Текст книги "Встречное пари (СИ)"
Автор книги: Татьяна Никольская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
Глава 15. Мария
Я вижу, как к моему кабинету направляется Горностаев. Сейчас устроит разнос, как обычно – с громом и молнией, что в священных стенах «Apex Grand» находится ребёнок. Готовлюсь к битве. Внутри всё сжимается в тугой, стальной комок. Моя рука лежит на спинке стула Насти, готовая в любой момент стать щитом.
Но он входит… тихо. Не то чтобы осторожно – его шаги всё равно тяжелы и уверенны. Но нет той разрушительной энергии, что обычно предваряет его появление. Он выглядит… разбитым. Да, именно так. Его лицо, обычно являющее собой образец холодной, высеченной из камня уверенности, сейчас серое и уставшее. И в глазах – пустота, в которой плавает какая-то тёмная, знакомая мне боль. Та боль, что бывает от собственного бессилия.
Он игнорирует меня. Совершенно. Его взгляд упирается в Настю, и в нём что-то происходит. Что-то такое глубокое и личное, что я инстинктивно прижимаю дочку к себе.
Он опускается перед Настей на корточки. Этот человек, перед которым трепещет весь офис, присел, чтобы быть на одном уровне с шестилетней девочкой. Моё сердце пропускает удар.
Я смотрю, затаив дыхание. Смотрю, как его рука – большая, с чёткими венами, привыкшая сжимать руль дорогой машины или размашисто подписывать приказы, – берет карандаш. Он берет его не так, как беру я или Настя. Он берет его осторожно, почти нежно, кончиками пальцев, будто боится сломать хрупкий грифель. Или испугать ребёнка.
Контраст настолько оглушительный, что я не верю своим глазам. Хищник… и человек. Не просто человек – отец. В этом простом жесте читается память тела. Знание, как держать что-то маленькое и хрупкое. И я вдруг с абсолютной ясностью понимаю: он – отец. И любит своего ребенка безумно, отчаянно и, судя по боли в его глазах, как-то... безнадёжно.
Он не рисует солнышко или котика. Он набрасывает на листе стремительные, резкие линии. И на бумаге возникает не рисунок, а схема. Дух скорости, заключённый в угловатые формы. Настя смотрит, заворожённая. Она чувствует в этих линиях силу, и её детская душа, как и любая, тянется к ней.
«А ты художник?» – спрашивает она с чистым восхищением.
«Нет. Я тот, кто их продаёт.»
Его ответ звучит как приговор себе самому. В нём нет гордости. Есть горькая, исчерпывающая констатация факта. Вот кто я. Не творец. Не отец, который может быть рядом. Продавец. Добытчик из другого измерения. И это всё.
Он уходит так же тихо, как и пришёл, оставив после себя не привычный ледяной сквозняк, а тяжёлую, почти осязаемую тишину. Тишину, полную вопросов.
Настя, вернувшись к своим фломастерам, через некоторое время отвлекается. Она подходит к огромному панорамному окну, за которым лежит весь город как на ладони. Прижимается лбом к прохладному стеклу и молчит. Потом оборачивается, и её голубые глаза задумчиво серьёзны.
– Мама, а мы здесь как в аквариуме? Все смотрят?
Мудрость не по годам сжимает мне сердце. Она уловила самую суть этого места. Мы – за стеклом. Нас наблюдают. Оценивают. И мы наблюдаем сами, пытаясь понять правила этой новой, странной среды.
– Немного так, – честно отвечаю я, подходя к ней. – Но мы тут ненадолго. Вечером пойдём домой.
– А тот дядя… он тоже в аквариуме? – спрашивает Настя, кивая в сторону кабинета Александра.
Я смотрю на матовое стекло его двери. За ним скрывается ураган в дорогом костюме, который только что нарисовал машину моей дочке с такой осторожностью, будто это было хрустальное яйцо Фаберже.
– Думаю, да, солнышко, – тихо говорю я. – Только его аквариум… самый большой. И, наверное, самый одинокий.
