Текст книги "Развод"

Автор книги: Сьюзен Таубес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Это мать? – дивится Софи; на фотографии, подписанной на обороте именем ее матери, сидит в задумчивой позе застенчивая девица с длинными волосами.

– Да, так она и выглядела, – с неожиданным чувством подтверждает отец. – Так она и выглядела, когда я на ней женился, – вздыхает он и торопливо прячет снимок в шкатулку; Софи обидно, что он не желает вспоминать о ее матери в ту пору, когда он любил ее, до того, как она превратилась в мнимую femme fatale с поздних фотографий.

– И что случилось? – спрашивает Софи.

– Она стала совсем другой, – недоуменно отвечает отец. – Она изменилась… – и решает не продолжать разговор на эту болезненную тему.

Половина одиннадцатого, замечает отец, пора спать.

Софи наблюдает, как он проверяет холодильник, составляет список покупок на завтра.

– Ты ляжешь внизу? – спрашивает он. Прежде чем отойти ко сну, ему хотелось бы погасить везде свет. – Чем ты займешься? – спрашивает он. – Если будешь что-то делать на кухне…

– Ты деспот, – перебивает Софи, – ты это знаешь?

– Знаю. – Он улыбается. – Я рад, что ты наконец осознала… – добавляет он напоследок.

Будь у него сын, отец вел бы себя иначе; в просперо и вздорных лиров превращаются отцы дочерей, а не сыновей. Будь у него сын… размышляет она.

Дом угнетает, призрак его окружает ее, давит всё тяжелее; она растворяется в этом призраке. Ее самой, в юности в доме отца? Но она вовсе не чувствует себя юной. Эта тень – ее отсутствующая мать, чье место ей надлежит заполнить. Отсутствующая мать, чье отсутствие никогда не обсуждали.

В этом доме обитает призрак ее матери – той молодой женщины, какой мать была до рождения Софи, той, чью судьбу она повторяет, очутившись в таких же обстоятельствах, судьбу молодой женщины, жившей с мужчиной, у которого не было на нее времени, который не относился к ней всерьез, шутил о сексе и оскорблял ее своим безразличием. Призрачное присутствие женщины, которую отец осуждал, жены, которая не оправдала его ожиданий и лишилась своего места, было сильнее всего, что девушка помнила о своей матери или каким могла бы вообразить ее нынешнее существование; призрак оказался сильнее девушки. В доме ее отца в Гарфилде жила не она, а призрак ее матери, попранный, запуганный, затаившийся, спрятавшийся под маской молоденькой девушки.

Они идут по Клинтон-авеню. Сегодня днем Софи уезжает; отец мрачен, жалуется на то, что она совсем не интересуется психоанализом и они редко видятся.

– Я потерял дочь, – говорит он сам себе.

– Как психоаналитик, ты должен понимать, – возражает Софи, но он качает головой. Взгляд его говорит обо всем.

– Я же здесь, я приехала, – вновь пытается она, но слабость ее протеста лишает ее решимости. Домой они возвращаются молча. Она решила бросить свою хронику. Реб Шимон из Нитры наблюдает за птицами, юный Моше Ландсманн едет на поезде в Паздич объясниться с родителями, парочки гуляют по corso еще до ее рождения, Роза и Рудольф, Камилла и граф Чаба-Чаба, все они персонажи утраченной книги, из которой уцелело лишь несколько случайных страниц. Отец и дочь шагают бок о бок, их слова и молчания будто оказываются в мертвой зоне, они тоже персонажи книги.

– Что за книгу ты пишешь? – спрашивает отец в аэропорту. Они приехали на час раньше; она сдала в багаж чемодан, наполненный в основном медными кастрюлями и сковородками «Пол Ревир» – свадебными подарками, которые отец хранил, пока она путешествовала. Они прогуливаются по аэропорту – до выхода на посадку и обратно в зал ожидания.

– Это не то чтобы художественная литература, – объясняет она, – тебе должно понравиться…

Но отец, не дослушав, нетерпеливо перебивает ее байкой венгерского юмориста Каринти[78]78
  Фридьеш Эрнё Каринти (1887–1938) – знаменитый венгерский писатель.


[Закрыть]. Отец пожимает плечами, оба смеются.

– В три годика ты безумно меня любила, – неожиданно говорит он. – Ты это помнишь?

Помню, признается она, но отцу не становится легче. Слишком поздно его утешать, он настойчиво сжимает ее запястья и вспоминает те счастливые дни, когда ей было три годика.

– И это был чистый секс, – добавляет отец. – Ты знаешь?

– Знаю.

Софи смеется, но он не слышит – и не чувствует ее поцелуя. Он стоит один перед выходом на посадку, взгляд его туманит печаль, он не смирился со старой утратой; отец с горечью и мужеством поджимает губы.

Софи не может угодить отцу; пожалуй, никто и никогда этого не мог и не сможет. В конце концов, он служитель культа.

