заставляю губы растянуться в самую беззаботную, солнечную улыбку. Подхожу. Целую его в мокрую щёку. Он вздрагивает.
– Делегация сдулась? – бросаю я легкомысленно. – Ладно, не страшно. Я бегу, Андрюшка ждёт – традиция, ты же знаешь. Наболтаться надо за год!
Голос звучит неестественно весёло, почти истерично. Но он слишком потрясён, чтобы это заметить.
– Да... конечно, – бормочет он, глаза бегают. – Ты... не опоздай.
– Не жди рано! – бросаю на прощание и вылетаю из квартиры, хватая в прихожей первую попавшуюся куртку. Это его старая куртка. Ирония столь чудовищна, что хочется выть.
Дверь закрываю тихо. Прислоняюсь к ней спиной. Беззвучные, сухие спазмы рвут горло. Потом с силой вытираю лицо и бегу по лестнице вниз, не в силах ждать лифт.
В машине молчу, глядя в темноту.
– Маш? – тихо спрашивает Андрей.
– Заверни за угол. Но чтобы мой подъезд было видно.
Он без слов выполняет. Мы ждем. Минут через десять к подъезду подъезжает такси. Из него выходит Елена. Статная, в наряде для «важного ужина». Она оглядывается по сторонам и быстро скрывается в подъезде.
– Всё, – говорю я ровным, мёртвым голосом. – Поехали. Только не в ресторан. Куда угодно. В тихое место.
Глава 33. Мария
Андрей находит безлюдную набережную. Глушит двигатель. Тишину нарушает только далёкий гул города и хруст снега под колёсами.
– Что случилось, Машка? – его голос жёсткий, готовый к бою.
Тогда я рассказываю. Без слёз. Монотонно, как зачитываю протокол. Сообщение. Фото. Халат. Его испуг. Моя игра.
Его голос дрожит от ярости.
– Тварь! Я сейчас вернусь, я ему всю морду... – он бьёт кулаком по рулю.
– Нет, – мой голос звучит твёрже его. Холодная ясность – мое новое оружие. – Бить – это слишком легко. Это ничего не докажет. Он будет вилять. Говорить, что шутка, что фото старое.
– Так что?! – он почти кричит от бессилия.
– Мне нужно удостовериться. Застать их так, чтобы не осталось сомнений. Ни у меня. Ни у него. Ни у кого.
Я поворачиваюсь к нему. В его глазах я вижу отражение своих – голубых, всегда ясных, а теперь наполненных стальным, беспощадным блеском. Я больше не жертва. Я – судья. И палач.
– Побудь со мной час. А потом мы вернёмся. И я зайду одна.
Час тянется мучительно. Мы молчим. Пьём воду из одной бутылки. Я не плачу. Я коплю силы. И холодную ярость.
В девять мы возвращаемся. Андрей остаётся в машине.
– Я буду ждать. Позвони, если что...
– Спасибо, Андрюш. За всё.
Лифт поднимается медленно. Сердце бьётся ровно, как метроном. Рука не дрожит. Ключ входит в замок плавно. Поворачиваю.
Прихожая говорит больше слов. Пара женских сапог на высоком, тонком каблуке, брошенных посреди пола. И музыка. Тихая, джазовая, чувственная. Не наш плейлист. Её. Та самая, которую она впаривала всем в машине, когда мы ездили загород.
Снимаю куртку. Иду по коридору бесшумно, как привидение в собственном доме.
Дверь в гостиную приоткрыта. Картина, которую я вижу, навсегда врежется в память.
При свете одного торшера и десятка зажжённых ароматических свечей (её подарок на прошлый Новый год, я их никогда не зажигала) – они. На моём диване. Под моим пледом.
Дима полулежит, без футболки, в домашних штанах. Его рука обнимает за плечи Елену. Она – в моём шелковом халате, сброшенном с одного плеча. Её голова на его груди. Его пальцы лениво перебирают её распущенные волосы.
На столике – бутылка дорогого виски (подарок его клиента, который он «берёг на особый случай»). Два бокала. Тарелка с клубникой (я не покупала). И пузырёк с маслом для массажа.
«Мой день рождения отмечают», – горькая ирония проносится в голове.