Она кивает, удовлетворившись ответом, и бежит обратно к своим краскам. А я остаюсь стоять у окна, глядя на отражение офиса в тёмном стекле.
Всё перевернулось. Монстр обрёл человеческое лицо. Оказалось, что под слоями цинизма, высокомерия и ярости бьётся чьё-то разбитое сердце. И этот кто-то любит своего ребёнка. И, возможно, именно эта любовь и невозможность её реализовать сделали его таким – колючим, опасным, невыносимым.
Мне вдруг стало неловко за свой страх. За свои колкости. За то, что я видела в нём только угрозу. Теперь я видела рану. И это было в тысячу раз опаснее.
Потому что раненый зверь – самый непредсказуемый. И самое ужасное – что мне вдруг, против всей воли, захотелось… не исцелить. Нет, это слишком пафосно и нереально. Но захотелось понять. Увидеть, что ещё скрывается за этим гранитным фасадом.
Я отворачиваюсь от окна. Нет, Мария. Не надо. Это скользкая дорожка. У него своя война. У тебя – своя. Ваши миры не должны пересекаться дальше рабочих перепалок и детских рисунков.
Но семя было брошено. И оно уже дает первые, тревожные ростки. Я смотрю на дверь его кабинета и впервые думаю не со страхом, а с острым, запретным любопытством.
Кто ты на самом деле, Александр Горностаев? И почему твоя боль отзывается такой странной, щемящей нотой во мне?
Глава 16. Мария
Пятница. До новогоднего корпоратива два дня, а я стою перед зеркалом в примерочной дорогого бутика в полной прострации. Люся*, мой личный стилист от бога и по совместительству лучшая подруга, смотрит на меня как на безнадёжного пациента.
– Маш, это же платье-мешок. Ты в него картошку на зиму закладывать будешь, а не на новогодней вечеринке дефилировать.
– Оно сдержанное, – пытаюсь я возразить, но голос звучит неубедительно даже для меня.
– Оно скучное! Ты же не на собеседование в монастырь идёшь! Там будут люди! Мужчины! Твой босс, которого ты описываешь как ходячий грех! – Люся хватает с вешалки другое платье – изящное, синее, с открытыми плечами и умным кроем, который скрывает и подчёркивает одновременно. – Вот. Примеряй. И не спорь.
Десять минут спустя я смотрю на своё отражение и не узнаю себя. Платье не кричит. Оно говорит низким, уверенным голосом. Оно делает меня… женщиной. Не мамой, не женой, не помощником финдира. Просто женщиной. Это одновременно пугает и заставляет плечи расправиться.
– Ну? – Люся стоит сзади, сияя, как ёлка. – Вот теперь ты готова покорять олигархов!
– Я не собираюсь никого покорять, – вздыхаю я, но улыбка всё же пробивается. – Я собираюсь тихо просидеть в уголке, сделать вид, что я есть, и уехать пораньше.
– Скукотища, – фыркает Люся. – Ладно, идём праздновать мою победу над твоей серостью. Мне нужен кофеин и подробности из твоего «зоопарка».
Мы устраиваемся в нашем любимом кафе, где все друг друга знают и не обращают внимания на громкий смех Люськи. Она, как всегда, заказывает круассан и капучино с тройным сиропом, я – чёрный чай. Жизнь в режиме многозадачности отучила меня от лишних калорий и стимуляторов – и так не спится.
– Ну, так что там с твоими пушными зверьками? – начинает Люся, размазывая варенье. – Мозг и Красавчик?
– Игорь и Александр, – поправляю я. – И они не зверьки, они… – я ищу слово.
– Владельцы твоей новой жизни? Ладно, ладно, не кипятись. Рассказывай про Мозга.
Про Игоря рассказать легко. Про его спокойствие, про поддержку, про то, как он не задавал лишних вопросов про Настю. Люся кивает.
– Звучит как нормальный адекватный мужик. Редкость. А Красавчик?
Я замираю. Чашка в моих руках вдруг кажется очень хрупкой. Как описать Александра?
