Текст книги "Развод"

Автор книги: Сьюзен Таубес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Скорей бы все это кончилось и я приехала бы к тебе. Скучаю по твоим письмам. Жаль, не могу прислать тебе даже адрес. (Попробуй «Морг на улице Бобийо» или «Амстердам, до востребования»; может, из Берна перешлют – нет.) Прости мою запальчивость. Не так уж все это важно. Тебе и без того в Нью-Йорке забот хватает. Мне не стоило бы писать тебе все это. Не стану отправлять это письмо. Я справлюсь. А ты снимай свой фильм. Полегчало. Успокоилась. Звонят колокола.

Они хотят, чтобы я дала показания. Все здесь организовано настолько рационально. Голова моя далеко, на столе председателя. Читает газету. Ошибка думать, что Бог старомоден. То, что снаружи, ничуть не отличается от того, что внутри. Различие даже мысленное основано на материи. Просто отныне мой мир таков, простой, как…

Мое имя? Не сбивайте меня с толку.

Изо рта моего вьется длиннющая телеграфная лента. Устилает пол. Какой-то корпункт? Ах, они подсоединили мои нервные окончания к межконтинентальной связи – не разберу, что написано на ярлыке, но это… мило, мило. Сообщения со всей земли и из-под земли – черви в почвенной толще, личинки на дне морском, летающие семена. Бог.

Это неважно, и все же вы могли бы из вежливости перевести меня…

Связное изложение? Как вы хотите, чтоб я?.. Начала объяснять в нынешнем своем состоянии разложения?.. Начиная то и дело оценивать… Нет, оценить невозможно. Абсолютно неоправданно. Непостижимо. Абсурдно. Вы даже не представляете, как ужасно… Нет, не боль, не… Вода со льдом? Нет, спасибо. Прежде я такой не была. Не скажу, что была идеальной, может, натурой не цельной, и все же я изъяснялась кратко, пусть и уклончиво – как-то вот удавалось, сами понимаете… множественность параллельных существований… слова не мои… хотя я вставляла их в разные книги – но дело не в том… Чего вы хотите на этой грязной планете?.. Весь человеческий лепет запрограммирован миллиарды световых лет назад в псевдосубстанции, как предсказано в «Пистис Софии»[54]54
  «Пистис София»– гностический христианский текст II века н. э., представляет собой беседу Иисуса Христа с учениками.


[Закрыть]… не мое мнение. Нет у меня мнения. Личное что? Что личное? Не понимаю вопроса – если, конечно, вы не имеете в виду личность как юридическое лицо, но ведь у вас все мои документы, паспорт, carte de séjour[55]55
  Вид на жительство (фр.).


[Закрыть], страховой полис, мои документы о принятии гражданства, свидетельство о рождении, мои табели и истории болезни за старшие классы средней школы, рентген грудной клетки, у вас мое тело – вы можете оценить его состояние лучше, чем я, – чуть не забыла, мои публикации, ну конечно, курсовые работы, диссертация и прочее в личном деле, скажите вашему секретарю, пусть заглянет ко мне в чемодан, он битком набит заметками, оставленными в… Вы же не ожидаете, что я ничего не забуду. Должна повторить, личного мне предъявить нечего, у меня все общественное, всё у вас. Говорю вам, весь мой багаж у вас. Что поступает в меня по этому аппарату – зовите как вам угодно, личность, эго, рассудок, не знаю, как нынче принято говорить, – сейчас не время спорить по мелочам; я могу лишь перечислить те части, которые и так в вашем распоряжении… насколько мне известно, они лежат на секционном столе каждая на своем месте или рядышком, как запчасти автомобиля; четыре конечности вместе, кожа аккуратно сложена, железы в отдельной миске – не для застольной беседы? Извините. Не видела, как принесли подносы… что же до настоящих воспоминаний, о которых вы спрашиваете, то отпечатавшееся изначально уже не стереть. Все, что я вам рассказываю, слова, господа, язык – ваш дар, благодарю вас за это, я перед вами в долгу, ваша покорная дочь и т. д. Материя, что впитали мои губки? Мои оболочки? Материя… Откуда исходит мой голос? Из телесного восприятия, как ни странно, только пизда, дыра, ничто, negativum – это же вы только что сказали, давать женщинам галлюциногены значит тратить их попусту, женщины чувствуют только свою пизду… Я лишь повторяю. Но с кем я говорю? Наушники. Конференция, ну конечно. Вы понимаете, о чем я, в любом музее с хорошей греческой экспозицией можно увидеть такие рисунки на вазах, иногда в виде крылатого человечка, или птицы, или насекомого, вылетающего изо рта или уха умершего – душа. Пожалуй, я всегда была не более, чем…

