Текст книги "Встречное пари (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 59. Александр

Выписка – это не праздник. Это тяжёлая, осторожная операция по перевозке хрупкого груза. Саша сидит на заднем сиденье моего внедорожника, пристёгнутый, как космонавт, с важным видом конвоируемого принца. Мария – рядом с ним, каждые две минуты поправляя ему бейсболку или спрашивая, не тошнит ли. Её лицо всё ещё напряжено, но в глазах уже не пустота, а сосредоточенная внимательность.

Везу их в ту квартиру у офиса, которую я ей предоставил, когда она ушла от мужа. Ту, в которую она меня не пустила дальше порога. Это была граница, которую она не позволяла переходить.

И вот я внутри.

Я ожидал многого. Аскетизма после развода. Временного уюта. Лёгкого беспорядка с детскими вещами. Но то, что я вижу, бьёт сильнее любого прямого удара.

Это не квартира. Это – гнездо. Тёплое, светлое, пронизанное жизнью. На стенах – не обои, а разрисованные детьми громадные листы бумаги, приколотые скотчем: солнце с лучами до пола, синий кит, машина, похожая на мою, но с радужными колёсами. На полу – мягкий, пёстрый ковер, заваленный подушками. Книги аккуратно стоят на полках вперемешку с игрушками и сувенирами из ракушек. На подоконниках – рассада в стаканчиках из-под йогурта. И запах… Запах домашней выпечки, воска от цветных карандашей и свежего белья.

Здесь есть душа. Её душа.

Настя, соскучившаяся до слёз, вихрем налетает на брата, осторожно обнимает его, а потом, забыв об осторожности, тащит показывать свой новый домик для кукол. Бабушка, Людмила Михайловна, встречает нас улыбкой, в которой читается облегчение, граничащее со слезами. Она хлопочет на кухне, оттуда доносится запах настоящего, не больничного борща.

– Проходи, – говорит Мария, снимая куртку. Её движения здесь другие – более плавные, более уверенные. Она дома.

Я стою в середине этой вселенной, чувствуя себя непрошеным космонавтом, заброшенным на чужую, слишком прекрасную планету. Моя собственная стерильная квартира-пентхаус с панорамными видами кажется мне пустыней.

Саша возвращается в гостиную с конструктором, который он обещал мне показать. Мы сидим на диване и ведем почти мужской разговор. Мне уютно и тепло в этом доме.

Вбегает Настя, прыгает на диван рядом с Сашей и, сверкая глазами, требует:

– Покажи шрам! Мама говорит, ты теперь как пират!

Саша, польщённый, снимает бейсболку и наклоняет голову. Под коротким ёжиком волос виден аккуратный красный шов. Настя рассматривает его с научным интересом, потом осторожно тычет пальчиком.

– Не болит?

– Нет, – важничает Саша. – Дядя Саша говорит, это как шрам настоящего гонщика после аварии.

– Круто! – заключает Настя и убегает.

– Хочешь кофе? – спрашивает Мария, направляясь на кухню.

Я киваю, не в силах вымолвить слово, и следую за ней.

Кухня маленькая, но в ней тоже царит свой уютный хаос. На холодильнике – рисунки, расписание занятий, список продуктов. Мария ставит на плиту турку, насыпает кофе. Я сажусь на стул у стола, покрытого яркой клеёнкой.

Мария ставит передо мной чашку с густым, ароматным кофе. Садится напротив, держа свою.

– Спасибо, – говорит она тихо, глядя не на меня, а в свою чашку. – За всё. За эти дни. Я… я бы не справилась.

Её благодарность искренняя. И от этого – ещё более невыносимая. Потому что я не хочу её благодарности.

– Пустое, – бросаю я, и голос звучит хрипло. – Ты бы справилась. Ты – справляешься со всем.

Она поднимает на меня глаза. И в её взгляде я вижу ту же усталость, что и в больнице, но уже без паники. Вижу силу, вернувшуюся в свои берега. Вижу женщину, которая прошла через ад и вышла из него, не сломавшись. И ещё я вижу что-то другое. Что-то, от чего кровь ударяет в виски.

Я протягиваю руку через стол, накрываю её ладонь своей. Её пальцы холодные. Она не отдергивает их.

