Текст книги "Встречное пари (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 45. Александр

Возвращаюсь на лодочную станцию с чувством, что мир лежит у моих ног. Проблема с партнерами была ерундовой – парочка жадных идиотов решила потягать одеяло на себя. Потребовалось два звонка, чтобы они вспомнили, кто здесь альфа. Два звонка. Всё решено. Теперь можно вернуться к главному.

К ней.

Я вхожу в зал, с ходу скидываю часы на запястье. Взгляд сканирует пространство, мгновенно выхватывая ее из толпы. Она стоит у панорамного окна, силуэтом на фоне ночной реки и огней «Москва-Сити». Спиной ко мне. Бархатное платье цвета вина облегает каждую линию, каждый изгиб, который я уже знаю наизусть по памяти и по тысяче украденных взглядов. Она держит бокал с водой, будто просто любуется видом. Но я вижу – её плечи расслаблены, голова чуть наклонена. Она меня ждала.

И она улыбается.

Не просто поворачивает голову. Она оборачивается всем телом, медленно, как в нашем танце, и её лицо освещается улыбкой. Не дежурной, не светской. Широкой, тёплой, чуть заговорщицкой. В её глазах – обещание. Тот самый огонь, который мы разожгли перед моим уходом. Он не потух. Он разгорелся.

– Справился? – её голос доносится сквозь приглушённую музыку. Она делает шаг навстречу.

– С партнёрами – всегда, – отвечаю я, подходя ближе. Рука сама тянется поправить выбившуюся прядь у её виска, но я сдерживаюсь. Ещё не здесь. Не при всех. – А с Игорем?

– Уложила, – говорит она легко, и в углу её губ играет усмешка. – В кабинете администратора. Спит как младенец. Дверь заперта, ключ у охранника. Утром очухается.

Идеально. Всё, как я просил. Лучше, чем я просил. Она не просто присмотрела – она решила вопрос на корню, чисто, без суеты. Моя женщина. Мысль настигает с силой удара, но я уже не отмахиваюсь от неё. Пусть будет моей. Скоро. Очень скоро.

– Ты гений, – говорю я, и это не лесть. Это констатация факта.

– Я просто умею слушать указания, босс, – парирует она, и её глаза блестят лукаво.

Босс. Это слово на её языке за последние недели потеряло всякий оттенок подчинения. Оно стало игрой. Вызовом. Лаской.

Вечер, который и так был хорош, теперь кажется идеальным. Гости расслаблены, музыка льётся, за окном – вся Москва в нашу честь. Я беру у официанта два бокала шампанского, протягиваю один ей. Она берёт. Наши пальцы соприкасаются. Искра. Такая же, как всегда. Нет, даже сильнее.

– За победу? – она поднимает бокал, глядя мне прямо в глаза.

– За начало, – поправляю я и чокаюсь.

Мы пьём. Она откидывает голову, обнажая длинную линию шеи. Хочется прикоснуться губами к тому месту, где бьётся пульс. Позже. Всё будет позже.

Она не отходит. Она остаётся рядом. Более того – она начинает флиртовать. Открыто, смело, с той самой ироничной нежностью, которая сводит меня с ума. Она ловко подтрунивает над каким-то чопорным немецким клиентом, чья жена смотрит на меня голодными глазами. Она вкладывает в шутки такой тонкий, такой точный смысл, что я вынужден сдержанно смеяться, чувствуя, как её плечо мягко касается моего плеча. Она прикасается ко мне. Легко, как бы невзначай. Кисть её руки на моём рукаве, когда она что-то объясняет. Её бедро, на секунду соприкоснувшееся с моим, когда мы пробираемся к бару.

Каждое прикосновение – обжигающий укол. Каждый взгляд – обещание.

Музыка снова замедляется. Я не спрашиваю. Я просто протягиваю руку. Она кладёт свою ладонь в мою без малейшего колебания.