Но главное – не это. Главное – атмосфера. Сытая, ленивая, домашняя близость после. Не пойманные на горячем, а устроившиеся. Удобно устроившиеся в моей жизни, на моём диване, в моём воздухе.
На полу, рядом, валяется чёрное кружевное бельё.
Они чувствуют себя в полной безопасности на ближайшие два часа. Хозяевами.
Я делаю шаг. Скрип половицы.
Два лица, озарённые пламенем свечей, поворачиваются ко мне. Сначала – оцепенение. Полное непонимание, как в их идеальный мирок могла ворваться реальность. Потом у Димы – паническая, животная вина. У Елены – испуг, быстро сменяющийся наглой защитой.
Молчание. Оно громче музыки, гуще запаха свечей.
– Маша... – хрипит Дима, пытаясь сбросить с себя Елену, как одеяло.
– Молчи, – говорю я тихо. Голос режет тишину, как лезвие по шёлку. Я смотрю не на него. Я смотрю на Елену. На МОЙ халат на её плечах. На её бельё на МОЁМ полу. – Ни слова.
Разворачиваюсь и ухожу. Не хлопаю дверью. Закрываю её мягко, с тихим щелчком замка. Этот звук – громче любого крика. Это звук конца.
Спускаюсь к Андрею. Сажусь в машину. Он смотрит на моё лицо и всё понимает.
– Всё, – говорю я, и это единственное слово, на которое у меня остались силы. – Всё кончено. Вези меня к маме. К детям.
Он заводит двигатель, и мы уезжаем. Я не оглядываюсь на окна своей квартиры. Там уже не мой дом. Там – могила. А у меня есть дети. И теперь – война.
Глава 34. Мария
Тишина в евродвушке мамы не мирная. Она напряженная, пропитанная запахом старой мебели, вареной картошки и несбывшихся надежд. Тридцать шесть квадратных метров вселенской тоски.
Дети спят на раскладном диване в гостиной, прижавшись друг к другу. Я лежу на маминой кровати за тонкой перегородкой и слушаю её дыхание. Ровное, уставшее. Каждый её выдох кажется мне упрёком. Она не сказала «я же говорила» вслух сегодня. Но это висит в воздухе. В каждом её взгляде, в каждом её жесте, когда она уступает мне место у плиты или молча протягивает Саше ещё одну котлету. Её молчаливое «видела я этого твоего Димку» страшнее любой истерики.
Утро начинается не с кофе. Оно начинается с битвы за раковину, с шёпота детей («мам, а где мой конструктор?» – «он в той квартире, сынок»), с вздоха мамы, когда Настя проливает молоко.
– Нервы у них, – говорит мама, вытирая лужу тряпкой. – Дети всё чувствуют. Я же предупреждала, сначала сделай карьеру, потом детей рожай. А раз уж детей завела, нечего было семью на работу менять. Мужчине его пространство нужно. Занялась бы семьёй как следует, глядишь, и не смотрел бы на сторону.
– Мам, пожалуйста, – тихо говорю я, заваривая чай. Голос звучит хрипло от бессилия.
– Что «пожалуйста»? Правду говорю. Ты теперь одна с двумя. И работа эта твоя… кто тебя там ждёт? Надоешь – выкинут. А дети без отца останутся.
Работа – мое единственное чистое пространство. Единственное место, где я не «брошенная жена» или «непутевая дочь», а Мария Полянская, специалист, который знает, как спасти сделку на двадцать миллионов. Я вгрызаюсь в цифры по «Фениксу-2» с таким остервенением, что к концу дня глаза слипаются. Это хорошо. Пока мозг забит рисками и стратегиями, он не может думать о том, что мои дети вынуждены спать на одной кровати, мои платья висят на вешалке за дверью, а Дима…
Дима. Его имя – как нарыв. Он звонит. Сначала умолял, потом оправдывался, теперь злится. Сообщения всплывают на экране, длинные, витиеватые, полные жалости к себе: «Маша, мы должны поговорить! Это недоразумение! Ты рушишь семью из-за какой-то глупости! Ты что, никогда не ошибалась?». Я не читаю до конца. Чёрный список.
