Текст книги "Встречное пари (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 37. Александр

Она входит в офис, и я сразу понимаю – что-то случилось. Но не то, чего я ждал. Я ждал жертву, раздавленную, с мокрыми ресницами и дрожащими руками.

Я ошибался.

Она – из гранита и льда. Она бледная, с тенями под глазами, словно неделю не спала. Но её шаг твёрд, а взгляд… Взгляд не пустой. Он направлен внутрь, в какую-то бездну, но в этой бездне бушует буря, а не царит тишина отчаяния. Она идёт к своему кабинету, и по пути с ней здороваются – она кивает, коротко, вежливо. Ничего необычного. Только я, знавший её до этого состояния, вижу разницу: исчезла та лёгкая, почти невесомая готовность к диалогу. Теперь от неё исходит поле абсолютного, сосредоточенного одиночества.

«Эллочка, – бросаю я, не отрывая глаз от стеклянной стены, за которой Мария вешает пальто. – Вчера. К Полянской.»

– Женщина какая-то, Александр Валентинович, – шепчет секретарша, сгорая от важности момента. – Не нашего круга. Яркая, наглая. Разговаривали в подъезде. Та потом убежала, а Мария Сергеевна… вышла не сразу.

Наверняка та самая. Подруга-стервятница. Пришла добивать. Что она могла сказать? Оправдания? Вряд ли они оставили бы такой след на лице Марии. Значит, ударила по самому больному.

Я наблюдаю весь день. Она не работает механически. Она работает, как штурмует крепость. Каждое движение – выверено, каждый взгляд на монитор – сконцентрирован. Она не отключает мозг. Она перенаправляет его с боли на задачу. Это не апатия. Это мобилизация. И это… чертовски впечатляет.

В ней нет жалости к себе. Нет истерики. Есть холодная, ясная ярость, превращённая в топливо. Она напоминает мне меня самого после развода, когда единственным спасением от бессилия была работа, поглощающая всё.

К вечеру я не выдерживаю. Но не из-за сострадания. Из-за любопытства. Из-за дикого, неподдельного интереса. Как она это делает? Где берёт силы? Я должен посмотреть в её глаза снова. Не чтобы утешить. Чтобы засвидетельствовать.

Захожу к ней, когда в офисе остаёмся только мы двое. Она сидит, уставившись в экран, но пальцы летают по клавиатуре с такой скоростью, что это похоже на атаку.

– Полянская.

Она поднимает взгляд. Голубые глаза, всегда такие ясные, теперь как два осколка арктического льда – прозрачные, острые, бездонно холодные. В них нет вопроса, только оценка.

– Александр Валентинович. Финальные расчёты по «Фениксу» будут к утру.

– К чёрту расчёты, – отрезаю я, закрывая дверь. Сажусь напротив, скидывая пиджак на спинку стула. Жест не начальника. Жест соперника, садящегося за стол переговоров. – Она вам что-то сказала. Что-то такое, что перечёркивает не сегодняшний день, а все вчерашние.

Она не отводит взгляда. Не сжимает губы. Она просто смотрит на меня, и я вижу, как в глубине её ледяных глаз колыхнулось пламя – не страдания, а той самой ярости.

– Это не имеет значения, – говорит она. Голос низкий, ровный, без единой дрожи. – Прошлое кончилось. Его больше нет.

– Значит, сказала правду, – заключаю я. – Самую гадкую. Ту, в которую нельзя не поверить.

Она молчит. Это подтверждение.

– Что вы хотите услышать? – наконец спрашивает она. – Что я сломлена? Что мне нужно ваше плечо, чтобы выплакаться?

– Нет, – честно говорю я. И это правда. Вид её такой – собранной, опасной, превращающей боль в силу – в тысячу раз интереснее любой слабости. – Я хочу убедиться, что вы не станете тратить силы на то, что этого не стоит. На жалость к себе. На попытки вернуть призрак.

В её взгляде мелькает что-то вроде… уважения? Понимания?

– Не беспокойтесь. Призраков я не воскрешаю. Пепел – не самое лучшее топливо.