– Маша…

Она медленно, но твёрдо убирает руку. Не резко. Как будто с сожалением.

– Не надо, Саша, – говорит она так же тихо. Её голос не дрожит. В нём – окончательное решение. – Для меня теперь есть только дети. Всё остальное… всё остальное должно подождать. Должно устояться. Я не могу… я не готова даже думать ни о чём другом.

Она говорит это, глядя мне прямо в глаза. И я вижу в них не ложь. Вижу правду – горькую, выстраданную. Правду матери, которая на краю пропасти дала обет: если он выживет, всё остальное не будет иметь значения.

Но я вижу и другое. Я вижу, как её взгляд на моём лице задерживается дольше, чем нужно. Как в глубине её глаз, за этой стеной решимости, теплится нечто большее, чем благодарность. Тот же огонёк, что я ловил в больнице, когда она засыпала, зная, что я на посту. Привязанность. Доверие. И да, чёрт возьми, желание. Оно не исчезло. Оно просто отодвинуто, задавлено грузом долга и страха.

Она не враг мне. Она – крепость, которая временно закрыла ворота, чтобы залечить раны и перевести дух. Но гарнизон внутри – не враждебный. И я видел эти ворота открытыми. Видел её улыбку, когда она не думала, что я смотрю. Слышал её спокойное дыхание, когда она знала, что я рядом.

Я откидываюсь на спинку стула, делаю глоток кофе. Он горький и обжигающий. Как её слова.

– Хорошо, – говорю я. Не спорю. Не настаиваю. – Я понимаю.

И я действительно понимаю. Ей нужно время. Нужно прийти в себя. Ощутить под ногами твёрдую почву. Убедиться, что самое страшное позади. Она найдёт место в своём сердце и для меня. Я в этом уверен. Просто ей нужно помочь. Не давить. Не требовать. Быть рядом. Как эти десять дней. Быть той самой стеной, о которую можно опереться, не боясь, что она уйдёт или потребует что-то взамен.

– Мам, а дядя Саша останется с нами ужинать? – из гостиной доносится голос Саши.

Мария смотрит на меня. Вопрос в её глазах.

– Если не прогоните, – говорю я, и в голосе прорывается та самая лёгкость, которой не было, кажется, сто лет.

Уголки её губ дрогнули. Почти улыбка.

– Бабушка борщ сварила на армию. Одного солдата точно прокормим.

Я остаюсь. Сижу за этим кухонным столом под детскими рисунками, пью её кофе и слушаю, как в соседней комнате смеются её дети. Я нахожусь внутри её мира. И пусть сейчас я здесь на правах гостя, друга, «дяди Саши». Но я внутри. И я не собираюсь уходить.

Она думает, что для неё есть только дети. Но она ошибается. Для неё есть ещё и я. Просто она ещё не готова это признать. А я подожду. У меня достаточно терпения. И теперь я точно знаю, за что борюсь.

Глава 60. Мария

Месяц.

Кажется, целая жизнь уместилась в эти четыре недели. Жизнь, в которой больше нет места больничным стенам, а есть только настойчивое, ежедневное возвращение к норме.

Волосы у Саши отросли, густые и тёмные, как и раньше. Теперь только я знаю, где под этой шевелюрой скрывается тот ужасный шрам. Он стал нашей тайной, знаком принадлежности к особому клубу выживших. Его левая сторона ожила: рука уже ловко ловит мяч, ножки бегают синхронно. Только самые внимательные, вроде его школьного учителя физкультуры, замечают едва уловимую скованность. Мы всё ещё ездим на занятия к врачу-реабилитологу, которого нашёл Александр. Не «какому-то», а лучшему в городе, как он сухо сообщил, отбив все мои попытки говорить о стоимости. «Это не обсуждается. Это – необходимость». И это, как и многое другое, я просто приняла. Потому что это действительно необходимо. И потому что бороться с ним уже не могу. Да и не хочу.

КТ показала чистый снимок. Мозг расправился, гематома рассосалась. Врач, просматривая результаты, улыбнулся: «Ходите, живите, забывайте. Просто постарайтесь обойтись без экстремального спорта». Я храню эту распечатку как самую дорогую грамоту.