– Он… ураган. Входит в комнату, и воздуха перестаёт хватать. Он циничный, резкий, самовлюбленный и…
– И чертовски привлекательный, – заканчивает за меня Люся, её глаза блестят азартом. – Ты описала так, что я его уже хочу.
– Люська!
– Ну правда! Это же классика: плохой мальчик с деньгами и властью. Идеальный объект для грешных фантазий. О! Может, я пойду на корпоратив вместо тебя? Уступи подруге, а? – она хихикает.
Я ставлю чашку с лёгким стуком. Шутка задевает что-то глубоко внутри, какую-то потаённую струну страха.
– Он не из тех, кого «хотят», Люсь, – говорю я, и голос звучит непривычно сухо. – Он из тех, кто «берёт». Когда захочет. И сколько захочет. А потом… выбрасывает. Когда наиграется.
Это не ревность. Это холодная, трезвая констатация факта, выведенная из его поведения, его взглядов, его мира. В его вселенной женщины – развлечение. Красивое, иногда умное, но временное. Я это видела. И мне, с моей историей, с моей раной от первого школьного пари, этого было более чем достаточно, чтобы держаться от него на расстоянии пушечного выстрела. Даже если этот выстрел иногда чувствуется как удар в солнечное сплетение.
Люся, видя мой серьёзный взгляд, смягчается.
– Ладно, ладно, не буду трогать твоего хищника. Хотя… – она коварно прищуривается. – А что там с твоим собственным, домашним? С Димкой? Как он относится к твоему выходу в свет?
Я пожимаю плечами.
– Нормально. Сказал, чтобы без лишних трат.
Люся закатывает глаза так, что видны одни белки.
– Романтик. А… кстати, – её тон меняется, становится осторожнее. – А какие у него, к слову, отношения с Ленкой?
Вопрос застаёт меня врасплох.
– С Ленкой? Какие могут быть отношения? Мы дружим семьями. Уже лет десять.
– Семьи – это вы с детьми и они с Лёхой, – уточняет Люся. – А я их на днях видела. В кафе напротив моего банка. Сидели вдвоём. Очень… непринуждённо.
Я моргаю. Картинка не складывается. Дима и Елена? Вдвоём? Ну, подумаешь.
– Наверное, обсуждали подарки на Новый год, – говорю я автоматически. – Или Лёха задерживался. Не вижу тут криминала.
– Странно, – настаивает Люся, – что ты об этом не знаешь. Вы же всё друг другу рассказываете.
Её вопрос повисает в воздухе. Раньше – да, рассказывали. Вернее, я рассказывала. Дима больше слушал, одобрительно кивая. А в последнее время… в последнее время мы, и правда, мало видимся. Он поздно приходит, я засыпаю над отчётами. Разговоры свелись к «что на ужин» и «кто куда детей отвезёт».
– Некогда сейчас разговаривать, – отмахиваюсь я с излишним раздражением. Не на Люсю. На ситуацию. – Мало видимся. Работа, дети… Всё как у всех.
Люся смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом, но не продолжает допрос. Она знает, что дальше – только ссора. А мы почти не ссоримся.
Вечером дома я вешаю платье-победительницу на дверцу шкафа. Дима заходит в спальню, уже готовый ко сну.
– Ну что, нагулялась с подругой? – спрашивает он, не глядя на платье.
– Да. Платье взяла у Люси. Она дала на время.
– Молодец, – кивает он. Потом, будто вспомнив, добавляет: – А, да. Мне завтра в командировку. На три дня. Так что на твой корпоратив, увы, не попаду.
Он говорит это спокойно, деловито. Как о погоде. И я так же спокойно, деловито киваю.
– Поняла. Хорошей поездки.
Ни тени сомнения. Ни единой подозрительной мысли. Десять лет. Десять лет без повода для ревности. Десять лет, когда его слово было законом, а его «идеальность» – аксиомой. Елена? Да она как сестра. Просто встретились, обсудили что-то. Может, даже сюрприз нам на Новый год готовят.