Мы снова танцуем. Но теперь всё иначе. Теперь нет помех, нет срочных дел. Только она, я и зеркальная гладь реки за огромным окном. Она прижимается ко мне. Не так, как раньше – с остатком дистанции, с намёком на сопротивление. Теперь её тело мягко, податливо следует за моим. Её щека почти касается моей, дыхание тёплой волной обдает шею. Её рука лежит у меня на плече, пальцы слегка впиваются в ткань пиджака. Она шепчет что-то на ухо – какую-то бессмыслицу про то, как красив сегодня закат над рекой, которого уже три часа как нет. Её губы почти касаются кожи.

Я веду её в такт, но вести уже почти не нужно. Мы двигаемся как одно целое. Моя рука на её спине скользит ниже, прижимая её чуть ближе. Она не отстраняется. Наоборот – издаёт лёгкий, почти неслышный вздох. И этот звук бьёт прямиком в пах, заставляя кровь гулять по венам с бешеной скоростью.

В голове чёткий, ясный план. Ещё один танец. Ещё один бокал. Потом предложить отвезти её домой – под предлогом, что она устала. Войти вместе. И там… там уже не будет никаких предлогов.

Вечер обещает быть идеальным. Более чем. Я чувствую знакомую, сладкую уверенность победителя. Всё идёт по плану. Моему плану. Пари? Оно где-то там, на задворках сознания. Оно уже не имеет значения. Потому что то, что происходит сейчас – это не для пари. Это для меня.

И тут что-то щёлкает. Как сбой в отлаженном механизме.

Она слишком… идеальна. Её флирт слишком точен. Её расслабленность слишком… показная? Нет, не то слово. Слишком синхронная. Как будто она не просто отдаётся моменту, а… исполняет его. Безупречно. Как будто прочитала мои мысли и дала мне именно то, чего я жду.

Я ловлю её взгляд. Она улыбается. Глаза сияют. Но в самой глубине, за этим сиянием… что-то есть. Что-то незнакомое. Остекленевшая глубина. Как лёд под тонким слоем воды.

– Что? – спрашивает она, чувствуя моё напряжение.

– Ничего, – качаю головой, пытаясь отогнать паранойю. – Просто думаю, какая ты сегодня красивая.

– А в другие дни нет? – она лукаво поднимает бровь, и игра продолжается.

– В другие дни ты невыносима, – парирую я, и мы оба смеёмся.

Но тень остаётся. Что могло произойти за эти полчаса? Игорь спал. Она справилась. Она улыбается мне, как никогда. Всё в порядке. Чёрт возьми, всё более чем в порядке. Это мои нервы. Накопившееся напряжение от ожидания, от этого чёртова пари, которое я сам себе устроил. От того, как сильно я её хочу уже не как трофей, а как… Нет. Не думать об этом сейчас.

Танцы заканчиваются. Начинается завершающая часть вечера – негромкая музыка, последние тосты. Я ловлю её за локоть, когда она собирается поправить что-то у администратора.

– Маша.

Она оборачивается. Её глаза большие, внимательные.

– Поедем? – мои слова звучат как приказ, но интонация – просьба. Самая прямая, какую я могу себе позволить. – Я отвезу. Или… просто поедем.

Мгновение тишины. Она смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах мелькает целая буря. Расчёт? Нерешительность? Нет, скорее… азарт.

А потом она смеётся. Легко, звонко, как будто я только что произнёс самую остроумную шутку на свете.

– Александр Валентинович, – говорит она, положив ладонь мне на грудь в игриво-сдерживающем жесте. – Вы хотите, чтобы шеф-повар, который только что приготовил фантастический ужин на пятьсот человек, тут же помчался мыть посуду? У меня голова кругом, я на высоких каблуках последние восемь часов, и единственное, о чём я могу думать – о горячей ванне и десяти часах сна. В одиночестве.

Она говорит это с такой обаятельной, такой искренней усталостью, подкрепляя слова легким пошатыванием на каблуках, что возражение застревает у меня в горле. Всё логично. Всё разумно. Всё… безупречно парировано.

Она перевела всё в шутку. Изящно, без единой шероховатости. Она не отказала. Она… отсрочила.

– Я отвезу тебя до двери, – настаиваю я, но уже чувствую, что наступление проиграно.