Александр… Он не «был рядом». Он стал частью нас. Он появляется не каждый день, но так, что его отсутствие сразу чувствуется – дети начинают спрашивать. Он не пытается больше говорить о чувствах, не переходит границы, которые я очертила. Он просто – есть. Помогает с уроками Саше (оказывается, у него феноменальная память на даты и формулы). Чинит сломанную дверцу шкафа и с тем же сосредоточенным видом помогает мне разобрать завал в цифрах по работе, который я часто приношу домой.

Дядя Саша – лучший друг. Авторитет. Союзник в борьбе против материнских «нельзя». И я наблюдаю за этой привязанностью с лёгкой, сладкой тревогой. Они привыкают. Я тоже.

Сегодня суббота. Солнечный, тёплый майский день. Мы идём в парк – все вместе. Я, Саша, Настя и он. Это стало нашей маленькой традицией. Александр, как всегда, превращает простую прогулку в квест. То он внезапно предлагает посчитать всех собак определённой породы, то устраивает «гонки» до следующего фонаря на скорость, но с условием идти гигантскими шагами. Дети визжат от восторга. Он бежит с ними, этот взрослый, серьёзный мужчина в дорогих кроссовках, и смеётся таким открытым, свободным смехом, которого я никогда не слышала в офисе.

Мы устраиваемся на лужайке. Дети носятся неподалёку, играя в догонялки. Я расстилаю плед, он помогает, и наши пальцы на секунду соприкасаются над складкой ткани. Обычное дело. Но сегодня это «обычное» бьёт током. Лёгким, но отчётливым. Я отдергиваю руку, будто обожглась.

– Завтра прилетает Алиса, – говорит он, опускаясь на плед рядом, но сохраняя дистанцию. Смотрит не на меня, а на бегущих детей. – Напугала всех в школе, досрочно сдала экзамены. Говорит, не может пропустить мой день рождения. И хочет остаться на всё лето.

– Она… очень хочет быть с тобой, – осторожно замечаю я.

– Да. И, кажется, не только со мной, – он оборачивается, и в его глазах – смесь гордости и лёгкой тревоги. – Она засыпала меня вопросами о тебе. О детях. Просила фото. Кажется, у неё созрел какой-то план по «обретению идеальной семьи». Предупредила, что не всё так просто.

Мне становится и тепло, и страшно одновременно. Его дочь. Ещё одна хрупкая душа, входящая в нашу и без того сложную картину мира.

– Мы постараемся, – тихо говорю я. И понимаю, что сказала «мы». Не «я». Мы.

Он молча кивает, и в его взгляде читается благодарность. Потом он снова поворачивается к детям, зовёт их, чтобы дать бутылки с водой. И в этот момент, пока он отвлечён, его рука, лежащая на пледе, находит мою. Не сжимает. Не держит. Просто касается. Мизинец ложится на мой мизинец. Так, случайно.

Но это не случайность. И мы оба это знаем.

И снова – этот ток. Тот самый, что пронзил меня в день нашего первого собеседования, когда он вошёл в кабинет Игоря – самоуверенный, циничный, невыносимо притягательный. Только тогда это было дикое, тревожное влечение к опасности. А сейчас… сейчас это то же самое влечение, но пропущенное через боль, через страх, через благодарность, через тысячи бытовых мелочей. Оно стало глубже. Сильнее. Невыносимее. Потому что теперь я знаю не только хищника. Я знаю человека, который может быть нежным. Который может молча дежурить у больничной койки. Который с серьёзным видом рассуждает с девятилеткой о преимуществах полного привода.

Я не отодвигаю руку. Позволяю этому касанию существовать. Позволяю теплу его кожи проникать в мою. Это маленькая измена самой себе, своему «только дети». Но я слишком устала бороться с этим. С ним. С собой.

Дети с визгом подбегают к нам, падают на плед, требуя внимания. Контакт прерывается. Он убирает руку, чтобы помочь Насте открутить тугую крышку.

Я сижу и смотрю, как майское солнце играет в его тёмных волосах, как он, нахмурившись, «сражается» с пластиковой крышкой, и чувствую, как в груди что-то тает и смывает последние осколки льда.