Но он нашёл другие способы. Я вижу его машину у метро. Он стоит, курит, смотрит. Я прохожу мимо, сжимая сумку так, что пальцы белеют, чувствуя его взгляд на затылке. Он хочет объясниться. Он думает, это можно «обсудить», «разрулить». Он не понимает, что его слова умерли в ту секунду, когда я увидела фото в своём халате. Что между нами теперь – не ссора, а пропасть, вырытая его ложью и её наглостью. Мой ответ ему – холодное, абсолютное молчание.
Игорь Владимирович на работе смотрит на меня с тихим, грустным пониманием. Спрашивает, как дети, не нужно ли помочь с документами на развод. Его сочувствие – как мягкий плед. Оно греет, но и напоминает, что я – жертва обстоятельств. А я ненавижу это чувство.
И только Горностаев не даёт мне в этом чувстве утонуть.
Он не спрашивает ни о чём. Не кивает с понимающим видом. Он вызывает меня к себе и ставит новую, головоломную задачу. Его карие глаза выжигают из меня остатки само-жалости.
– Вы справитесь, Полянская, или личная жизнь окончательно съела ваш профессионализм? – спрашивает он, и в его голосе нет насмешки. Есть вызов. Стальной, беспощадный.
– Справлюсь, – отвечаю я, и спина сама собой выпрямляется. Он не предлагает плечо, чтобы поплакать. Он протягивает меч и говорит: «Сражайся». И я хватаюсь за этот меч, потому что больше не за что.
– Отлично. К пятнице на столе.
И я работаю. Поздно вечером, когда дети, наконец, засыпают под бормотание телевизора, а мама начинает свой вечерний ритуал – мытьё каждой ложки с комментариями о бренности бытия, – я открываю ноутбук. Цифры. Графики. Стратегии. Здесь я – не та, кого предали. Здесь я – та, кто управляет. Пусть пока только виртуальными активами. Но это – моя территория. Моя крепость.
Засидевшись допоздна в почти пустом офисе, я чувствую на себе его взгляд. Он стоит в дверях своего кабинета, молча наблюдая, как я собираю вещи.
– Полянская, – его голос режет тишину. – Есть свободная служебная квартира. Рядом с офисом. Все счета оплачены компанией.
Я замираю с папкой в руках. Он говорит об этом так же сухо, как о поставке запчастей. Ни тени снисхождения.
– Это… неудобно, – машинально возражаю я, но внутри что-то ёкает. Шанс.
– Удобно для эффективности, – парирует он, не моргнув глазом. – Вы теряете на дороге полтора часа в день. Это нерациональное использование ресурса компании. Квартира простаивает. Решайте.
Он не предлагает помощь. Он предлагает логичное решение. И в этой логике нет унижения. Есть выход.
– Я подумаю, – говорю я.
– У вас есть выходные. С понедельника она свободна, – он разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с этим холодным, блестящим шансом на спасение. Не столько от удушающей тесноты, сколько от круглосуточных причитаний мамы.
Вечером, слушая, как мама в сотый раз объясняет Насте, что «папа теперь с нами не живёт, потому что мама много работает», я понимаю – выбора нет. Или медленное растворение здесь, в этом болоте упрёков и тоски, или шаг. Страшный, в неизвестность. Но свой. На своих ногах.
Я беру телефон и пишу ему. Коротко, по-деловому, без благодарностей: «Готова рассмотреть предложение по служебному жилью с понедельника.»
Ответ приходит почти мгновенно, таким же телеграфным стилем: «Адрес и код домофона завтра на столе.»
Я откладываю телефон, закрываю глаза. Впервые за эти три недели я чувствую не безнадёжность, а хрупкое, острое лезвие воли. Воли выжить. Не для мести. Пока. Просто чтобы вдохнуть. Чтобы у моих детей была комната, а у меня – стены, которые не шепчут о моих промахах.
Глава 35. Александр
Она переехала. Эллочка доложила утром, бросая на меня взгляд, полный немого вопроса и укора. Мол, ну вот, начальник, доигрался – теперь содержите чужую семью. Я проигнорировал. Её мнение меня волнует меньше, чем пыль на подоконнике.
Встаю из-за стола, подхожу к окну. Вижу внизу, на противоположной стороне улицы, вход в её новый дом. Небольшой, но приличный кирпичный дом. Надо будет сказать управляющей компании, чтобы проверили давление в системе отопления. И заменить лампочки в подъезде на более яркие. Она будет возвращаться поздно.