Господа, почему вы такие старые и уродливые? Ну и ну, если бы я нуждалась в дополнительном доказательстве того, что все это обман, хватило бы и вашего присутствия. Это же вы сказали: встретимся на том свете. Загробная жизнь, душа, Страшный суд, Бог, один народ, один закон: никогда не верила ни единому слову. И сейчас. Глубоко сожалею, бесконечно раскаиваюсь, несказанно стыжусь тех глупостей, в которых запуталась из-за жалкой крупицы веры в вашу ложь. Довольно… Тот факт, что вы вторгаетесь в мою личную жизнь, прорастаете в моих снах, пусть изнурительных, неприятных, тем более доказывает, что здесь, с вами, не настоящая смерть. Когда я умру по-настоящему, друзья мои, то не увижу, как вы стоите вокруг меня. Я. сумею найти выход, я верну себе руки и ноги, голову, даже сердце, я найду его, что бы вы с ним ни сделали.

* * *

– ВАМ, НАВЕРНОЕ, ОЧЕНЬ НЕПРОСТО, я это понимаю, – сочувственно бормочет мужчина с вислыми, как у моржа, усами.

– Что вы имеете в виду? – недоверчиво уточняет она.

Усы сообщают ему грубоватое обаяние, запах его потертой кожаной куртки положительно успокаивает. Но разве хоть один мужчина отважится постичь, как сложна ее жизнь; откуда мужчине знать? И хочет ли она, чтобы он знал об этом?

– Женщина ваших способностей, – он округляет глаза, руки разводит в стороны, словно показывая широту ее возможностей. – В вас не одна, в вас множество женщин. В вас фантастический конфликт между Спинозой и беззаботной веселой жизнью в Акапулько! – восклицает усач. – Как вы его разрешите?

Она чует опасность. Чуть погодя он сделает первый шаг к тому, чтобы разрешить за нее конфликт, который она сама разрешить не в силах, который ни одна женщина не в состоянии разрешить.

– Ничего страшного. Я же вам говорила, я пишу роман. Правда в том, что я никогда не читала Спинозу.

– Детка, я видел твои публикации на витрине в фойе, но я понимаю, почему тебе вздумалось это отрицать; конфликт между твоими интеллектуальными увлечениями и твоей женской сущностью, как я и сказал. Ты опасаешься, что я расхочу тебя из-за того, что ты читала Спинозу, это же очевидно.

– Богом клянусь, я никогда не читала Спинозу. А мои публикации и ученые степени – дело прошлое. Если уж вам так хочется знать, меня вынудил муж.

– Как?

– Я пребывала в состоянии телесной неволи.

– Он так бесхитростно тебя трахал, что ты написала диссертацию?

– Именно; мне было плевать. Я хотела жить в кибуце и собирать апельсины. И он заставил меня прочесть Маркса. С Марксом я не согласилась, и муж заставил меня прочесть Кьеркегора, немецких мистиков и романтиков – так я и связалась с философией. Сама знаю, что была дура; надо было сказать, что Экхарт устраивает меня от и до, и меня оставили бы в покое. Послушайте, я признаю, что в колледже, курсе на первом, я была без ума от Канта, но уже на втором…

– Милая, не старайся так. Ты же понимаешь, эти разговоры очень заводят.

– Я лишь хочу сказать, что если женщине больше двадцати пяти и она все еще воспринимает философию всерьез, то мне ее жаль.

– То есть ты утверждаешь, что женщины по сути своей превосходят мужчин.

– Вовсе нет. Мужчины превосходят женщин практически во всех сферах, какую ни назови, – в философии, музыке, военном деле. Но всякая разумная женщина знает au fond[56]56
  Зд.: в глубине души, по сути, в своей основе (фр.).


[Закрыть]: всё, что мужчины делают, глупо, и не может принимать их всерьез; мужчины всерьез занимаются глупостями, и в этом отчасти их обаяние, так что мы поощряем их, а мужчины говорят, что мы их «цивилизуем».