– Так что за книгу ты пишешь? – спрашивает он на прогулке. – Ты можешь мне объяснить, что за книга такая?

* * *

(В зале суда толпятся ортодоксальные раввины из Венгрии и их семьи, ЭЗРА – кипа неуклюже сидит на его непослушных волосах – вместе с тестем, РУДОЛЬФОМ ЛАНДСМАННОМ, стоит у стола судьи. На ЛАНДСМАННЕ мягкая серая фетровая шляпа. Какой-то раввин сыплет проклятиями на иврите, СОБРАВШИЕСЯ одобрительно кричат.)

ЛАНДСМАНН. Почему они так орут? Здесь воняет. Боже мой! Расторгните тот брак!

ЭЗРА. Это всё ваши люди, Ландсманн, эти венгерские фанатики. В Польше мы таких называли кальвинистами.

ЛАНДСМАНН (вздыхает). Это правда. Ученики моего деда, цадика ребе Шмуэля из Нитры. Мы называли их шайкой Душинского[79]79
  Душинские – династия хасидов. Родоначальник, Йосеф-Цви Душинский (1865–1948), до переезда в подмандатную Палестину был главным раввином Галанты.


[Закрыть]. Моя красавица-сестра вышла за одного из этих дикарей; она сгинула в газовой камере Аушвица. Она здесь, я вижу их всех: папу, маму, деда. Но что им нужно от моей дочери?

ЭЗРА. ИМ нужна ваша дочь, поскольку она правнучка цадика реба Шмуэля, отца вашей матери.

ЛАНДСМАНН. Но зачем? Что она натворила? Чего они орут? Не понимаю. Что? Ее обвиняют в разврате в том, что она придерживалась еретических учений предавалась мерзостям, вступала в отвратительные, извращенные половые сношения. (Смеется.) Моя дочь? Эзра, ты знал об этом? Мы вернулись в Средневековье? Моя дочь вступала в отвратительные, извращенные половые сношения? Очевидно, с тобой!

ЭЗРА. Нарришкейт[80]80
  Чушь (идиш).


[Закрыть]. Дело в том, что у вашей жены – то есть моей жены, вашей дочери – нет юридического положения. (Ожесточенно.) Эти люди говорят дело, Ландсманн. Если бы вы прислушались ко мне, мы бы в это не влипли.

ЛАНДСМАНН (с горечью, оскорбленно). Ты сошел с ума. Все здесь мешуге[81]81
  Сумасшедшие (идиш).


[Закрыть]. Я забираю дочь отсюда. Мне нужны только подписи двух психоаналитиков, чтобы признать ее невменяемой и передать под наше профессиональное попечение.

ЭЗРА. Ландсманн, вы же согласитесь, что брак – это самое важное.

ЛАНДСМАНН. Брак нужно спасти. Поэтому я и настаиваю, чтобы ее передали под мое попечение. Развод в такую минуту! Это ужасно. Я отказываюсь присутствовать при супружеских ссорах. Я не намерен выслушивать «он говорит» и «она говорит» – с меня хватит. Я только это и слышу всю жизнь – в своем браке, в твоем браке, в своей приемной, все пятьдесят лет практики. Людям следует выучиться жить друг с другом и посвятить себя науке.

ЭЗРА. Ландсманн, где ваша дочь взяла деньги, чтобы сбежать от меня с детьми?

ЛАНДСМАНН. Я не одобрил ее поступок.

ЭЗРА. ВЫ не можете с ней справиться.

ЛАНДСМАНН. Она и за тебя вышла без моего одобрения – я никогда не забуду тот междугородный звонок в три часа ночи, когда она поставила меня перед фактом.

ЭЗРА. Вот именно. Но я на той же неделе прилетел встретиться с вами. Один. Ваша дочь играла в пьесе, вы это помните? Разве я не забрал ее из театра?

ЛАНДСМАНН. Забрал.

ЭЗРА. Разве я не позаботился о том, чтобы она окончила университет? Защитила диссертацию? Разве я не показал ей полмира? Разве я не дал ей детей?

ЛАНДСМАНН. На мои деньги.

ЭЗРА. Ландсманн, вы не знали, что делать ни с вашей дочерью, ни с вашими деньгами.

(Вносят гроб.)

ЛАНДСМАНН. О господи…

(С гроба снимают крышку. Софи в белом саване встает в гробу.)

ЭЗРА. Признайте, она выглядит хорошо. Пятнадцать лет замужем за мною; нельзя сказать, что она плохо сохранилась. Красива, как в день нашей свадьбы. Думаете, многие мужья…

ЛАНДСМАНН (плачет). Моя красавица-дочь. Такое горе! Она моя дочь.

РАВВИНЫ. Она наша.

(Все обступают гроб. Поднимается суматоха; входит КАМИЛЛА ДЕ ВИТЕЗИ, мать Софи, с шубами в руках, и пробирается к гробу. Все шокированы. Раввины и их жены с отвращением поносят Камиллу за духи, украшения и меха.)