– И разбудишь детей? Нет уж, – она качает головой, и её пальцы на мгновение сжимают мою руку. Успокаивающе. Обнадёживающе. – Завтра. В офисе. Ты же мне обещал показать чертежи нового лота.

Чертежи. Боже правый. Она вспоминает о каких-то чертежах, когда между нами натянута струна, готовая лопнуть.

Я смотрю на неё. На эту улыбку, на эти сияющие, непроницаемые глаза. На её полную готовность уйти сейчас, оставив меня здесь, с тлеющим внутри пожаром.

Что-то не так. Что-то изменилось. Но что? И когда? За эти полчаса, пока я решал идиотские проблемы?

– Как скажешь, – говорю я наконец, и мой голос звучит хрипло. – Завтра.

Она поднимается на цыпочки и целует меня в щёку. Быстро, легко. Её губы обжигают.

– Спасибо за чудесный вечер, Саша. Он был идеальным.

И она уходит. Не оборачиваясь. Спина прямая, походка упругая, несмотря на «усталость». Она растворяется в толпе гостей, направляясь, видимо, к выходу на такси.

Я остаюсь один посреди праздника, который внезапно стал пустым и слишком громким. В руке всё ещё чувствуется тепло её ладони. На щеке – жар от её поцелуя.

Всё шло по плану. Всё было идеально.

Почему же тогда у меня такое чувство, будто я только что проиграл какую-то битву, даже не поняв, что она началась?

Глава 46. Мария

Ванна не смывает запах его одеколона. Он въелся в кожу, въелся в бархат платья, висит в воздухе моей новой, слишком тихой квартиры. Я лью гель в ванну, пока вода не станет густой и непрозрачной, как мое нынешнее состояние. Погружаюсь с головой. Тишина. И в ней – ясный, холодный, как скальпель, ход мыслей.

Пари.

Третье в моей жизни.

Теперь я вижу чётко: это не случайность. Это закономерность. Для таких, как Дмитрий, и таких, как он – Александр – я не человек. Я – приз. Разрядка. Спортивный интерес. «Раскрутить до постели». Как будто я бутылка шампанского, которую нужно энергично встряхнуть, чтобы она взорвалась пеной.

Ненависть – это холодное пламя. Оно не жжёт, оно выжигает дотла всё лишнее. Сейчас оно выжгло остатки сомнений, жалости, той глупой, предательской нежности, что проросла за последние недели. Осталась только сухая, концентрированная цель.

Он хочет меня? Отлично. Он меня получит. Но не так, как планирует.

Я вылезаю из остывшей воды, заворачиваюсь в халат и сажусь за стол. Беру блокнот и начинаю писать, чтобы потом сама же не смогла отступить. Сухим, деловым языком, как составляла когда-то стратегию поглощения для «Apex».

План «Горностаев». Цель: тотальная победа (моральная, эмоциональная, юридическая через акции Игоря). Срок: до 25 мая.

1. Фаза «Манящий мираж».

Внешний вид: Безупречность. Элегантность, не переходящая в вызывающую сексуальность. Он должен видеть желанную женщину, но не доступную «легкую добычу».

Поведение на работе: Абсолютный профессионализм. Повышение эффективности, демонстрация незаменимости. Стать его правой рукой так, чтобы оторвать было больно. Сближение через общие цели, а не через флирт.

Личное общение:

Флирт – лёгкий, ироничный, дозированный. Открытый вызов его самолюбию. Он привык, что женщины падают к его ногам. Я должна заставить его добиваться моего внимания.

Физический контакт: только случайный, мимолётный, но запоминающийся. Касание руки при передаче документов. «Случайное» прикосновение плечом в лифте. Шёпот близко к уху при шуме в офисе, чтобы почувствовал моё дыхание. Каждый раз – отвод взгляда, как будто это нечаянность. Пусть сходит с ума от двусмысленности.

Личные границы: Он предложит ужин. Я откажусь один раз, сославшись на детей. Второй раз – соглашусь, но вечер закончится у порога моей квартиры. Нежным, но недвусмысленным «нет». Пусть горит.