«Она». Полянская. Мария.
Раньше мысль о ней была простой, как уравнение: желанная женщина плюс вызов минус её брак. Решение – обладание. Теперь уравнение усложнилось. Появились новые переменные: двое детей, которые смотрят на неё такими же голубыми глазами. Её ледяное молчание, за которым я слышал тихий треск ломающегося внутреннего стержня. И её решение переехать – не сломленное, а расчётливое, взятое с поднятой головой. Она не сдалась. Она перегруппировалась. Чёрт возьми, это восхищает.
И это всё портит.
На столе лежит календарь. 23 февраля обведено жирным красным кругом. Завтра. Дедлайн пари с Игорем.
Раньше эта дата зажигала во мне азартную, хищную искру. Сейчас она давит, как неотвеченный долг. Грязный, нечестный долг.
Всё было просто, пока я не увидел, как она выглядит по утрам. Не та, что парирует мои колкости, а та, что пьёт кофе, уставившись в одну точку, с синяками под глазами, которые не скрыть тональным кремом. Пока я не осознал, что её «идеальная семья» – не фасад, а тюрьма, из которой её вышвырнули с особой жестокостью. Охотиться на раненого зверя – это не охота. Это падальничество. А я – не падальщик.
Но и проигрывать – не в моих правилах. Особенно Игорю. Особенно в этом.
Нужен третий вариант. Стратегическое отступление с последующим разгромом. Или… смена цели.
Размышляю недолго. Подхожу к сейфу, достаю бутылку шотландского виски, из холодильника кока-колу, два толстых стеклянных бокала. Набираю Игоря на телефоне.
– Игорь, ко мне. Срочно. По поводу «Феникса».
Он приходит через пять минут, спокойный, с папкой в руках. Садится, ждёт.
Я наливаю себе на два пальца золотистой жидкости, ему протягиваю бокал с кока-колой. Жаль, что ему и капли в рот нельзя брать – лишаться его на ближайшие две недели из-за последующего за этим запоя я не намерен.
– Что-то случилось?
– Предлагаю тост, – говорю я, поднимая свой бокал. – За прозорливость.
Он медленно берёт бокал, но не пьёт.
– Твоя прозорливость, Саш? Или моя?
– Твою мы проверим. Мою – тоже. – Отпиваю, чувствуя, как огонь растекается по жилам. – Пари. Напоминаю, срок – завтра.
Он кивает, залпом выпивая кока-колу.
– И что? Готов признать, что был не прав? Женщина оказалась… прочнее?
– Женщина оказалась под обстрелом, – поправляю я резко. – Её только что выставили из дома, муж оказался говном, что подтверждает мой первый взгляд на её «идеальную семью», дети в шоке. Сломать её сейчас – всё равно что стрелять в лежачего. Это не будет доказательством твоей правоты. Это будет просто подлостью. Дешёвой.
Игорь смотрит на меня пристально. Его умные, спокойные глаза видят то, что я не произношу.
– Ты что, Саш, запал? – спрашивает он тихо, без насмешки. С интересом.
– Запал или нет – не важно. Важно – чистота эксперимента. Ты же хотел доказать, что она «как все» в обычных условиях. А условия сейчас – дерьмовые. Давай создадим нормальные. Дадим ей прийти в себя, встать на ноги. Увернуться от бывшего. Тогда и посмотрим.
Он отставляет бокал, складывает пальцы домиком.
– И что ты предлагаешь? Отменить пари?
– Продлить. – Моё слово висит в воздухе. – До 25 мая. Моего дня рождения. Люблю привязывать победы к праздникам. Как подарок самому себе. К этому времени всё устаканится. Она либо раскроется как настоящая акула, либо… докажет твою правоту. По-честному.
Я вижу, как в его голове идут расчёты. Он не дурак. Видит подвох. Видит, что я меняю правила посреди игры. Но он также видит и логику. И своё преимущество.
– Еще три месяца… Долгий срок. Много что может случиться.
– Именно. В том числе, она может сама ко мне прийти. Без всяких игр. – Лгу, глядя ему прямо в глаза. Я не знаю, придёт ли. Но я сделаю так, чтобы она захотела. По-настоящему.