КАМИЛЛА. Я пришла, чтобы забрать свою дочь домой. Бедненькая моя! Почему я вечно вижу ее в лохмотьях! Софи, неужели ты меня не поцелуешь?

ЭЗРА. За это я не в ответе. В чем бы вы ни винили меня, Ландсманн, за вашу жену я не в ответе.

ЛАНДСМАНН. Мы все ошибаемся.

КАМИЛЛА. Разве ты не рада меня видеть? Смотри, я принесла тебе три свои лучшие шубы и палантин из лебединых перьев. Я хранила их для тебя всю нацистскую и советскую оккупацию, (СОФИ примеряет палантин.) Софи, неужели тебе совсем не жалко мать!

(КАМИЛЛА заливается слезами и с криком выбегает. СОФИ шокирует раввинов непристойными позами и жестами, показывает им голую задницу и т. п. РАВВИНЫ плюются и негодуют.)

РАВВИНЫ. Ведьма. Шлюха. Иезавель. Вавилон. Миц-раим[82]82
  Один из сыновей Хама, также на иврите название Египта.


[Закрыть].

ЭЗРА (вздыхает). Она не умеет.

ЛАНДСМАНН. Софи, пожалуйста, это твой дядя, главный раввин Трансильвании…

СОФИ. Лицемерный ублюдок! Он привел свою паству в поезда смерти, к пыткам, тифу, газовым камерам. Собственную жену и дочерей. А ведь они могли бы спастись. Жестокий фанатик. Убийца. Сожгите его!

ЭЗРА. Na ja. Они именно это и сделали.

ЛАНДСМАНН. Может, хватит уже? Где судья? Это невыносимо.

ЭЗРА. Так сделайте что-нибудь!

СОФИ. Отец мой, сделай же что-нибудь!

(Софи язвительно смеется.)

ЛАНДСМАНН. ТЫ права. Я не оправдал твоих ожиданий. (ЭЗРЕ.) Она так и не простила меня за то, что, когда ей было пять лет, я не подстрелил самого большого медведя в будапештском луна-парке. А мы знаем, что это значит. (Цитирует Лира.) «Хуже, чем укусы злой змеи, детей неблагодарность»[83]83
  У. Шекспир «Король Лир». Перевод Б. Л. Пастернака.


[Закрыть].

СОФИ. Ты никогда не думал о том, чтобы податься в Голливуд на характерные роли?

КЛЕРК (объявляет). Блайнд против Блайнда. Адвокат истца: Блум. Адвокат ответчика: мисс Эвелин фон Кёнигхоф. Тишина в зале.

(Входят присяжные, рассаживаются поместим. Входят адвокаты, за ними судья.)

СУДЬЯ. Суд в сборе. Мистер Блум, будьте добры, изложите доводы истца.

РАВВИНЫ. Мы заявляем права на усопшую. Мы протестуем против этого суда.

ЭЗРА. Она моя. Законная жена. Ваши претензии безосновательны.

РАВВИНЫ. Она шлюха. Мы заявляем, что она недостойна носить честную фамилию мужа. Ваши претензии безосновательны.

ЭЗРА. Я, как муж, протестую против того, чтобы мою жену обвиняли в порочности. Я привел пятьдесят свидетелей, они могут подтвердить ее непорочность. Все эти молодые люди занимают высокое положение. Коренные американцы, мои лучшие ученики. Все они когда-то пытались соблазнить мою жену и потерпели неудачу. (Пятьдесят молодых людей встают.) Ваша честь, ввиду того, что время ограничено, попросите любого из них свидетельствовать за всех.

РАВВИНЫ. Протестуем. Это его студенты. Они ему слепо верят. Их показания не имеют юридической силы.

ЭЗРА. Протестую, ваша честь. Быть может, я и учу своих студентов, что любовь превыше закона. Но я не учу их лжесвидетельствовать!

(Раввины окружают гроб.)

РАВВИНЫ. Мы обвиняем тебя в святотатстве, кощунстве, разврате, в том, что ты занималась содомией, мужеложством и прочими омерзительными извращениями.

СОФИ. Это правда.

ЭЗРА. Протестую. Жена моя очень наивна.

СОФИ. Меня тошнит от этой ерунды. Давайте, тупицы, обвините меня еще и в том, что я ела жареного осьминога, сосала член, поклонялась животным. Я в менструацию прикасалась к мезузе, запишите и это. Я признаю себя виновной во всех ваших обвинениях. И советую всем еврейкам пить сперму – как чистой, так и разбавленной бычьей кровью. А теперь скормите меня псам, как предписывают ваши традиции. (Ложится в гроб, призывает богов пучины.) Горгоны, сестры мои. Посейдон, где же ты? Гомер, Гераклит, Ницше, Джойс, утешьте меня! Я горю, Аполлон, приди!