Дети: Держать на расстоянии. Они – моя уязвимость и моя крепость. Их привязанность к нему – опасное оружие в его руках. Не допускать сближения. Любые его попытки помочь с детьми – принимать с холодной благодарностью, как должную служебную помощь.

2. Фаза «Эмоциональный захват».

После того как его физическое влечение доведено до предела, начать демонстрировать «трещины» в броне. Одна-две редкие, сдержанные фразы о сложностях (без жалоб!). Дать ему почувствовать себя «защитником», «опорой». Мужчины его типа обожают это. Он должен начать думать, что проникает в мою душу, что я ему доверяю. Это иллюзия.

Спровоцировать ревность. Возможно, через Игоря, когда он выйдет из запоя. Или через делового партнера. Пусть увидит, что я интересна другим, и что я с другими тоже могу быть обаятельна.

3. Финальная стадия.

Создать ситуацию абсолютной эмоциональной близости. Заставить его сделать первый шаг к признанию. А затем – нанести удар. Раскрыть, что я всё знала. Показать ему подписанный договор с Игорем. Заставить его проиграть его же игру. И забрать свой выигрыш.

Я перечитываю. Цинично. Расчётливо. Беспощадно. Идеально. Я кладу ручку и смотрю на свои руки. Они не дрожат. В груди – не боль, а холодная, сосредоточенная пустота. В голове – ясность. А где-то в самом низу, под слоями льда, копошится что-то живое и тёмное. Воспоминание о его руке на спине во время танца. О том, как его взгляд смягчался, когда он разговаривал с Настей. Это – слабость. Её нужно заморозить, вырезать, забыть.

Утром меня будит звонок. Свекор. Голос сухой, как осенняя листва.

– Мария, мы с женой хотим увидеть внуков. И Дмитрий имеет право.

– Я никогда не отрицала его прав, – говорю я ровно, садясь на край кровати. – Напротив, дети скучают. Он мог бы позвонить и увидеться с ними в любое время. Я не ставлю преград.

– Мы заберём их после школы. И привезём вечером.

Пауза. Он ждёт истерики, скандала. Но я не Дмитрий. Я не играю в эти игры.

– Николай Николаевич, я знаю, что вы так и не приняли меня в качестве невестки. Но за десять лет могли бы узнать меня: я никогда не позволю детям стать инструментом для манипуляции. Вы можете забрать их. При двух условиях: Саша должен быть накормлен обедом, потому что у него слабый желудок. И они должны быть дома к восьми, потому что в девять – отбой.

Молчание на другом конце. Он обескуражен. Он ждал драмы, а получил сухие деловые условия.

– Договорились, – наконец говорит он.

– Договорились. Передайте Диме, что дети будут рады.

На работе воздух пропитан вчерашним праздником и лёгким похмельем. В кабинете Александра пахнет кофе и его раздражением.

– Игоря не будет, – бросает он, не глядя на меня, листая отчёты. – Ушёл в запой. Глубокий. Минимум на неделю. До конца месяца, скорее всего. Всё, что шло через него, теперь идёт через тебя. Ты готова?

Он поднимает на меня взгляд. В его глазах – усталость, тень вчерашней неудовлетворённости и привычная властность.

– Всегда, – отвечаю я, и моя улыбка – точный инструмент. Не слишком широкая, но тёплая. Уверенная. – Чего бы это ни стоило.

Он задерживает взгляд на секунду дольше необходимого. Первая точка – моя.

– Принеси мне файл по сделке с Дубаем. И закажи встречу с Шмидтом на завтра, в десять.

Я киваю, поворачиваюсь, чтобы уйти. И «случайно» задеваю угол стола краем бедра. Не сильно. Достаточно, чтобы он заметил движение. Оборачиваюсь, ловлю его взгляд.

– Извините. Не рассчитала.

– Ничего, – говорит он, и его голос звучит чуть глубже.

Выхожу. Сердце бьётся ровно. Ум работает чётко. Тело… тело помнит вчерашний танец и предательски отзывается теплом на его взгляд. Я стискиваю зубы. Ненависть, иди сюда. Помоги. Заткни эту дуру внутри, которая всё ещё откликается на него.