– И если не придёт? Если к 25 мая она останется той же «порядочной Марией Полянской»?
– Тогда я публично признаю, что ты был прав. И… отдам тебе свой Бентли. Тот, новый.
Это ставка, от которой он не сможет отказаться. Он давно косится на эту машину. Его глаза загораются азартом.
– Серьёзно?
– Слово Горностаева.
Он медленно выдыхает, потом кивает.
– По рукам. Но с условием: никакой грубой силы, Саш. Никакого давления на её слабости. Только… естественное течение событий.
– Естественное течение событий, – повторяю я, чувствуя, как тяжесть с плеч спадает. Я только что купил себе время. И сохранил лицо. – Значит, до 25 мая.
Мы чокаемся. Он уходит, унося с собой папку и чувство лёгкой, спортивной уверенности. Он думает, что у него в руках козырь – моя слабость к ней. Он не понимает, что слабость уже переросла во что-то другое.
Я остаюсь один. Допиваю виски, смотрю на красный круг в календаре. Беру ручку и зачёркиваю его. Рядом пишу: «25 мая. Финальный акт».
Не пари. Финальный акт. В чём он будет заключаться – я пока не знаю. Но я знаю, что к этой дате она должна быть моей. Не по пари. По праву. По желанию. По тому, как она смотрит на меня, когда думает, что я не вижу – с осторожностью, с интересом, с той самой внутренней силой, которая притягивает, как магнит.
Я достаю телефон. Набираю сообщение управляющей компании. «В доме на Садовой, кв. 14, проверить всё: от розеток до воды. Заменить лампочки в подъезде. Отчёт к понедельнику».
Это не игра. Это подготовка территории. Для чего – покажет время. Но теперь у меня его достаточно. Три месяца, чтобы не выиграть спор, а построить что-то настоящее. Или разбиться в дребезги, пытаясь.
Я выбираю первый вариант. Потому что отступать – не в моих правилах. А меняться ради цели – всегда.
Глава 36. Мария
Сегодня удалось уйти с работы пораньше. Хорошо, живу теперь рядом, не нужно тратить драгоценное время на перемещение к дому. Нужно успеть убрать в квартире перед тем, как мама привезет детей, приготовить ужин. Размеренные бытовые действия занимают воспаленный мозг. Я выживу. Спасибо Александру за эту неоценимую помощь с квартирой.
Собираюсь вынести мусор, выхожу из квартиры и вижу Ленку. Вот дрянь! И откуда она только узнала мой новый адрес.
Стоит на лестничной клетке, в дорогом кашемировом пальто, с макияжем, сведённым в идеальную маску, но глаза бегающие, виноватые и одновременно дерзкие.
– Машка, нам надо поговорить.
– Нам не о чем говорить, – отвечаю я ровно и поворачиваюсь к двери.
– О Димке! – её голос истерично звенит. – Ты должна всё понять!
Я замираю, сжимая в руке пакет с мусором. «Должна?». Это слово резануло. Я никому ничего не должна. Особенно ей.
– У тебя есть три минуты. Вон там, – киваю на площадку перед лифтом. В квартиру эту тварь я не пущу.
Она говорит сбивчиво, путано. Её речь – клубок оправданий, обвинений и зависти.
– Я не хотела тебя обидеть, честно! Просто… твоя жизнь всегда казалась такой идеальной. Такой ровной. И Димка – такой правильный, такой… надёжный. Мне стало интересно, что это такое. Просто попробовать…
– Попробовать моего мужа? – уточняю я. Мой голос звучит отстранённо, будто я спрашиваю о погоде.
– Ну да! – она выдыхает, как будто сбросила груз. И тут же её лицо искажается гримасой разочарования. – И знаешь, Маш? Он – ноль! Полный ноль! Скучный, примитивный, в постели… – она презрительно морщит нос. – Мой Лёшка в сто раз лучше! Весёлый, щедрый, с ним не соскучишься! Ты представляешь, как я разочарована? Я думала, у тебя сокровище, а оказался…
Она не договаривает. Во мне что-то обрывается. Не боль от измены – от этой тупой, пошлой оценки. От того, что мой брак, моя жизнь, мой выбор были сведены к уровню постельного рейтинга. И эта… эта моль, сожравшая мой шёлковый халат, ещё смеет разочаровываться?