И как будто в подтверждение моих мыслей он добавляет:
– Кстати, на этот Новый год я сам выберу подарки женской половине нашей компании – тебе, Люське и Лене. А ты, как всегда, всем остальным. Только не траться сильно.
А вот это неожиданно! Я напрягаю память – нет, не могу вспомнить, чтобы хоть один раз за десять лет нашей совместной жизни он кому-то покупал подарок. Это тоже одна из моих «святых обязанностей» в семье. С чего бы вдруг такая инициатива? Точно сюрприз готовит. Это приятно. Но все равно странно.
Он ложится спать. Я ещё какое-то время стою у шкафа, глядя на синее платье. Потом поворачиваюсь и смотрю на его спину. Ровную, знакомую. На мужа, который не пойдёт со мной.
И в этот момент во мне рождается не обида, не ревность, а что-то вроде странного, щемящего облегчения. Не нужно будет никому улыбаться, не нужно будет делать вид, что мы – идеальная пара. Не нужно будет ловить его скучающий взгляд через зал.
Я пойду одна.
Странно, но мысль об этом больше не пугает. Она даже немного… заводит. Как тихое, личное приключение. Я пойду в этом платье, которое мне нравится. Поздороваюсь с Игорем Владимировичем. Возможно, столкнусь с Александром и обменяюсь с ним парой колкостей – это стало уже почти ритуалом. Выпью бокал вина. Посмотрю на людей. А потом тихо уеду домой, к детям.
Это будет мой вечер. Только мой. И в этом есть своя, особенная свобода.
Глава 17. Александр
Решение созревает внезапно, как нарыв. Я больше не могу. Не могу сидеть здесь, в этих стенах из стекла и денег, пока моя дочь там, в чужой стране, громит школьные туалеты и ищет, чем отравить свою боль. Я должен лететь. Сегодня. Сейчас.
Я набираю номер пилота. Голос на том конце – профессиональный, безэмоциональный.
– Александр Валентинович, самолёт будет готов через три часа. В аэропорту Шипхол к полуночи по местному времени.
– Хорошо, – отрезаю я и бросаю трубку.
Три часа до вылета. Час до корпоратива. Чёртов корпоратив. Ежегодная обязательная повинность с коньяком, фальшивыми улыбками и пошлыми шутками. В этом году он кажется мне особенно мерзкой пародией. Пока я буду слушать тосты о «сплочённой команде», моя Алиса, возможно, будет выковыривать таблетки из маминой аптечки.
Ярость, направленная на бывшую, на себя, на весь мир, кипит под кожей, не находя выхода. Это бессилие. Самое унизительное чувство. Ты можешь купить себе остров, но не можешь купить билет в прошлое, чтобы остаться в жизни своего ребёнка. Не можешь заставить четырнадцатилетнюю девочку тебя слушать, когда между вами – годы разлуки и тонны материнского яда, которым её кормили всё это время.
Игорь входит без стука, как всегда. Видит моё лицо и понимает всё без слов.
– Летишь?
– Летим, – поправляю я. – Ты же знаешь, что без тебя я там… – я не договариваю. Без него я там просто богатый и злой русский, которого полиция может и не понять. Игорь с его спокойствием, идеальным английским и умением договариваться – мой дипломатический щит.
– Я не могу, – говорит он тихо. – У мальчишек утренники в школе. Я обещал.
«Утренники». Слово, от которого что-то сжимается внутри. У него есть утренники. Он может обещать и быть на них. Просто потому что живёт в одной стране со своими детьми.
– Ладно, – хриплю я. Один. Значит, один. Я и сам справлюсь. Найму адвокатов, психологов, кого угодно.
– Но корпоратив, – осторожно замечает Игорь. – Стоит появиться. Хотя бы на час. Для команды. Чтобы не думали, что ты сбежал от своих же.
«Свои». Эта «команда». Они для меня не свои. Они – функционал. Детали в механизме. Но Игорь прав. Имидж. Контроль. Нельзя показывать слабину. Даже такую.