Через два дня – его день рождения. И приезд Алисы. Что-то заканчивается. И что-то новое начинается. И это странное, усилившееся влечение – не враг. Оно – часть этого нового. Часть той правды, которую я всё ещё боюсь назвать вслух.

Но страх уже не парализует. Он просто есть, как тень от высокого дерева рядом. А на свету – тепло его случайного прикосновения и смех моих детей.

Глава 61. Александр

Двадцать четвертое мая. На календаре в кабинете – обычный день. Для меня – день перед финальным броском. Завтра день рождения, но отмечать я буду сегодня. Сегодня я сделаю себе подарок. То, о чем мечтал, кажется, всю жизнь, даже не подозревая, что это возможно.

Этот месяц был… странным. Я стал частью чужого расписания: занятия с реабилитологом, прогулки в парк, проверка уроков, починка велосипеда. Я, Александр Горностаев, научился разбираться в марках детского пластилина и угадывать, какой мультгерой сейчас в фаворе. И чёрт возьми, я не чувствую себя униженным. Наоборот. Чувствую себя… настоящим.

Но сегодня всё возвращается на круги своя. Сегодня я снова беру то, что хочу. Только теперь я знаю цену. И готов заплатить её сполна.

В офисе царит подобострастная тишина – все боятся напороться на моё предпраздничное настроение, которое обычно граничит с желанием всех уволить. Я вызываю Игоря.

– Завтра все будут лезть с поздравлениями, – говорю я, отодвигая папку с отчётом. – Поэтому всё важное – сегодня.

– Подарок себе выбираешь? – усмехается он. – Бентли новую?

– Не угадал. Сегодня вечером я делаю предложение Марии.

Тишина. Игорь замирает, будто его ударили током. Его лицо проходит через спектр эмоций: шок, досада, и наконец – что-то вроде смирения и даже… облегчения.

– Серьёзно? – выдавливает он.

– Как инфаркт, – подтверждаю я, откидываясь в кресле. Смотрю на него, оценивая реакцию.

Он поворачивается к кабинету Марии. Внимательно смотрит сквозь прозрачные стеклянные стены на ее сосредоточенный профиль, склоненный над отчетами. Я слежу за его взглядом.

Мария чувствует внимание, поднимает голову, смотрит сначала на Игоря, потом переводит взгляд на меня. Кивает и слегка улыбается. Я отвечаю ей, и по моему телу – от макушки до паха – разливается тепло. Чёрт! Она заводит меня одним только взглядом!

Реакция Игоря кажется мне… не совсем адекватной. Он что, до сих пор в нее влюблен?

Наконец его лицо медленно расплывается в широкой, неподдельной ухмылке.

– Наконец-то. А я уж думал, ты до пенсии будешь вокруг да около ходить. Значит, ты признаёшь, что проиграл пари? Бентли моя?

– Забирай к чёртовой матери ключи из сейфа. Выиграл по-крупному. Тебе – железяка, мне – всё.

Он смеётся и встаёт, чтобы похлопать меня по плечу.

– Рад за тебя, Сашка. Искренне. Она тебя… перепахала. И хорошо. С днём рождения заранее, жених.

После его ухода ощущаю странную лёгкость. Всё решено. Никаких сомнений. Она – моя. Осталось только оформить.

Набираю её номер. Слышу привычный, ровный голос: «Алло?»

– Твой вечер сегодня мой, – говорю без предисловий.

– Саш, сегодня четверг, дети, уроки…

– Уроки сделают с бабушкой. Ты будешь со мной. Восемь часов. «Эгоист», вертолётная площадка. Столик забронирован. Это не обсуждается.

Пауза. Длиннее, чем обычно.

– Зачем такие крайности? Мы можем…

– Не можем. В восемь. Я за тобой заеду. Надень то самое платье, бархатное, – бросаю трубку. Не даю вставить слово. Так надо. Иначе она найдёт сто причин отказаться, закопается в своё «только дети» и не вылезет.

План безупречен: вертолётная площадка на крыше, весь Москва-Сити в огнях под ногами, ужин, шампанское, кольцо, которое ждёт в кармане с момента, когда Саше сняли дренаж. И слова. Те самые, что крутятся в голове последний месяц, вытесняя все деловые расчёты.