– Отлично, – чувствую странное, почти животное удовлетворение. Она поняла. Она идёт тем же путём, что и я когда-то. – Тогда мой совет один: не хороните себя вместе с ним. Вы созданы не для могил. Вы созданы, чтобы строить крепости. Даже если для стройматериала годятся только обломки старой.

Встаю. Разговор исчерпан. Я пришёл не спасать. Я пришёл… отметить факт. Факт того, что передо мной – не жертва обстоятельств, а союзник по духу. Пусть даже она об этом не знает.

– Идите домой. Завтра вы придёте и сделаете то, что должны. Потому что иначе – признаете, что его ложь сильнее вашей правды. А это не так.

Поворачиваюсь к выходу. Уже у двери её голос останавливает меня. Тот же ровный, холодный тон:

– Спасибо.

Не за сочувствие. За признание. За то, что я не стал с ней носиться, как с хрустальной вазой. За то, что увидел в ней силу, а не слабость.

Я кивая, не оборачиваясь, и выхожу.

Весь вечер я в странном, приподнятом состоянии. Я злюсь на этого ничтожного мужа, не из-за ревности, а из-за оскорблённой эстетики. Как можно обладать таким сокровищем и не сберечь его? Как можно не разглядеть этой стали, этого огня? Он променял алмаз на стекляшку. Идиот.

Пари с Игорем, сроки, Бентли – всё это вдруг стало до смешного мелким, пошлым. Как можно ставить на погоду или на скачки, когда перед тобой разворачивается геологический процесс? Формирование нового материка. Из пепла и гнева.

Я не хочу её «выигрывать» по условиям дурацкого спора. Мне вдруг страстно хочется быть рядом, когда она отстроит свою новую крепость. Хочется видеть, как эта сталь закаляется. Не для того, чтобы завладеть. Для того, чтобы… стать частью этого ландшафта. Её ландшафта.

Это опаснее любой страсти. Страсть тускнеет. А то, что я чувствую сейчас, – интерес охотника, увидевшего в добыче равного себе хищника. Восхищение стратега гениальным ходом противника. Предвкушение очень долгой и очень сложной игры, исход которой не ясен, но ставки в которой стали бесконечно высоки.

Откидываюсь в кресле. До 25 мая ещё два месяца. Многое может случиться. Но одно знаю точно: скучно не будет. Потому что в мою жизнь, упорядоченную, циничную и предсказуемую, врывается стихия. И зовут её Мария.

И я, против всех своих правил, жду следующего хода. Её хода.

Глава 38. Мария

Когда вся твоя реальность рушится, а прошлое оказывается фальшивкой, остаётся только один способ не сойти с ума – делать следующее действие. И следующее. Взять зубную щетку. Приготовить завтрак. Открыть ноутбук.

Я держусь. Днём я – идеальная машина: работа, дети, быт. Ночами – в темноте, глядя в потолок, в голове звучит один вопрос: «Почему?» Почему я становлюсь объектом для пари? Почему мужчины видят во мне разменную монету для своих амбиций? Десять лет брака. Теперь правда о моей «идеальной» семье висит в воздухе, отравляя даже тишину в моей новой, безопасной квартире.

Александр не лезет с расспросами. После того разговора он возвращается к своей привычной роли: требовательный, циничный, точный в своих оценках начальник. Но в этой роли появляются трещины. Трещины в виде утреннего капучино на моём столе, который возникает, когда я задерживаюсь на пять минут. В виде его взгляда, быстрого, оценивающего, но уже без прежней насмешки, когда я сдаю работу. Он видит, что я держусь. И, кажется, уважает это. Это уважение, холодное и невысказанное, становится для меня важнее любой жалости.

Именно поэтому я не отказываюсь, когда он как-то в пятницу, проходя мимо, бросает:

– Саша всё еще спрашивает про тот концепт-кар? На складе он до понедельника, потом его увезут. Если интересно – завтра в одиннадцать. Без рабочих.

Он говорит это в пространство, не глядя на меня, как бы невзначай. Но я понимаю. Это не просто жест. Это тест. Тест на доверие. На готовность пустить его в ту часть моей жизни, которая сейчас священна – в мир моих детей.