– Детка, культура – фигня. Давай потрахаемся.

– Нет, вы слишком циничны.

– Надеюсь, ты знаешь, милая, что ты сумасшедшая, – добродушно замечает он. – Я слушал тебя десять часов кряду, и это ясно из каждого твоего слова. Не расстраивайся так, ты же не виновата, – продолжает он любезно, скручивая папироску. – Моя жена сумасшедшая, я тебе говорил?

– Вы говорите в точности как мой муж и отец. Это единственное, чего я не переношу.

– Разумеется, ты же сказала мне, что отец у тебя фрейдист – уж прости, дорогуша – это, наверное, и правда тяжко. Ты же понимаешь, детка, что тебе крышка?

– Кроме шуток, я хотела бы знать, где я.

– Милая, ты на нервах. Тебя не ебли уже десять часов, ты на нервах, вот и все. Это, наверное, всё трава, дорогуша. Я вдруг забыл твое имя. Не говори. Сам знаю. Сейчас вспомню. Сара!

– Любопытно, за несколько дней до моей смерти кто-то сказал, что мне подошло бы это имя.

– Я же тебе говорил, трава потрясающая. Дай еще разик попробую угадать. Смешно. Фамилия твоего мужа Блайнд – и ты ее оставишь?

– Как сувенир. – Она с улыбкой пожимает плечами. – Как напоминание о войне. Или неприятном приключении, если угодно. Все-таки десять лет моей жизни.

– Блайнд. Блайнд. Мириам. Вспомнил! Точно, Мириам, да?

– Нет, имя героини моего первого романа.

– Еще одна попытка. Ну конечно: Софи. Софи Блайнд.

– Это и правда странно.

– Угадал?

– Нет, но это хорошее имя для героини, о которой я хочу написать в новом своем романе.

– Слушай, трава обалдеть, я тебе говорил. Милая, пошли к тебе в номер, и я тебя трахну.

– Не могу. Я в вас не влюблена. Но я не сомневаюсь, что есть масса хорошеньких девушек, которым хочется, чтобы их трахнули. Почему бы вам не сходить в танцевальный зал?

– Милая, я слишком устал для этого. Неохота возиться с девушками – это целое дело: им хочется потанцевать, им хочется размаха, – пожалуйста, избавь меня от этой замшелой чуши. Я хочу трахнуть тебя и лечь спать. Да и пора уходить отсюда, уборщицы пришли.

– Не представляю, как можно заниматься любовью в теперешнем положении.

– Я знаю, что ты не в себе. Мы все не в себе. – Он со вздохом обнимает ее за плечи и неуклюже опирается на нее, пока они идут по коридору, покрытому толстым ковром. Она останавливается взглянуть на доску объявлений с анонсом мероприятий, которые должны состояться на этой неделе.

– Боишься пропустить что-то важное? – Он тянет ее прочь. – Говорю тебе, все важные люди будут на вечеринке. Мы успеем перепихнуться – у нас ровно час. Мне нужно три часа, чтобы поспать, пять часов, чтобы проснуться, а доклад приготовлю по ходу дела. Мне предстоит выступать перед пятитысячной аудиторией; разумеется, всё это будет снимать телевидение. А я еще даже не думал об этом. Хватит нервничать, вот тебе мой совет. Мы пойдем в постель, а потом на вечеринку, годится? И не говори, что устала. Я вот не спал три ночи.

– Я участвую в судебном процессе и должна предстать перед присяжными, – возражает она.

– Ты мне об этом расскажешь в постели.

– Откуда мне знать, что вы не присяжный и не свидетель обвинения?

– Тем более ты должна пустить меня к себе в номер. Ты же понимаешь, какая ты эгоистка? Тебе не приходит в голову, как я рискую. Ты разве не знаешь, что женщине все прощается?

– Вот этот номер. – Она зажигает свет.

– Ты не возражаешь, если я положу на тебя голову. Мне нужно немножко поспать.

– Послушайте, Иоганн…

– Детка, я слушал тебя одиннадцать часов подряд.

– Мне все равно, что вы думаете, я хочу знать, что происходит.