ЭЗРА (ЛАНДСМАННУ). Na ja. Вы говорили, что она мешуге. Я вам не верил.

РАВВИНЫ. Она сама себя приговорила.

СУДЬЯ (стучит молотком). Протест отклонен. Ее признание не может быть принято. Доказано, что свидетельство о смерти, представленное на наших предварительных слушаниях, недействительно. С тех пор у суда не появилось ни доказательств ее смерти, ни свидетельств ее существования.

РАВВИНЫ. Нас вашей казуистикой не проймешь. Брак расторгнут. Мы ее забираем.

ЭЗРА. Тогда забирайте нас обоих.

(Залезает в гроб.)

СОФИ. Если ты сию же секунду не вылезешь из моего гроба, я расскажу им всё. Я расскажу им все подробности.

(Судья стучит молотком, призывая к порядку.)

ЭЗРА. Жена моя не в себе. Я обращаюсь к раввинам. Правнучка реба Шмуэля достойна справедливого суда. Софи вырастил отец-атеист. Книги Моше[84]84
  Первые пять книг Библии (Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие).


[Закрыть] она впервые прочла в курсе истории литературы в колледже Брин-Мар[85]85
  Частный женский гуманитарный университет в Пенсильвании.


[Закрыть]. Мы познакомились с ней, когда она бросила колледж и подалась в актрисы. В смятенном бунте против пустоты безбожного мира она перебивалась крекерами «Риц» и чаем из пакетиков. Она была целомудренна. Я читал ей книгу пророка Осии: притчу о священном союзе Бога с Израилем, говорил об освящении жизни, объяснил ей парадокс Credo quia absurdum[86]86
  Верую, ибо абсурдно (лат.). Фразу приписывают раннехристианскому теологу Тертуллиану.


[Закрыть]. Обручившись со мной, Софи Ландсманн вдруг увлеклась иудаизмом. Я обещал ей ортодоксальную иудейскую свадьбу с танцами и скрипачами, и с обрядом, во время которого невеста семь раз обходит вокруг жениха, – Софи настаивала на всех этих архаизмах. Но в наш век двоемыслия и забвения Бога я не сумел в точности исполнить обещанное. Со свадьбой я ее обманул – договорился с Еврейской теологической семинарией[87]87
  Нью-Йоркская религиозная школа иудаизма, возникла в 1902 году.


[Закрыть] о межеумочном компромиссе. Софи пришлось выслушать антропологическую лекцию о том, почему жених разбивает каблуком бокал – единственный традиционный элемент, который мне удалось сохранить.

Вместо свадебного пира получился банальный фуршет – сэндвичи с сыром из кошерной кулинарии. (ЭЗРА пускает слезу, но усилием воли успокаивается.) Мне не стыдно в этом признаться. Я готов подняться на свидетельскую трибуну, принять присягу и дать показания. Суд, должно быть, гадает, какие такие гнусности совершила моя жена. Что ж…

МИСС КЁНИГХОФ. Как адвокат Эзры Блайнда, я протестую.

ЭЗРА. Эвелин, пожалуйста, позволь…

СУДЬЯ. Протест отклонен.

МИСС КЁНИГХОФ. Я настаиваю, чтобы присяжные приняли во внимание, что содомия и мужеложство не считаются основанием для развода – нигде, кроме штата Виргиния.

ЭЗРА. Всё это есть в священных текстах (с которых списаны все порнографические книжонки). Это изображено в шедеврах Иеронима Босха. Я просил ее принимать неприличные позы. Ползать на четвереньках и поднимать ногу, как писающий пес; лаять, мычать, реветь ослицей, блеять, кричать совой – я хотел, чтобы она выла, как дьяволица. Я хотел, чтобы она была священной блудницей. В мгновения величайшего унижения она бывала великолепна. Признаться, я оказался негож для высочайшего святотатства. Как-то вечером, когда она отправляла священный обряд фелляции, я велел ей читать в мой задний проход Pater Noster. Или хотя бы Ave Maria. Но она вместо этого заорала мне прямо в кишку «Шма, Исраэль». Этого я стерпеть не мог. «Как же тебе не стыдно, – сказала она, – кощунствовать над чужой верой. Или своя недостаточно свята?» Она была прекрасная женщина. Софи Блайнд останется моей женой до прихода Мессии. Братья, сыновья Торы, все мы ждем Судного дня, объединившись в надежде на пришествие Мессии. Мы дети катастрофы. Что соединили на земле, не разъединить ни на небе, ни в преисподней, до самого Судного дня и пришествия Мессии.

(РАВВИНЫ выражают согласие с ЭЗРОЙ. Надевают талиты, накладывают тфилин, поют мессианский псалом. Все обнимаются, РАВВИНЫ и их семьи уходят, пританцовывая и напевая, СУДЬЯ объявляет короткий перерыв.)