Сердце ёкает от страха. Пари. А что, если это тоже игра? Но потом я смотрю на него. Он стоит, ожидая ответа, руки в карманах брюк, лицо – непроницаемая маска делового человека, предлагающего логичное мероприятие. Ни тени слащавости, ни попытки «понравиться детям». Просто факт: есть уникальная машина, ваш сын интересуется, вы можете её посмотреть.

И я думаю: даже если это игра, то ставка в ней – внимание моего сына. А за внимание Саши я готова рискнуть. Им сейчас обоим нужны новые впечатления.

– Хорошо, – говорю я. – Если вам не сложно.

– Ничего сложного, – отзывается он и уходит, не дав развиться ни благодарностям, ни сомнениям.

На следующее утро Саша, когда узнаёт, где мы едем, забывает все слова. Он просто широко раскрывает глаза и замирает. Настя копирует брата, хотя её больше интересует, будет ли там музыка.

Александр встречает нас у ворот закрытого ангара на территории холдинга. В джинсах и тёмной водолазке, без пиджака, он выглядит меньше начальником и больше… человеком. Инженером.

– Всё по плану, – коротко кивает он мне и поворачивается к Саше. – Ну что, специалист, поехали смотреть?

Он не берёт его за руку. Не наклоняется. Он просто идёт вперёд, и Саша, затаив дыхание, семенит рядом, засыпая его вопросами: «А это гибрид?», «А сколько лошадиных сил?», «А почему фары такие?». И Александр отвечает. Не сюсюкая, не упрощая. Объясняет про аэродинамику, про материалы кузова, про электронную начинку. Он говорит с моим девятилетним сыном как с коллегой, и в глазах Саши загорается не просто восторг, а уважение.

Я стою в стороне, обняв за плечи Настю, и наблюдаю. Я вижу, как его большая, привыкшая командовать рука ложится на капот, показывая линию, а палец Саши тут же тянется повторить этот жест. Вижу, как он, не поворачивая головы, говорит: «Настя, хочешь послушать, как поёт двигатель?» – и дочь, забыв про скромность, кивает, заворожённая. Он усаживает её в салон, показывает, как включается свет, как работает экран. Не «смотри, какая игрушка», а «вот, это интересная система».

Он не пытается быть папой. Он – эксперт, который щедро делится миром, в котором он король. И это честно. В его поведении нет ни капли фальши, ни попытки купить расположение. Есть увлечение делом и… внимание. Внимание к тому, что интересно им. Не потому что это мои дети, а потому что они – личности, которые задают умные вопросы.

Что-то во мне, сжатое в ледяной ком после визита Елены, распрямляется и начинает таять. Это не порыв чувств. Это признание факта: передо мной человек, который видит. Видит меня – специалиста. Видит моих детей – личностей. И ведёт себя соответственно. Без игры, без поддавков, без притворства.

Когда мы уезжаем, Саша, уже сидя в машине, говорит, не глядя на меня:

– Мам, а дядя Саша… он крутой.

– Да, – тихо соглашаюсь я. – Он знает своё дело.

– Нет, – Саша качает головой. – Он просто… крутой. С ним интересно. Он не разговаривает, как с маленьким.

И Настя, кладя голову мне на колени, добавляет:

– А у него в машине песенки красивые. И он не ругался, когда я кнопки нажимала.

Вот так, просто. Дети выносят вердикт. Они, в отличие от меня, не анализируют мотивы. Они чувствуют атмосферу. И атмосфера – безопасность, уважение, интерес.

Вечером, укладывая их, я думаю об этом дне. О Горностаеве. Цепочка «пари» снова всплывает в памяти, но теперь она наталкивается на новый аргумент – на сегодняшний день. На его естественность. На то, как он молча поднимает Настю, когда она спотыкается о порог ангара, сажает её на место и продолжает разговор с Сашей, как ни в чём не бывало. Это жест не игрока. Это жест… своего.

Я ещё не знаю, кто он. Может быть, всё тот же охотник, только более тонкий. Но его оружием сегодня были не цветы и не комплименты. Его оружием были честность и уважение. А против такого оружия у моей обороны нет защиты. Потому что после лжи и предательства это то, чего я жажду больше всего на свете.