День превращается в череду точно выверенных манёвров. Я приношу файлы, наклоняясь над его столом так, чтобы прядь волос упала на щёку, а запах моих духов – лёгкий, свежий, не вечерний – достиг его. Я задаю вопрос о деталях контракта, пока он читает, стоя так близко, что нашёптываю почти в самое ухо. Вижу, как напрягается мышца на его скуле. Когда передаю ему ручку, наши пальцы соприкасаются. Я не отдергиваю руку. Я даю контакту продлиться лишнюю десятую долю секунды, прежде чем плавно убираю её, как будто ничего не заметив. Каждый раз, войдя в кабинет, я встречаю его взгляд и удерживаю его на миг дольше, чем положено подчинённой. И тут же отвожу, погружаясь в бумаги.

Это изматывающе. Внутри идёт гражданская война. Разум отдаёт холодные приказы: «Подойди. Прикоснись. Улыбнись». Эмоции кричат тихим, яростным шепотом: «Предатель. Лжец. Играешь в его игру!». А тело… тело ведёт свою низменную, постыдную линию обороны. Оно скучает по его теплу. Оно помнит силу его рук. Оно предательски отзывается дрожью на его приближение. Я ненавижу эту часть себя. Но я должна использовать и её. Это тоже оружие.

Вечером дети возвращаются. На лицах радость от встречи со мной.

– Ну как? – спрашиваю я, помогая Саше снять куртку. – Хорошо провели время с папой?

– Бабушка купила торт, – говорит Настя. – Мы его ели в нашем старом доме.

– Всё вместе? – уточняю я. – Вы с папой, бабушка и дедушка?

Саша пожимает плечами.

– Ну, торт мы ели вместе. Потом мы с Настей пошли играть в свою комнату. А потом папа нас отвёз домой.

Что-то сжимается у меня внутри. Горечь. Так вот как оно. Без меня – общего языка не нашлось. Я была тем клеем, что скреплял эту картинку «идеальной семьи». Я придумывала игры, вовлекала Диму, создавала общие ритуалы. Без меня он просто… не знает, что с ними делать. Дети это чувствуют.

– Мам, а когда мы поедем в тот дом снова? – спрашивает Саша.

Укол. Острый и неожиданный. Они скучают по дому! По отцу?

– Зачем, сынок?

– Я хочу забрать тот конструктор, что мне на Новый год подарили. Он там остался.

– А я – свою куклу! – подхватывает Настя.

Облегчение, горькое и едкое, разливается по жилам. Им не папа нужен. Им нужны их игрушки. Их мир, который рухнул, и который они по-детски пытаются собрать по кусочкам. Я была этим миром. Дима был лишь его частью. К счастью, не самой важной.

И тут Саша, ковыряя вилкой в ужине, говорит:

– А когда мы пойдём смотреть машины дяди Саши? Он обещал показать модельки.

Лёд смыкается вокруг сердца снова. Нет. Никаких «дядь Саш». Особенно этого. Он – угроза. Он уже здесь, в их головках, со своими обещаниями. Я не могу это допустить.

– Может быть, как-нибудь, – уклончиво говорю я. – Сейчас у него много работы. И у меня тоже.

Саша кивает, но видно, что расстроен. Он отодвигает тарелку.

– Не хочешь?

– Не голодный. Голова болит немного.

Я касаюсь его лба. Не горячий. Стресс. Переживания. Развод, переезд, вчерашняя ночь у бабушки… Всё выливается в головную боль и потерю аппетита. Я обнимаю его, глажу по спине. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Моя война – это одно. Но их мир, их спокойствие – это всё. Я должна закончить эту игру до того, как её отголоски больно ударят по ним.

Укладываю детей. Саша засыпает почти сразу, уставший. Сижу рядом в темноте. Из гостиной доносится тихий звук телевизора.