СОФИ (в сторону, ЭЗРЕ). Жалкий демагог! Тебе прекрасно известно, что я никогда не верила в эту чушь об искуплении посредством греха. Если уж хочешь знать, твой задний проход – самое чистое, что в тебе есть…

ЛАНДСМАНН. Наконец-то можно выкурить сигарету.

ЭЗРА. Ну что, Ландсманн, разве я не…

(ЛАНДСМАНН, ЭЗРА и прочие уходят. В зал забегают трое детей СОФИ. Забираются в гроб, жмутся к матери, ДЖОНАТАН и ТОБИ хихикают.)

ДЖОШУА. Малышня, ведите себя прилично.

СОФИ. Дети!

ДЖОШУА. Тебе здесь хорошо? Да ладно, мам, мне можешь сказать как есть. На самом деле ты ведь не умерла, да? Как та женщина в телевизоре, которая изображает привидение…

ТОБИ. Пожалуйста, не шевелись. А то сдернешь с меня покрывало.

ДЖОНАТАН. Спрячь нас, пожалуйста!

СОФИ. В чем дело?

ТОБИ. Тетя Рената хочет отвести нас в какой-то дурацкий детский театр. А мы хотим остаться дома и посмотреть в четыре часа передачу.

ДЖОНАТАН. Почему нам нельзя остаться с тобой?

ДЖОШУА. А помнишь, как мы все вместе мылись в ванне…

ТОБИ. И дрались подушками…

СОФИ. Здесь нельзя говорить; здесь всё записывают.

Скорей расскажите мне, как вы поживаете.

ДЖОШУА. Кататься на лыжах здорово…

ТОБИ. У меня говорящая кукла. Еще бы и в синагогу не заставляли ходить…

ДЖОНАТАН. А мне нравится ходить в синагогу (достает вышитую кипу). Папин студент учит меня молиться; он говорит, я стану раввином.

ДЖОШУА. Ой, да что ты! Он даже не знает ивритского алфавита.

СОФИ. Послушайте, дети…

(Дети тараторят одновременно.)

ТОБИ. В бок ей вставляют запись, и кукла умножает, произносит слова по буквам…

ДЖОНАТАН. Когда выносят Тору, так красиво…

ДЖОШУА. Я считаю, дети имеют право знать. Это просто нечестно…

СОФИ. Послушайте, дети.

ДЖОШУА. Эй, сколько времени? (Смотрит на ее наручные часы.) Тоби, пора бежать.

ДЖОНАТАН. А ВОТ Я не смотрю телевизор. Мы с дедушкой пойдем в синагогу молиться.

(Дети наспех целуют СОФИ и вылезают из гроба.)

ДЖОНАТАН. Но я не верю во все, что мне там говорят. Я не думаю, что Бог любит только тех, кто молится Ему на иврите, и еще (шепчет СОФИ на ухо) Иисус мне тоже нравится. Только дедушке не говори.

(Дети уходят, входят ЭЗРА, ЛАНДСМАНН, присяжные, адвокаты и СУДЬЯ.)

СУДЬЯ. Я хочу еще раз напомнить присяжным, что на последнем заседании мы разбираем несколько дел и по каждому вам предстоит вынести отдельный вердикт. (Зачитывает.) Эзра Блайнд, в интересах детей, предъявляет иск к «Исландским авиалиниям». Мы ждем дополнительных доказательств. Эзра Блайнд предъявляет иск к моргу на рю Бобийо из-за недействительного свидетельства о смерти. Доктор Рудольф Ландсманн подал заявление о признании дочери сумасшедшей. Дело о разводе Софи Блайнд и Эзры Блайнда. Вызывайте вашего первого свидетеля. БЛУМ. Миссис Лили Бодола, будьте так добры, поднимитесь на свидетельскую трибуну. (Санитарка в медицинском наряде выводит к трибуне бывшую красавицу лет сорока, рыжеволосую, бледную, изнуренную, в строгом черном платье и широкополой черной шляпе с вуалью, и приводит к присяге.) Это правда, что вы вдова и в настоящее время поправляете здоровье в санатории?

БОДОЛА. Он меня погубил. Но я ему отплачу. Даже если для этого нужно будет отдать все, что у меня осталось от трех миллионов долларов. Он истечет кровью. Гной польется у него из ушей, язык вывалится изо рта.

(Свидетельница усилием воли умолкает.)

БЛУМ. Мы отдаем себе отчет, как вам больно. И сожалеем, что вынуждены подвергнуть вас такому испытанию. Не могли бы вы рассказать суду о своих отношениях с Эзрой Блайндом?

БОДОЛА. Он обманом соблазнил меня. За семь лет своего вдовства я ни разу не вступала отношения с женатыми. Никогда. Это противоречит моим принципам. Но я поверила его россказням о полоумной жене, о том, как она сломила его дух, как идет на любые подлости, лишь бы его удержать. (Свидетельница поднимается и кричит на ЭЗРУ.) ТЫ меня обманул! Ты меня обманул!