Глава 39. Александр

Завтрак в одиночестве, и единственное, что я вижу перед собой, – не графики котировок, а картинка: её сын, Саша. Его глаза, горящие не детским восторгом от игрушки, а настоящим, жадным интересом. Как он тыкал пальцем в воздухозаборник и спрашивал про коэффициент лобового сопротивления. Чёрт возьми, в девять лет.

Я откладываю ложку. Тактический ход сработал с перевыполнением плана. Войти через детей – да, это была расчётливая мысль. Показать себя в роли благодетеля, дарящего впечатления. Всё по учебнику.

Но учебник не предусматривал этой… реакции.

Я ждал благодарности. Осторожного, может, даже подобострастного «спасибо, вы так добры». Вместо этого я получил наблюдателя. Она стояла в стороне, обняв дочь, и смотрела на нас. На меня с её детьми. И в её глазах, всегда таких защищённых, таких острых, я увидел не расчёт и не страх. Я увидел… оценку. Трезвую, холодную, но справедливую. И в какой-то момент – лёгкое, едва заметное смягчение. Как будто лёд на озере подтаял в одном-единственном месте, показав тёмную, живую воду.

А потом была девочка, Настя. Она споткнулась. Чисто рефлекторно, даже не думая, я её подхватил, поставил на ноги, отряхнул коленки – всё это на автомате, в полуприсяде, не прерывая разговора с мальчишкой о тормозных колодках. Когда я поднял голову, я поймал взгляд Марии. В нём не было паники или недовольства. Было… принятие. Как будто я сделал что-то само собой разумеющееся. Я стал человеком, который может подхватить её ребёнка, если тот споткнётся.

Я планировал соблазнение. Поэтапное, методичное завоевание женщины. А теперь… теперь я думаю о том, как объяснить Саше принцип работы гибридной силовой установки на пальцах, чтобы он понял. Я ловлю себя на мысли, что в выходные можно заскочить на ту выставку редких автомобилей – мальчишке понравится. Это не план соблазнения. Это план интеграции. Внедрения в эту маленькую, хрупкую, но невероятно прочную вселенную из трёх человек.

И самая странная мысль: меня это не пугает. Не раздражает. Это вызывает какое-то… глупое, неприличное для меня чувство. Чувство правильности. Как будто я наконец-то нашёл не противника для дуэли и не трофей для коллекции, а союзника для очень долгого и сложного похода. И двух маленьких попутчиков, которые смотрят на мир с доверием, которое я давно растерял.

Она – мать. Я видел это вчера как никогда. Не просто функция, не «родитель». Это её суть. Её ядро. И защищая детей, она защищает эту суть. Чтобы дойти до неё, нужно не прорывать оборону. Нужно… получить пропуск. Пропуск в их мир.

Пари с Игорем маячит где-то на горизонте, как старый, нелепый плакат, который пора бы содрать. 25 мая. Что будет к 25 мая? Если я к тому времени научу её сына разбираться в моторах, а её дочь будет просить меня включить в машине «песенки»? Если она сама будет смотреть на меня не как на начальника или потенциальную угрозу, а как на часть своего ландшафта? Что тогда будет значить это пари? Ровным счётом ничего.

Я встаю из-за стола и подхожу к окну. Сегодня воскресенье. Тишина. Но она другая. В ней теперь есть отголосок вчерашнего детского смеха и её тихого, сдержанного «спасибо» на прощание. Не за машину. За день. За внимание.

Я не хочу её просто хотеть. Я начинаю хотеть… иметь право. Право быть тем, к кому она повернётся, если что-то случится. Право на тот взгляд – спокойный, доверяющий. Право видеть её счастливой от смеха её детей. И чтобы в этом смехе был и мой вклад.

Это не стратегия. Это капитуляция. Капитуляция перед чем-то большим, чем я сам. И я, чёрт возьми, даже не сопротивляюсь.

Мой телефон лежит на столе. Я беру его, на секунду замираю, а потом набираю номер управляющей компании, которая обслуживает её дом.

– Это Горностаев. В доме на Садовой, во дворе. Нужна нормальная детская площадка. Современная, безопасная. Чтобы к понедельнику был проект и смета. Да, я знаю, что сегодня воскресенье. Проснитесь.

Вешаю трубку. Это не для неё. Это для них. А значит, в конечном счёте – всё равно для неё. И для той новой, неожиданной роли, в которую я не планировал играть, но которую теперь, кажется, хочу освоить в совершенстве. Роли… своего. В их жизни.