Я думаю о завтрашней встрече с Шмидтом. Александр будет там. И я буду там. Я надену ту самую блузку, что ему понравилась. И в разгар переговоров о двигателях и лошадиных силах, под предлогом уточнения технической детали, я снова коснусь его руки. А потом отвлекусь на какую-нибудь умную мысль Шмидта.

Шаг за шагом. Осада за осадой.

Ты хотел игру, Горностаев? Ты её получил. Только теперь правила мои.

Глава 47. Александр

Вечер. Я задерживаюсь в кабинете. Не потому, что много работы – её как раз разгребли, во многом благодаря её невероятной, пугающей эффективности. А потому, что не хочу уезжать. Отсюда, из-за этого стола, видно окна её квартиры в доме напротив. Не все, конечно. Но угол гостиной, кусочек кухни. Она не знает, что я это вижу. Или знает?

Сегодня она ушла вовремя, сказав, что дети вернутся от отца. Я кивнул, стараясь, чтобы на лице не было ничего, кроме делового одобрения. «Конечно. Увидимся завтра». Как будто она просто коллега. Как будто между нами не было этого танца, этих взглядов, этого электричества, которое щёлкает теперь каждый раз, когда она входит в кабинет.

Я сижу в темноте, потушив основной свет, и смотрю в окно. Пью виски. Один.

К ее подъезду подъезжает внедорожник. Неплохой, но без изюминки. Как и его владелец. Полянский. Он выходит, обходит машину, открывает дверь. Сначала выскакивает мальчишка – Саша. Потом он помогает вылезти Насте. Он что-то говорит им, они кивают. Потом он тянется, будто хочет обнять их, но они уже бегут к подъезду. Он стоит с минуту, смотрит им вслед, затем садится в машину и уезжает.

Ревность – это гадкое, едкое чувство. Оно не благородное, не страстное. Оно – как изжога. Подступает внезапно и обжигает изнутри. Он видел их. Говорил с ними. Касался их. Он имеет на это право. Отец. Это слово грузом падает в сознание, заставляя стиснуть зубы.

А если… если она к нему вернётся? Ради детей. Ради привычного. Она же рациональна, прагматична. А что я? Я – работодатель. Назойливый ухажёр, который ещё и пари на неё заключил. Чёрт. Чёрт!

Мысль невыносима. Я не могу просто сидеть здесь и смотреть, как в её окнах зажигается свет. Надо действовать. Заявить о себе. Напомнить ей, что я здесь. Что я… что?

Нужен предлог. Без предлога она сразу раскусит. Она всё предугадывает в последнее время, эта женщина с глазами-леденцами, которые то тают, то снова покрываются инеем.

Я хватаю сейфовую папку, сую в неё наугад пачку документов по будущим поставкам. Идеально. Срочные поправки, нужно обсудить до завтра. Бред, конечно. Но сойдёт.

Дорога через дорогу занимает три минуты. Я звоню в домофон. Её голос, чуть уставший:

– Да?

– Это Горностаев. Извини за вторжение. Есть срочные правки по контракту с эмиратами. Нужно обсудить сейчас, завтра утром уже будет поздно вносить.

Пауза. Слишком долгая.

– Сейчас дети умываются и готовятся ко сну… – начинает она.

– Я на пять минут. Просто передам и поясню. Или выйдешь в подъезд? – настаиваю я. Слышу, как она вздыхает.

– Ладно. Поднимайся.

Победа. Маленькая, но победа. Лифт везёт меня на её этаж. Я проверяю отражение в полированных стенах. Вид – собранный, деловой, только в глазах, возможно, горит что-то лишнее.

Она открывает дверь. В домашних штанах и просторной футболке. Волосы собраны в беспорядочный хвостик. Без макияжа. Она выглядит… настоящей. Уютной. Такой, какой я её никогда не видел. И от этого хочется ещё больше.

– Проходи, – говорит она, пропуская меня. – Только тише, дети почти спят.

Квартира пахнет детским гелем для душа, пастой и чем-то домашним, вкусным. Игрушки аккуратной кучей в углу. Уютный бардак, который почему-то бьёт по мне сильнее, чем любой интерьерный шик.