ЭЗРА. Но ведь иначе ты не стала бы со мной спать, дорогуша.

БОДОЛА. Я должна была устроить ему развод в Мексике, после чего мы с ним собирались поселиться в Рио. Мы хотели объездить весь свет. (Суду.) В Монтрё мы говорили о том, чтобы осесть в Париже. В Париже мы говорили о том, чтобы сбежать в Индию. Я купила в Шварцвальде дом. Два года мои адвокаты работали на трех континентах, чтобы мы с ним могли пожениться; я сказала ему, что не желаю встречаться тайком. Два года он морочил мне голову, а потом сообщил, что, оказывается, все это время любил жену. И не находил себе места из-за того, что она от него ушла. Что ему делать? Как спасти брак? И все это с тою же благородной искренностью, с какой он меня соблазнил. Я считаю, этому человеку место в сумасшедшем доме.

БЛУМ. Спасибо вам, миссис Бодола.

(Санитарка уводит ее из зала.)

ЭЗРА (качает головой). Вот что климакс делает. А такая хорошая женщина. Жаль.

СУДЬЯ. Следующий свидетель.

БЛУМ. Миссис Элейн Сингер. (Хорошенькая молодая беременная приносит присягу и поднимается на трибуну.) Миссис Сингер. Вы живете в Ларчмонте с мужем, у вас двухлетняя дочь.

СИНГЕР. Верно.

БЛУМ. Когда вы познакомились с Эзрой Блайндом?

СИНГЕР. Восемь лет назад. Мне было семнадцать.

БЛУМ. В каких отношениях вы состояли?

СИНГЕР. Он лишил меня девственности. Я сидела с его детьми. Это одно из лучших воспоминаний моей жизни. Я боялась, его жена обо всем узнает. Но он сказал, что это был брак по любви.

БЛУМ. Опишите, пожалуйста, как это случилось.

СИНГЕР. Случилось, и всё тут. Однажды он вошел в туалет, когда я сидела на унитазе – замок в двери толком не закрывался; я немного смутилась, но он улыбнулся, подошел ко мне и сказал: ты здесь, какой приятный сюрприз. Для чистых всё чисто[88]88
  Тит. 1:15.


[Закрыть], добавил он и тоже сделал это. В смысле, пописал. А потом сказал мне: я вижу, что ты еще девушка и готова стать женщиной. И мы пошли в постель. Помню, я была очень счастлива.

СУДЬЯ. Следующий свидетель.

(К присяге приводят мисс РУТ ЭМЕРИ, улыбающуюся седовласую даму в твидовом костюме.)

БЛУМ. Мисс Эмери, я так понимаю, вы работаете в Женском межконфессиональном союзе в Милтоне, штат Нью-Джерси.

ЭМЕРИ. Я руковожу отделом кадров.

БЛУМ. Когда вы познакомились с Эзрой Блайндом?

ЭМЕРИ. Три года назад. Я пришла на лекцию «Агапическое и эротическое богословие в иудаизме», которую он читал в местном филиале нашего межконфессионального союза, а после лекции мы с ним разговорились.

БЛУМ. В каких отношениях вы состояли с Эзрой Блайндом?

ЭМЕРИ. Мы провели вместе всего один вечер, но я получила удовольствие. Прежде я не знала ни о куннилингусе, ни о прочих еврейских традициях; я считаю, что нам, американцам, есть чему поучиться у других народов.

БЛУМ. Благодарю вас, мисс Эмери. (К присяге приводят БЕТТИНУ ХЕРЦ, пухлую, густо накрашенную блондинку в синем костюме из тафты.) Когда вы познакомились с Эзрой Блайндом?

ХЕРЦ. Мы знакомы более десяти лет.

БЛУМ. В каких отношениях вы состоите с Эзрой Блайндом?

ХЕРЦ. Мы друзья, коллеги. Мы обсуждаем, вместе пишем книгу…

БЛУМ. И только?

ХЕРЦ. Я хотела бы помочь моей подруге Софи. Насколько я знаю, она давно желала развестись, но… в общем, по-моему, всё это плохо пахнет, ведь меня вызвали в суд в качестве свидетельницы и привели к присяге… что ж, если угодно, мне вспоминается один случай, который можно истолковать… я незнакома с юридической терминологией.