И первый шаг в этой роли – сделать так, чтобы у её детей было где играть. Всё гениальное просто. И страшно. Потому что я вступаю на территорию, где мои привычные правила не работают. И мне это нравится.

Глава 40. Мария

Восьмое марта в холдинге «Apex Grand» – событие с размахом. Фойе превращается в оранжерею, воздух густой от запаха роз и мимозы. Эллочка в розовом жакете раздает подарки от профсоюза с видом благодетельницы. Ко мне подходят коллеги, вручают скромные букеты, желают «женского счастья». Я улыбаюсь, благодарю. Внутри – тишина. «Женское счастье». Где-то я уже слышала эту фразу. Кажется, в день свадьбы.

Я почти добралась до своего кабинета с охапкой цветов, когда его голос останавливает меня у самой двери.

– Полянская.

Поворачиваюсь. Александр. В руках у него нет букета. Только планшет и его обычное, слегка раздраженное выражение лица, будто все эти цветы и улыбки лично ему мешают работать.

– Александр Валентинович. С праздником, – говорю я иронично, намекая на то, что неплохо бы между делом и меня поздравить на словах.

– Какой ещё праздник? – он бросает короткий взгляд на мою цветочную ношу. – День весеннего обострения и коммерциализации стереотипов. Я ненавижу эту показуху.

Я чувствую, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Его цинизм сегодня кажется не грубым, а… освежающим.

– А мне нравятся цветы, – парирую я, открывая дверь в кабинет, чтобы сбросить охапку.

– Цветы завянут через три дня. А хороший ужин останется приятным воспоминанием, – говорит он, следуя за мной и прикрывая дверь, отсекая шум общего праздника.

Я замираю, разворачиваясь к нему. Он стоит, опершись о косяк, и смотрит на меня с тем знакомым, оценивающим взглядом.

– Восьмое марта – дурацкий праздник, – повторяет он, как будто выносит окончательный вердикт. – Но ужин в хорошем ресторане – всегда хорошая идея. Если, конечно, у вас нет других планов. Детей, например.

Он подаёт это не как просьбу, не как заигрывание. Он подаёт это как выбор. Равному. Деловое предложение. И в его тоне нет ни капли неуверенности. Есть вызов. «Справишься? Или снова спрячешься за детей?»

Месяц назад я бы отказалась. Сказала бы что-то колкое про «идеальную семью» и ушла. Но сейчас… Сейчас я чувствую эту новую, зыбкую, но реальную свободу. Я – разведённая женщина. Мои дети под присмотром у бабушки. И этот мужчина, каким бы циничным и опасным он ни был, только что вспомнил о моих детях, чтобы дать мне лазейку для отказа. Но лазейка – это унижение. А выбор – сила.

В его глазах я вижу не только вызов. Вижу едва уловимый интерес. Не хищнический. Человеческий. Он ждёт. Не уверен в моём ответе.

– Боюсь, что как раз дети – мой единственный сегодняшний план, – говорю я, наблюдая, как в его взгляде гаснет та самая искра. Но я не заканчиваю. – Но, поскольку они с радостью променяли меня на бабушкины блины и мультики, мой вечер, как ни странно, свободен.

Он замирает на секунду, потом уголок его рта дёргается.

– Значит, я вынужден вас вытащить. Чтобы вы не сидели в одиночестве, жалея себя. Это плохо сказывается на работоспособности.

– Вы так заботитесь о производительности компании, – говорю я, и в моём голосе звучит та самая, забытая за месяцы, лёгкая ирония.

– Исключительно, – бросает он в ответ и называет время и место. Дорогой ресторан, о котором я знаю только по статьям в глянцевых журналах. – Не опаздывайте.

Вечером, глядя на своё отражение в зеркале лифта, я ловлю себя на мысли, что не нервничаю. Нет того привычного трепета «а как я выгляжу?», «а что он подумает?». Есть простое любопытство. И странное чувство – я иду на свидание. Не на «встречу», не на «ужин с начальником». На свидание. С мужчиной, который меня интересует. И это не страшно. Это… приятно.