– Извини за беспокойство, – говорю я, понижая голос и протягивая папку. – Вот здесь, на третьей странице, пункт о форс-мажоре…

Она берёт папку, листает. Стоим в тесном коридорчике. Я намеренно стою близко, нарушая её личное пространство. Она должна чувствовать моё присутствие. Моё тепло.

– Я всё посмотрю, – говорит она, поднимая на меня глаза. В них – лёгкая усталость и… насмешка? – Завтра с утра всё исправлю и отдам.

– Можно я пока чашку кофе? – выпаливаю я. Голос звучит грубее, чем хотелось. – Или чаю. Горло пересохло.

– Кофе? Сейчас? – она поднимает бровь. – Саша, дети спят. Кофемолка орет, как реактивный двигатель.

– Тогда просто воды, – не сдаюсь я, делая шаг вперёд, будто направляясь на кухню. Она мягко, но недвусмысленно ставит руку мне на грудь, останавливая.

– Саш. Спасибо, что принёс. Я всё изучу. – Её пальцы через тонкую ткань свитера обжигают кожу. Она это чувствует и убирает руку. – Но сегодня – не лучший вечер. Они только от папы вернулись, немного взбудоражены. Им нужна тишина и мама, а не босс с деловыми бумагами.

Она говорит это мягко, даже с сочувственной улыбкой. Но в каждом слове – непробиваемая стена. Она меня выставляет. Вежливо, но твёрдо.

– Он… часто их видит? – срывается у меня. Вопрос не имеет никакого отношения к контрактам.

Она смотрит на меня внимательно, и в её глазах что-то меняется. Становится осторожнее.

– У него есть такое право. И у детей тоже.

– А ты? – не выдерживаю я. – Ты с ним общаешься?

– Александр, – говорит она, и в её голосе появляются стальные нотки. – Это не твоё дело. Мы с тобой – коллеги. Или ты хочешь обсудить мой развод вместо пункта о форс-мажоре?

Она бьёт точно в цель. Коллеги. После всего. После танцев, взглядов, этих чёртовых прикосновений в офисе, от которых у меня кровь стучит в висках. После того, как она сама их инициирует!

– Коллеги, – повторяю я хрипло. – Да, конечно. Извини. Заболтался.

Я чувствую, как закипаю. От её спокойствия, от её контроля, от этого «нет», которое она говорит не словами, а всей своей позой, всем видом. Она держит дверь открытой, ожидая, когда я уйду.

– Мама? – из комнаты доносится сонный голосок Насти.

– Всё хорошо, солнышко! Сейчас приду! – кричит она в сторону детской, не отводя от меня взгляда. Вызывающе. Мол, видишь? Ты тут лишний.

Это последняя капля.

– Ладно, – рычу я, разворачиваясь к выходу. – Увидимся завтра. На работе. Коллега.

Последнее слово я выговариваю с такой яростью, что она моргает. Но не отступает. Просто кивает.

– До завтра, Александр Валентинович. Спасибо, что зашли.

Я выхожу в подъезд, и дверь тихо, но решительно закрывается за мной. Я стою, сжимая кулаки. Воздуха не хватает. Она меня не пустила. Не дала даже стакана воды. Выставила как навязчивого посетителя.

А через час я снова вижу свет в её окне. Она, наверное, пьёт свой чай. Одна. Или читает детям сказку. Или просто дышит этим своим спокойным, неуязвимым существованием, в котором для меня места… нет.

Ревность сменяется бессильной яростью. Она играет со мной. Она знает, что я хочу. И она дразнит. То подпуская, то отталкивая. Это уже не пари. Это что-то другое. Что-то, в чём я больше не чувствую себя хозяином положения.

Я охотник, который загнал себя в капкан, и добыча спокойно наблюдает за этим из-за невидимой стены.

«Коллеги». Чёрт бы побрал это слово. И её. И её бывшего мужа. И эту её чёрту уютную футболку, в которой она выглядит лучше, чем в любом бархатном платье.

Я допиваю виски, так и не отрываясь от окна. Война продолжается. Но я, кажется, только что проиграл в ней первый серьёзный бой. И даже не понял, как это вышло.