БЛУМ. Расскажите суду своими словами, что случилось. ХЕРЦ. Я даже не знаю…

ЭЗРА. Позвольте я расскажу, дабы избавить мисс Херц от неловкости. Два года назад в рождественскую неделю мисс Херц любезно позволила мне остановиться в ее парижской квартире, и после полуночи я постучал в дверь ее спальни. Я преклоняюсь перед чуткостью мисс Херц. Я всегда считал ее женщиной незаурядной и очень привлекательной. Ее чуткость ослепила меня, и я возжелал познать ее – в библейском смысле, я имею в виду, – постучал в дверь ее спальни в надежде на плотские удовольствия. Мисс Херц в ночной сорочке выглядела невероятно обольстительной; однако, должен признаться, я оплошал. Видимо, потому что волосы на лобке мисс Херц оказались того же цвета, что волосы моей матери – светло-рыжие, – и страх инцеста помешал мне вступить с ней в плотское сношение; другого объяснения у меня нет. И это единственный раз, когда я разочаровал женщину.

СУДЬЯ. Родители дадут показания?

ЛАНДСМАНН. Я могу заявить разве что как психоаналитик. С фрейдистской точки зрения я нахожу это разбирательство исключительно тягостным. Как могут присяжные судить о характере моей дочери, даже не касаясь решающих факторов ее полового развития в детстве? А ведь от того, сумела ли женщина преодолеть комплекс Электры, целиком и полностью зависит, удастся ли ей стать хорошей женой. Больше мне сказать нечего.

СУДЬЯ. Благодарю вас, доктор Ландсманн. Мать ее в зале?

ЭЗРА. Пришла и ушла. Но мы записали ее показания на пленку.

(В видеоролике на экране Камилла загорает на лужайке.)

КАМИЛЛА. Я никогда не понимала, как моя дочь может вести жизнь заурядной домохозяйки. Она отказалась от карьеры театральной актрисы, пожертвовала собой ради этого мужлана, Эзры Блайнда. Он grobbianer, вахлак. Сердце мое разбито. И ладно бы еще у нее были любовники! Но она никогда меня не слушала. Я желала своей дочери другой жизни, чтобы она была щеголихой, ездила на балы, концерты, в театры, путешествовала. Я хотела, чтобы ее окружали богатые почитатели, чтобы у нее были громкие романы. А вместо этого, как подумаю – кухонный чад, вонь подгузников, дети орут, и этот ее муж-скотина… (Плачет.) Где бы я ни навещала Софи, ее дом всякий раз походил на цыганский табор. А она выглядела так, словно в жизни не бывала у парикмахера, и наряд… Я такого не видела никогда, разве только в кино. Матери это трудно принять. Ведь Софи из хорошей семьи. Я сберегла для нее все свои дорогие шубы и в нацистскую оккупацию, и в советскую. А она даже не…

СУДЬЯ. Довольно! Решение суда: не настаивать на том, чтобы жену вернули мужу или передали раввинам, поскольку смерть ее не доказана. Жива она или нет, а развод получила.

(Гроб ставят стоймя. Софи вручают свидетельство о разводе.)

ЭЗРА. Я протестую против решения суда. Моя жена возражает. У нас католический брак. (Обращается к СОФИ, которая собирается уходить.) Софи, скорее, ты должна протестовать. Мы женаты, скажи им, что мы женаты! Послушай, я во всем признался, я рисковал репутацией, чтобы вытащить тебя из этой каши – спасти от раввинов; ты же не поступишь как стерва, не воспользуешься моим положением? (ЭЗРА пытается выхватить у СОФИ свидетельство о разводе.) Ты не можешь так со мной обойтись. Я не на стерве женился, (СОФИ бросает ему павлинье перо и выходит из зала.) Остановите ее! Я протестую. Мою жену накачали наркотиками. Вердикт незаконен. Я желаю дать показания. Она помешалась! Я требую, чтобы меня выслушали.

СУДЬЯ. Летом суд не работает. До Дня труда[89]89
  Национальный праздник, в США его отмечают в первый понедельник сентября.


[Закрыть] никаких заседаний не будет.

ЭЗРА. Это неслыханно. Я этого так не оставлю. Я дойду до… СУДЬЯ (дружелюбно). Вы можете вновь жениться на бывшей жене. В этом нет ничего сложного.

ЭЗРА (плачет). Я поверил бы во что угодно, но только не в то, что моя жена стерва.

* * *

ПРОБУЖДЕНИЕ с ЭЗРОЙ в маленькой гостинице rive gauche[90]90
  На левом берегу Сены (фр.). Левый берег Сены ассоциируется с интеллектуалами и богемой – художниками, писателями, философами.


[Закрыть]; жалюзи в номере опущены. Снова в Париже? Говорят же, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Разобранный чемодан, его вещи валяются на кровати поверх ее вещей. Эзра расхаживает по комнате и брюзжит:

– Я спас тебя от психушки, и где благодарность…

Он дразнит ее свидетельством о разводе, сворачивает его, непристойно трясет им, как членом.

– Ну что, получила развод? Добилась-таки своего? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Schweinehund. Drecksau[91]91
  Скотина. Сволочь (нем.).


[Закрыть]. Смотри на меня. Скажи что-нибудь, идиотка. Почему ты молчишь?

Будь у нее большие сиськи и огромная жопа, он ее уважал бы? Нет. Да. Скорее он ее унижал бы. Это вполне в его духе.