Он уже там, у столика у окна. Вид на ночную Москву за стеклом – ещё один его «не-подарок». Он встаёт, когда я подхожу, и его взгляд скользит по мне – быстрый, цепкий, профессиональный. Как будто оценивает дизайн новой модели автомобиля.

– Время выдержали, – констатирует он, отодвигая стул. – Я уже начал волноваться, что вы передумали.

– И что бы вы сделали? – спрашиваю я, садясь.

– Приехал бы за вами. Деловые вопросы не терпят отлагательств, – парирует он, и в его глазах вспыхивает знакомый азарт. Он садится напротив, и официант приносит меню. Он отмахивается: «Я уже всё заказал. Надеюсь, вы не вегетарианка?»

Разговор сначала вертится вокруг работы, но он ловко уводит его в сторону. Неожиданно спрашивает про мою учёбу в МГУ, про диплом, про научного руководителя. Не для галочки. Он слушает. Задаёт уточняющие вопросы. Спорит со мной об одной экономической теории. Это не комплимент. Это – диалог. На равных. И это пьянит сильнее любого вина.

Когда официант уносит десертные тарелки, он достаёт из внутреннего кармана пиджака два узких бумажных билета.

– Вот, – говорит он, кладя их передо мной. – На выставку Петрова-Водкина в Третьяковке. Там есть его ранние, малоизвестные эскизы. Вы как-то упоминали, что вам нравится его «Купание красного коня». Может, будет интересно.

Я беру билеты. Они ещё тёплые от его тела. Это не подарок. Это – внимание. Он запомнил. Не дату рождения, не размер одежды. А случайную фразу о любимом художнике. Я смотрю на него.

– Спасибо. Это… неожиданно.

– Не благодарите. Мне самому интересно, – он отводит взгляд, делая глоток вина. И в этом жесте – не смущение, а нежелание быть пойманным на сентиментальности.

В этот момент я ловлю себя на мысли, которая приходит с кристальной ясностью: мне с ним хорошо. Не просто комфортно. Не потому что безопасно. Интересно. Я не защищаюсь. Я не ищу подвох в каждом слове. Я просто… наслаждаюсь вечером, вином, его умом, этим видом из окна и тем, что я здесь. По собственному выбору.

После ужина мы выходим, и он помогает мне надеть пальто. Его пальцы не касаются меня, но он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань своей блузки. Чувствую его дыхание у себя над головой. Воздух вокруг нас сгущается, наполняется его запахом – древесины, кожи, чего-то острого и мужского. Я замираю на секунду, застряв в этой ловушке из ткани и его близости. Инстинктивно хочется отпрянуть. Но тело отказывается слушаться. Наоборот, каждая клетка будто тянется к этому теплу, к этой силе, что стоит в сантиметрах.

Он поправляет воротник пальто, и его пальцы на секунду скользят по моей шее ниже линии волос. Искра. Быстрая, жгучая, пробегает по позвоночнику и растворяется где-то внизу живота, оставляя после себя сладкую, тёплую дрожь. Я резко отстраняюсь, делаю шаг вперёд, к двери. «Спасибо», – бормочу я, даже не оборачиваясь. «Не за что», – слышу я его голос, который кажется ниже и глубже, чем обычно.

Когда он провожает меня до такси, на прощание не пытается меня поцеловать или даже коснуться. Он просто кивает.

– Спасибо за компанию, Полянская. Было… не скучно.

– Взаимно, Александр Валентинович, – отвечаю я, и в моём голосе нет ни капли дежурной вежливости. – И за билеты отдельное спасибо.

Я сажусь в машину, и он закрывает дверь. Через стекло я вижу, как он стоит на тротуаре, пока такси не трогается. Сильный, уверенный, немного одинокий силуэт на фоне ярких огней.

Всю дорогу в такси я сижу, прижав ладони к горящим щекам, и чувствуя на губах забытую улыбку. Живую. Он не сделал ни одного «правильного» романтического жеста. Он был как всегда самовлюбленным и самоуверенным. И в этом была его странная честность. Он не играл в рыцаря. Он был самим собой. И сегодня этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Впервые за долгие месяцы я засыпаю, думая не о прошлом. А о ближайшей субботе. И о том, что на выставку, наверное, стоит сходить.