– На час, – соглашаюсь я сквозь зубы.
Как по заказу, в дверь просовывается голова Эллочки. Она уже в вечернем платье, явно забежала «на минуточку» продемонстрировать новый образ.
– Александр Валентинович, добрый вечер! – её голос звучит слаще сахарной ваты. – Вы сегодня будете на празднике? Я так надеялась… ну, что вы нас не оставите. Мы можем составить вам компанию, если что…
Она смотрит на меня с таким голодным ожиданием, что меня чуть не тошнит. Она готова. Готова на всё. Быть украшением на руке, слушателем, чем угодно. Пустой, блестящей безделушкой. Раньше это иногда развлекало. Сейчас вызывает омерзение.
– Закрой дверь, – говорю я, даже не глядя на неё. – И не входи без стука.
Её лицо опадает. Она исчезает, тихо притворив дверь. Игорь вздыхает.
Тишина в кабинете становится гнетущей. Мысли снова возвращаются к Алисе. К её молчанию в WhatsApp. К этому крику матери: «Твой характер!»
Мне нужно отвлечься. Хоть на что-то. На что-то реальное, не фальшивое. Не на Эллочку и её намёки. Не на блеск предстоящего банкета.
И вдруг язык, предательски, выдает вопрос, который мозг даже не успел обдумать:
– А твоя протеже… Полянская, идёт?
Зачем я это спросил? Какая разница? Она – сотрудник. Проблемный актив. Не более.
Игорь смотрит на меня тем взглядом, от которого хочется ударить. Эта его чёртова, всё понимающая усмешка.
– Думаю, да. Приглашал её. Кажется, её муж не сможет составить компанию.
Муж. Тот самый, который «не считает детские тренировки значимым событием». При мысли о нём во рту появляется вкус гари. Ничтожество. Имеет такую женщину, таких детей, и не может даже зад свой поднять, чтобы быть с ними.
– Почему? – спрашиваю я, и мой тон звучит резче, чем нужно.
– Не знаю, – пожимает плечами Игорь. – Деловые дела, наверное.
«Деловые дела». Мысль о том, что она придёт одна, застревает в голове. Как факт. Она будет там. Одна. Среди этого блеска и фальши.
И мне, чёрт возьми, вдруг дико захотелось это увидеть. Не Эллочку в её ужимках. Не этих подхалимов с тостами. А её. Как она будет держаться в этой толпе. Будет ли ёжиться, как мышь? Или найдет себе уголок и будет наблюдать с той своей спокойной, всё понимающей усмешкой?
Мне захотелось снова её увидеть. Не на рабочем месте. А здесь. На моей территории праздника и показухи. Просто чтобы понять – она везде одинаковая, или сломается?
Это желание – острое, неожиданное – пришло не из слабости. Из вызова. Мне нужен был противник, достойный раздражитель, чтобы перебить тошнотворное чувство беспомощности от мыслей о дочери. И она идеально подходила.
– Ладно, – говорю я Игорю, вставая. – Появлюсь. На час.
Я говорю это, думая не о команде. Я говорю это, потому что решил: перед отлётом в свой личный ад я получу небольшое, но качественное развлечение. Посмотрю, как держится Мария Полянская вне стен офиса.
Игорь кивает, ничего не спрашивая. Но в его взгляде я читаю всё. Он понял. Чёрт его побери, он всё всегда понимает раньше меня.
Я смотрю на часы. До вылета ещё два с половиной часа. До корпоратива – меньше часа. До момента, когда я увижу её – чуть больше часа.
И это, кажется, единственное, что заставляет меня сейчас двигаться вперёд.
Глава 18. Мария
Золушка на балу. Вот именно это ощущение. Только туфельки хрустальные отвалились ещё в лифте, но платье почти от феи.