Потом еду в аэропорт. Алиса выскакивает из зоны прилёта, в рваных джинсах и с гигантскими наушниками на шее, и прыгает мне на шею.

– Пап! Я впишусь в твой праздник?

– Ты и есть главное украшение, – отзываюсь я, хотя терпеть не могу эти сюсюканья. Но с ней – можно. Она отскакивает, оглядывает меня с ног до головы.

– Ничего, держишься. А где Маша? Я думала, вы вместе.

– Маша будет вечером. Сейчас у неё дела.

– Вечером? – Алиса поднимает бровь с таким видом, будто поймала меня на воровстве печенья. – Ага… Значит, сегодня тот самый вечер?

Чёртов детектив. Ничего не скроешь.

– Что за вечер? – делаю я равнодушное лицо.

– Па-а-ап, – тянет она, закатывая глаза. – Ты весь последний месяц в разговорах только о ней и детях. Даже про мою школу спрашивал меньше. Ты уже мысленно женился. Осталось только спросить. И ты решил спросить сегодня, чтобы завтра, в день рождения, было всё официально. Я права?

Сопротивляться бесполезно. Эта девчонка читает меня как бракованную инструкцию.

– Может, тебе вместо дипломатии в детективы идти?

– Уже думала, – серьёзно кивает она. – И… я очень рада. Ты же знаешь, я с прошлого раза ей проставила высший балл. Она крутая. И дети – сразу готовая банда! Я буду старшей сестрой-главарём.

Её радость – не дежурная. Она искренне сияет. И это последнее подтверждение, что всё идёт правильно.

Глава 62. Мария

Двадцать четвертое мая. День, который должен был стать обычным четвергом. Но он с самого утра звенит, как натянутая струна.

Я вижу их из-за стекла своего кабинета. Жалюзи в кабинете Александра подняты, он сидит в своем любимой кресле, напротив Игорь с чашкой кофе. Они разговаривают, но это не деловой разговор.

В какой-то момент ловлю на себе их взгляды – настороженный Игоря и… довольный Саши. Я знаю этот взгляд. Это взгляд победителя, который уже держит приз в руках. Они говорят обо мне.

Сердце делает тяжелый, глухой удар где-то в районе желудка.

Игорь выходит из кабинета, и тут же приходит звонок. Голос Александра, как всегда, властный и не терпящий возражений. Ужин. «Эгоист». Вертолётная площадка. «Надень то самое платье».

Попыталась отвертеться, но это не приглашение. Ультиматум. И я всё поняла. Сегодня вечером он сделает предложение.

Мир не закружился от счастья. Он застыл. Его пари. Моё пари. Его уверенность. Моя ложь. Всё это должно взорваться сегодня. Но он этого не знает. Он думает, что играет в романтическую сказку, а я – благодарная принцесса, которую он заслужил, пройдя через испытания.

А я – лгунья. Которая всё это время знала и затаила месть. Которая поставила на кон его чувства. Которая хотела его сломать.

Но я больше не хочу. Я не хочу выигрывать пари. Не хочу эти чёртовы акции Игоря. Не хочу, чтобы наша возможная, такая хрупкая и настоящая, любовь началась с ещё одного предательства. С ещё одной лжи, пусть даже теперь молчаливой. Я не могу принять его предложение, не рассказав ему обо всём. Это будет хуже, чем всё, что сделал мой бывший. Потому что это буду – я.

Он уезжает в аэропорт встречать Алису. В офисе воцаряется тишина. Я жду пять минут, чтобы быть уверенной, что он уехал. Потом встаю и иду к Игорю.

Стучу и вхожу без ответа. Он сидит за своим столом, смотрит в монитор, но видно, что мысли далеко. Он вздрагивает, увидев меня.

– Мария Сергеевна, – говорит он, и в его голосе – привычная осторожность, смешанная сейчас с каким-то странным ожиданием.

– Игорь Владимирович. Можно на минуту? Начистоту.

Он кивает, жестом приглашает сесть. Я закрываю за собой дверь и остаюсь стоять.

– Что он задумал на сегодня? – спрашиваю я прямо, глядя ему в глаза. – Я не дура. Он заказал «Эгоист», вертолётную площадку, требует надевать то самое платье. Он собирается сделать предложение. Да?