– Ты закончила? – спрашиваю я тихо.
Я вижу в ее бегающих глазах страх. И агрессию защиты.
– Сама виновата! – выпаливает она. – Вечно из себя строила принцессу, идеальную мать, идеальную жену! Показушница! Надоела всем своим «счастьем»! Может, Димка от тебя просто устал? Устал от этой идеальности! И знаешь что? Он тебя никогда и не любил!
Последняя фраза повисает в воздухе. Я чувствую неприятный холодок на спине.
– Что? – выдыхаю.
И тут ее прорывает. Слова льются потоком, чтобы ранить, чтобы защититься.
– Да! Лёшка рассказывал! Ещё в универе! Твой Димка тогда дружил с Сашкой, тем, который за тобой ухаживал! Сашка не смог тебя в постель уложить, и Димка поспорил, что лишит тебя девственности! Пари, Машка! Всё было на спор! Может, он и женился на тебе только для того, чтобы не проиграть, денег ему было жалко. Ты ж, дура, небось, до свадьбы блюла свою невинность?
– Так что твой идеальный брак, твои дети – всё началось со спора в пивнушке! Поняла?! – Звучит как выстрел.
Мир не поехал. Он остановился. Звук её голоса стал далёким, как из-под воды. В животе резко, болезненно свело. Знакомый спазм. Такой же, что был в шестнадцать, когда я узнала про первое пари. Тело помнило. Оно реагировало раньше сознания. Тошнота подкатила к горлу кислотной волной.
«Пари».
Снова пари.
Не просто измена. Не просто ложь. Система. Закономерность. Я – приз в игре для мальчишек. Шестнадцать лет, двадцать лет – ничего не меняется. Там Сашка и Влад, тут Сашка и Дима.
Ноги становятся ватными. Я упираюсь ладонью в холодную стену подъезда, чтобы не упасть.
– Пошла вон, – шепчу я, не узнавая собственный голос.
– Маш, ты только не говори Лёшке, ладно? Я люблю его, я…
– Пошла ВОН! – это уже был не шёпот. Это хриплый, животный рык, вырвавшийся из самой глубины, где скопилась ярость за все годы, за все обманы.
Елена, не сказав больше ни слова, бежит к лестнице. Её каблуки цокают по ступенькам, звук удаляется.
Я стою одна на площадке, прижавшись лбом к холодному кафелю стены. Дышу, пытаясь прогнать тошноту и звон в ушах. Второе пари. Весь мой брак, десять лет, двое детей, тысячи совместных дней и ночей – всё это было построено на пыльном, пропахшем пивом и понтами споре между двумя студентами.
Я выпрямляюсь. Поднимаю пакет с мусором, который так и не выбросила. Чёткими движениями открываю дверь в квартиру, захожу внутрь, закрываюсь на все замки и опускаюсь на пол в коридоре.
«Он тебя никогда не любил!» – звенит в ушах, смешиваясь со стуком сердца.
«Нет. Не может быть», – бормочут губы, отказываясь верить.
Мы так увлекались, когда планировали наше с ним совместное будущее, мечтали, какой замечательной семьей мы будем. Я помню его огонь в глазах. Или это был просто азарт игрока, вырвавшего джекпот?
Где-то глубоко, в самом основании души, уже шевелится ледяной червь сомнения.
Дышать становится нечем. Руки дрожат.
«Не верь ей, Маша. Она лжёт, чтобы добить», – пытаюсь внушить я себе. Но защитные механизмы психики дают сбой. Броня трещит, и сквозь трещины лезут воспоминания. Не светлые. Те, что я годами старательно отодвигала в дальний угол, списывая на «быт», «усталость», «особенности характера».
… Наша свадьба. Я – принцесса в свадебном наряде – стою в окружении своих подруг. Ищу глазами того, кто пару часов назад официально стал моим мужем. Почему он не рядом? Разве в день свадьбы молодожёны не должны быть всё время вместе? Выхватываю его взглядом в группе с университетскими друзьями. Смеются, чокаются бокалами. Дима на меня не смотрит. Это нормально? Наверное, да. Всем нужно уделить внимание на собственной свадьбе. Я просто себя накручиваю. Это всё стресс от предсвадебной кутерьмы… А он праздновал свою победу в пари.