Я стою у края зала, сжимая в руках крошечный клатч, одолженный у Люси, и чувствую себя так, будто меня выдернули из родной, тёплой ванны и бросили в сверкающий аквариум с акулами. Все вокруг блестят, смеются, звенят бокалами. Женщины – в нарядах, от которых слепит глаза. Мужчины – в безупречных смокингах. Я в своём синем платье, которое ещё час назад казалось мне смелым, теперь чувствую себя серой мышью, которая случайно закатилась на парад породистых лошадей.
Александра нет. Я невольно ищу его взглядом, и сама на себя за это злюсь. Чего ждать? Чтобы он вошёл и тут же нашёл, к чему придраться? «Сотрудникам «Apex Grand» на корпоративах полагается стоять с левой ноги, вы что, не читали меморандум?»
Но постепенно происходит чудо. Шампанское (я выпила один бокал, на большее не решилась) делает своё дело. Звуки музыки перестают резать слух, превращаясь в приятный фон. Я начинаю различать знакомые лица коллег – Галину Николаевну, которая подмигивает мне через зал, нескольких мужчин из IT-отдела, которые сегодня выглядят почти как люди. И я ловлю на себе взгляды. Мужские – заинтересованные, оценивающие. Женские – быстрые, сканирующие, с примесью зависти. Я опускаю глаза, но внутри что-то ёкает. Неловкость, смешанная с… да, с гордостью. Платье удачное. Волосы, которые я сегодня не стала закручивать в привычный узел, а просто распустила, лежат волнами по плечам. Я вижу своё отражение в тёмном стекле панорамного окна – стройная женщина в синем, с большими глазами. Почти незнакомая.
– Мария Сергеевна, вы здесь одна? – рядом возникает Игорь Владимирович. В его руках – два бокала, один с шампанским, он протягивает мне. Второй – с водой, для себя. – Вы прекрасно выглядите.
В его комплименте нет ни капли фальши или намёка. Есть искреннее мужское восхищение. Я благодарю, беру бокал.
– Спасибо. Вы тоже… очень праздничный.
Он действительно выглядит непривычно – в тёмном костюме, но без галстука, более расслабленно. Мы говорим о детях, о предновогодней суете. Разговор лёгкий, приятный. И в какой-то момент я, сама не понимая зачем, спрашиваю:
– А Александр Валентинович будет?
Игорь делает небольшую паузу, его взгляд становится чуть сочувствующим.
– Будет. Но ненадолго. У него… проблемы с дочерью. Ему нужно срочно улетать в Голландию.
«Проблемы с дочерью». Эти слова падают в душу, как камень в спокойную воду. Всё встаёт на свои места. Его усталость, его ярость, его взгляд на Настю – полный такой странной, дикой тоски. У него болит. Как у любого отца. Только его боль – на расстоянии в тысячи километров. И от этого, наверное, ещё невыносимее.
И тут он появляется.
Дверь открывается не со взрывом, а как-то тяжело. Он входит. В чёрном смокинге, который сидит на нём как вторая кожа. Он не улыбается. Он просто стоит на пороге, и его взгляд, как прожектор, медленно, методично сканирует зал. Он не приветствует толпу. Он ищет кого-то.
И находит. Меня.
Наши взгляды встречаются через всё пространство зала. Я вижу неподдельное, чистое удивление в его карих глазах. Широко открытые, на миг потерявшие привычную холодность. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Будто не узнаёт. В этом взгляде нет оценки, нет насмешки. Есть… удивление. И что-то ещё. Что-то тёплое, мгновенное, как вспышка. Оно длится долю секунды, но я ловлю его всей кожей.
Он медленно кивает. Не знаю, мне или Игорю, который стоит рядом. Потом отрывает взгляд, и маска возвращается. Он делает несколько шагов в зал, его окружают люди. Игорь, извинившись, идёт к нему.
А меня в это время приглашает на танец молодой парень из маркетинга. Я соглашаюсь, потому что нужно куда-то деть руки и отвлечься от странного чувства – будто меня только что обожгло лучом прожектора и отметило. Танец лёгкий, веселый. Потом ещё один. И ещё. Я кружусь, смеюсь, отвечаю на комплименты, и внутри меня происходит странный переворот.