– Упустила возможность. До конца твоих дней… – он угрожает ей. Слезы. – Хватит сопли распускать, надоело, – продолжает он. Заходится плачем, немецкие слова щелкают, точно кнут. Кажется, он сорвал одеяло. Он ее избивает? Она хихикает, пляшет? Циник, нигилист. Корчится от неудержимого смеха.

– Софи, не бросай меня так. Софи! – всхлипывает он.

Как же его успокоить? Не могу вымолвить ни слова. Теплая вода поднимается к подбородку, затылку. Ах, Эзра, мне никогда тебе не объяснить. Боюсь, я и правда мертва – с доказательствами, без доказательств. Перестала дышать. Как в вечер нашего обручения. Нет, откуда тебе помнить; мы ведь такие разные.

Вспышка пламени. Циник. Нигилист. Ты называл меня стервой. Это правда, тут ничего не попишешь – но теперь все это неважно.

Как мне нравится плавать здесь, в моей подводной пещере. Всегда мечтала стать русалкой. У мертвых желания исполняются. Осталось найти водяного.

К нам гости? Кто-то дрыгает ногой в черном ботинке. Эзра? Вот уж он удивится. Хоть на край света, но никак не на дно моря. Всему есть предел. Болтается черный галстук. Интересно, кто это. Хоть мне и не надо тревожиться о нарядах. Оберни камень хвостом и сиди себе красивая. Это же Николас, дрыгает ногой, размахивает руками.

– Держись крепче за камень, а то унесет потоком.

Садится, скрестив ноги, в ванну, волосы стоят дыбом в воде, вид дикий, старайся не засмеяться. Заговаривает напевно по-гречески. Это уж слишком.

– Вот не знал, что мертвые могут смеяться, – замечает он с горечью. Мое веселье не произвело на него впечатления; получил особое разрешение спуститься; сетует на неуместность моей кончины. – Я нашел твое имя в разделе Accidents de Route[92]92
  Дорожные происшествия (фр.).


[Закрыть]. Почему ты хотя бы не утопилась? Или твоя жизнь была не настолько скверной? Разве за пятнадцать лет бессмысленного брака с Эзрой ты не могла улучить минуту?..

– Под Севрским мостом мелковато.

– Другие же ухитряются.

– Ты ничего не смыслишь в жизни женщины.

– Неужели ты никогда не смиришься с тем, что ты всего лишь фантазия!

– Ты пришел сказать только это?

– С этим хвостом ты выглядишь глупо. Я ждал, что ты придешь на мой концерт. Я же писал тебе, что играю в Варшаве. – Он глядит на свои наручные часы. – Начало через две минуты. Ничего, подождут. – Он злорадно смеется. – Гитлер всегда заставлял толпу ждать минимум сорок минут. Чтобы испсиховались. Кстати, Эзра просил меня отдать тебе это в Париже. – Протягивает стопку писем. От Айвана – ничего.

– Что-то ты огорчилась, – смеется Николас, – или ждала важного письма?

Потеряли друг друга в воде. Ну и ладно.

Забавно; я слышу голос тетки Ольги. Точно междугородный звонок из Питтсбурга в Нью-Йорк.

– Софи, слушай меня внимательно – ты поймешь, если я буду говорить по-венгерски? Никогда не забывай, что ты дама, и тогда к тебе будут относиться как к даме. Я скажу тебе еще вот что: ты не ангел, как и все женщины. Но я никогда не делала ничего, за что моему мужу или моим детям могло быть стыдно. В следующем году мне исполнится шестьдесят, и я не могу тебе поклясться, что завтра кто-нибудь из мужчин не вскружит мне голову. Я не могу утверждать, что такого со мной не случится, потому что не знаю. Никогда не говори, что с тобой такого не случилось бы. Что же до твоей матери – забудь о ней. У вас нет ничего общего. У тебя была прелестная свадьба, я рада, что ты вышла замуж. Я хочу, чтобы ты помнила одно – послушай меня, ты об этом не пожалеешь: с мужем в постели развлекайся как хочешь, но никогда не раздевайся при нем. Даже если вы десять лет женаты и у вас шестеро детей, он не должен видеть тебя в комбинации; в постель надо ложиться в ночной рубашке – и, разумеется, запирать дверь ванной, когда чистишь зубы. Последуй моему совету, и не пожалеешь – и, разумеется, нельзя принимать душ, пока он бреется, это вздор, – я тебе говорю, я почти сорок лет замужем и не стану тебе врать, что я такая уж праведница… И никогда не забывай, что, если я буду тебе нужна, если у тебя неприятности, сразу звони мне, где бы ты ни была, – если нет денег, звони за мой счет. Только позвони и скажи: «Тетя Ольга, вы нужны мне», – я приеду первым автобусом. И обещай, что всегда будешь следить за чистотой ногтей…