… Корпоратив на его работе. Мой дебют в роли жены. Улыбки, любопытные взгляды коллег. «Дмитрий Николаевич, как же вы такое сокровище от нас скрывали?» Его лицо – гордое, самодовольное. Голос, громкий, чтобы все слышали: «Только прошу, как в музее – смотреть, но руками не трогать!» Всеобщий смех. Моя смущённая улыбка. Я думала – он ревнует, хочет показать, какая я у него особенная. А он… он демонстрировал трофей. Выигранный приз.
… Наша компания, праздник. Ленка, захмелев, спит в кресле. Её муж, Лёшка, заботливо укрывает ее пледом, поправляет прядь волос. Простой, бытовой жест. Я смотрю на своего мужа. Он в это время оживлённо спорит о футболе, даже не глядя в мою сторону. Мелькает мысль: «Мой бы не додумался». И я тут же гоню её прочь: «Не всем же проявлять чувства на публику».
… Бой курантов. Все пары дарят друг другу долгий поцелуй. Я стою одна. Дима в этот момент оказывается по другую сторону стола и даже не думает ко мне подходить. Он всегда так делал – садился поболтать с кем-то и там и оставался. За праздничным столом за мной обычно ухаживали чужие мужчины – подавали блюда, наливали вино. А мой муж был где-то там, в гуще «важных» разговоров.
… Постель. Он настаивает на оральных ласках. Я не против – мне нравится доставлять ему удовольствие. Тем более, и меня это заводит. После, запрокинув голову на подушке, я шепчу: «А ты?..» Молчание. Потом виноватый, почти детский голос: «Можно я не буду?». Конечно, можно! Ты же уже всё получил!
… Я беременна Сашей. Внутри меня бьётся его частица, его кровь, его продолжение. Ни разу за все девять месяцев – ни единого нежного жеста к животу. Когда малыш начал пинаться, я в восторге схватила руку Димы и прижала её к выпирающему бугорку на моем животе – то ли пяточки, то ли ручке. Он дёрнулся, как от ожога, и на его лице появилось выражение какой-то брезгливости: «Ужас какой!». В моей голове тут же включилось оправдание: «Мужчины по-другому воспринимают. Реальность – не кино, в котором они так трепетно целуют животы своих беременных женщин».
Я нужна была ему для вывески. Я – витрина его «идеальности» и успеха. Жена-функция. Мать-инкубатор. Любви там не было. Не было даже простого человеческого интереса. Был расчёт. Была выгода. Была победа в пари.
Я не плачу. Нечем. Слёзы сгорели в горле, оставив после себя едкую, химическую горечь. Внутри осталась только пустота, чёрная и бездонная. А на краю этой пустоты уже начинает клубиться холодный, безжалостный гнев. Гнев на него. На себя. На потраченные годы. На ложь, в которую я так свято верила.
Тишина снова окружает меня. Но теперь она другая. Не зыбкая, а тяжёлая и тёмная, как вода перед штормом. В ней зреет решение.
Прошлое убито. Дважды. Сначала фактом измены. Теперь – смыслом. У меня не осталось ничего позади. Ни веры, ни опор, ни иллюзий. Только эта пустота.
Но я не позволю ей поглотить меня. Не в этот раз. У меня есть два живых, настоящих, самых дорогих в мире сокровища – мои дети. Плод того самого пари. Но они – не часть лжи. Они – её антитеза. Они – моя единственная, стопроцентная правда. Моя победа. Значит, я не проигравшая. Я – победительница. И я выживу.
«Я могу. Я справлюсь. У меня получится».
Старая, проверенная мантра, выручавшая пятнадцать лет назад, после первого крушения. Если тогда получилось выбраться из пепла школьного предательства, то получится и теперь. Теперь я сильнее. Теперь у меня есть ради кого выживать.
Я поднимаюсь с пола. Беру пакет с мусором и выношу в бачок во дворе. Возвращаюсь и иду на кухню варить детям макароны на ужин. Следующее действие. Потом следующее. Жизнь, вопреки всему, продолжалась. А значит, и я – тоже.