Обида на Диму, который выдернул меня из моего уютного мирка и бросил в эту бурю, вдруг тает, как лёд под солнцем. Она сменяется чем-то вроде… благодарности. Да, именно. Спасибо, что отправил на работу. Спасибо, что сломал клетку. Потому что здесь, в этом блестящем, чужом мире, под эту музыку, в этом платье, среди этих людей – я чувствую себя на своём месте. Не как хозяйка, но как часть чего-то большего. Как человек, который может не только печь пироги и проверять уроки. Который может быть умным, красивым, интересным собеседником. Которому аплодируют после удачной шутки. На которого смотрят с восхищением.
Очередной танец кончился, и я, отдышавшись, оборачиваюсь – и почти сталкиваюсь с Александром. Он стоит в двух шагах, смотря на меня. Вокруг нас движется толпа, но кажется, мы в пузыре тишины.
– Мария Сергеевна, – говорит он, и его низкий голос звучит негромко, но я слышу его сквозь всю музыку.
– Александр Валентинович.
– Танцуете?
Это не вопрос. Это приглашение. Или приказ. Я киваю, не в силах вымолвить слово.
Он берёт мою руку. Его пальцы обхватывают мои – твёрдо, уверенно. Он ведёт меня в центр зала.
И всё. Весь мир сужается до точки соприкосновения его руки на моей талии. До тепла его ладони. До запаха – древесного, пряного, с горьковатой нотой чего-то, что может быть виски. Я забываю, как дышать. Тело, предательское тело, отвечает на его близость мелкой, неконтролируемой дрожью. Хочется прижаться к этому источнику силы и тепла. Утонуть в этом запахе. Остаться в этих объятиях, где кажется, что все стены, все страхи, вся усталость – ничто.
Нет. Нет, Мария. Это… неправильно. И опасно.
Я заставляю себя поднять голову, встретиться с его взглядом. Он смотрит на меня внимательно, изучающе. В его глазах нет привычной насмешки. Есть какая-то глубокая, сосредоточенная серьёзность.
– Игорь сказал, у вас проблемы с дочерью, – срывается у меня. Голос звучит хрипло. – Мне… очень жаль. Надеюсь, всё обойдётся.
Я говорю это искренне. Потому что я мать. И я понимаю эту боль, даже если она другого масштаба.
Он на мгновение замирает, и в его взгляде мелькает что-то уязвимое, незащищённое. Но тут же исчезает.
– Разберёмся, – коротко говорит он. Пальцы на моей талии слегка сжимаются. – Вы сегодня… неожиданны.
– В хорошем смысле? – рискую я, и в уголках губ появляется что-то вроде улыбки.
– В самом что ни на есть, – он отвечает, и в его глазах вспыхивает знакомая искра. Опасная. Притягательная. – Очень.
Танец заканчивается. Музыка смолкает. Он отпускает меня, и я чувствую, как по телу пробегает холодок – будто сняли защитный слой. Он слегка наклоняет голову.
– Мне пора. Спасибо за танец.
И уходит. Не оглядываясь. Уходит из зала, из этого вечера, к своему самолёту, к своей дочери, к своей далёкой войне.
Я стою одна среди кружащихся пар, и на смену лёгкой эйфории приходит странная, щемящая грусть. Пустота. Как будто луч яркого света выключили, и теперь всё кажется тусклым.
Но грусть эта – светлая. Потому что вечер удался. Потому что я танцевала. Потому что на меня смотрели не как на «протеже» или «домохозяйку», а как на красивую женщину. Потому что он смотрел на меня так, будто видел впервые. И этот взгляд, этот танец, это дрожание внутри – это теперь моё. Моё маленькое, личное, никому не принадлежащее чудо.
Я возвращаюсь к своему столику, беру бокал с водой. Смотрю на огни города за огромным окном. И улыбаюсь. Тихо, про себя.
Я счастлива. Не полностью, не навсегда. Но вот в эту секунду – да. Я здесь. Я живу. И это страшно и прекрасно.