Игорь медленно откидывается в кресле. Он не пытается отрицать. Видит, что бесполезно.

– Да, – выдыхает он. – Собирается. Сегодня. Он… он в тебя влюблён, Мария. По-настоящему. Я такого не видел за все годы.

Его слова не радуют. Они – тяжёлый камень, который ложится на грудь.

– Это не важно, – говорю я, – Наше пари. Ты его помнишь?

Он бледнеет, отводит взгляд.

– О чём ты…

– Не притворяйся, – режу я. – Я заставила тебя подписать тогда, в подсобке. Я должна была заставить его сделать предложение до 25 мая, чтобы выиграть твои пять процентов. Или отдать тебе ночь. Помнишь?

Он молчит, лицо серое.

– Я отказываюсь, – говорю я чётко. – Я аннулирую это пари. Оно недействительно. Мне не нужны твои акции. И ночи с тобой не будет никогда. Я проигрываю по собственному желанию. Ты свободен.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых борются недоумение, облегчение и новая тревога.

– Почему? – наконец выдавливает он. – Ты же выигрываешь! Ты получишь и его, и акции!

– Я не хочу ничего выигрывать таким путём! – мой голос срывается, и я с силой выдыхаю, чтобы взять себя в руки. – Я хочу, чтобы он был рядом. Всегда. И если это случится, это должно быть чисто. Без этих дурацких игр. Без твоего и его пари. И особенно – без моего вранья.

Я делаю шаг к его столу, упираюсь в него ладонями.

– Поэтому слушай внимательно. Твоё пари с ним тоже недействительно. Потому что сегодня вечером, прежде чем он успеет что-то сказать, я расскажу ему всё. Про то, что знаю о вашей ставке с марта. И про нашу с тобой. Всю правду. Так что твой Бентли, или что там у вас было, может сгореть в аду. Игра окончена.

Игорь вскакивает.

– Ты с ума сошла! Он взбесится! Он всё разрушит!

– Пусть, – пожимаю я плечами, чувствуя ледяное спокойствие отчаяния. – Если он разрушит нас после правды – значит, это не было любовью. А если… если нет… то мы начнём с чистого листа. Без лжи. Хотя бы с моей стороны.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

– Мария, подожди! – зовёт он.

Я оборачиваюсь на пороге.

– Ни слова ему до вечера. Это моя правда. И я её расскажу.

Возвращаюсь к себе. Мои руки трясутся, но внутри – та самая сталь, которая мне помогает в отчаянные моменты. Решение принято. Путь один – сквозь огонь признания. Либо мы сгорим. Лично выйдем из пепла.

Весь оставшийся день я работаю на автомате. Потом еду домой. Помогаю детям с уроками, ужинаю с ними и мамой. Веду себя как обычно. Только внутри – тихая истерика.

Потом – ванна. Я лежу в почти остывшей воде и смотрю на потолок. Всё, что было: его насмешки, его поцелуй в кабинете, его руки, держащие Сашу в больнице, его смех в парке с детьми… Всё это нанизывается на одну нить. Нить, которую я сама чуть не порвала своей местью.

Я встаю, вытираюсь. Подхожу к шкафу. Там висит то самое платье. Бархат цвета спелой вишни. Я достаю его. Не как доспехи для битвы. Не как приманку. Как… белую повязку на глаза. Как символ полного разоружения. Я надену то, что он просил. Приду туда, куда он позвал. И разобью всё к чёрту одной только правдой.

Я одеваюсь. Поправляю волосы. Смотрю на своё отражение. В глазах – не страх. Решимость. Я готова потерять всё. Работу, его, иллюзию счастья. Но я не готова больше лгать.

Мама, укладывая детей, смотрит на меня, сияющую в вечернем платье, и спрашивает:

– Маш, куда это ты, дочка?

– На свою Голгофу, мама, – тихо отвечаю я и выхожу из квартиры.

Он ждёт внизу. Когда я появляюсь в дверях, я вижу, как его глаза загораются тем самым триумфальным огнём. Он уверен, что везёт меня к своему финалу.

Он не знает, что везёт меня к нашему общему суду. И что судьёй буду я сама.