– Если мы не ляжем в постель, не произойдет ничего. Ты думаешь, я шучу, дорогая, но это серьезное дело. – Он плюхается на ее кровать. – Знаешь историю про певицу из Венской оперы? Она могла взять верхнее до, только если ее пять минут назад отымели. И за кулисами для нее всегда держали наготове минимум трех жеребцов. Об этом знали все. Я лишь хочу помочь тебе.

– Серьезно, что со мною не так? – спрашивает она.

– Только одно, – бурчит он из-под ницшеанских усов и тянет ее на кровать, – тот очевидный факт, что ты родилась не в тысяча восемьсот девяностые.

– Что еще?

– Дорогая, чтобы выбраться из этой каши, тебе понадобится много денег. Напиши книгу, которая принесет тебе аванс в полсотни тысяч долларов, – и готово дело. Ты свободна как птица. Токио, Лима, Стамбул, куда угодно. Проведи всю жизнь в самолетах или на круизных пароходах. Ты должна путешествовать, это же очевидно.

– Вы правда так думаете? Ладно. Я попробую.

Он качает головой.

– Ты мне не веришь. Если б ты только сумела поверить в это. Ты можешь себе представить пятьдесят тысяч долларов?

Она пытается представить себе пятьдесят тысяч долларов, но перед глазами ее всякий раз вспыхивает образ ее любовника.

– Нет, не могу, правда. У меня есть определенные обязанности. К тому же я должна быть в другом месте.

– Дорогая, ты и так в другом месте.

– Это невозможно.

– Детка, я уже в тебе.

– Это неправильно.

– Ты предпочитаешь другую позу?

– А как же ваша замечательная жена и дети?

– Они в трех тысячах миль отсюда. – Он зевает. – А ты тут. И не говори, что тебе это не нравится. Можешь смеяться. Меня это не смущает. Давай, хохочи как ведьма. Меня это возбуждает. Хочешь сказать, тебе не нравится как я тебя трахаю?

– Нормально. Но почему у вас такое брюхо? Что у вас там – пятерняшки?

– Я скажу тебе почему. Когда Бог создал меня гением, он сказал: «Иоганн Тоблер, я создал тебя гением, а чтоб ты не возгордился, вот тебе толстое брюхо». Вот тебе и ответ.

– Как мило. Вы это каждой женщине говорите?

– А ты как думала? Или ты хотела, чтобы я изобрел для тебя что-то особенное?

– Уже уходишь, дорогая?

– Мне надо позвонить.

– Уж прости, но я не встану… очень устал. Ты же знаешь, как пройти на вечеринку?

* * *

«ПОМОГИТЕ ПОСТРОИТЬ РАЙ», – читает она на плакате на двери ванной комнаты.

– А, это проект, который мы запустили на пробу несколько лет назад, – кричит Кейт Даллас из душа. – Камеры для климатических испытаний; каждый создает свою. Мы собрали кучу пожертвований и прикупили пятьсот акров земли в Колорадо. Идея заключалась в счастье и удовольствии. Без всякого древнего пуританского мазохизма. Но из снисхождения к человеческой слабости мы устроили так называемую «Камеру освобождения подсознания» с плетками, сапогами и голыми девками, все эти старые извращения. Они торчали там все время, так что мы прикрыли лавочку. И вовремя, кстати. Так что теперь мы работаем над тем, чтобы изменить людей. – Она появляется с улыбкой, в длинном хитоне, похожая на греческую статую; Софи помнит этот хитон с тех пор, как они с Кейт играли в «Троянках»[57]57
  Трагедия Еврипида.


[Закрыть].

– Я слышала, ты изучаешь лсд…

– Верно. Хочешь попутешествовать?

– Господи, нет. Я хочу кайфануть.

Кейт перед зеркалом расчесывает длинные волосы.

– Я могла бы стать второй Гарбо, – вздыхает она, – если бы не была шесть футов и дюйм ростом[58]58
  185 см.


[Закрыть].

– Разве это помеха?

– Вообще-то сегодня утром мне позвонили… Но нет, я занимаюсь этим новым проектом, он перевернет восприятие сознания. Как жаль, что ты пропустила мою лекцию! Ты понимаешь, что еще десять лет – и психиатрии не станет? На фрейдистский психоанализ будут смотреть как на в высшей степени странное колдовство. И актуален он будет не больше, чем вавилонская астрология. Скажи-ка, что еще за история с твоим путешествием?

– Я как раз уходила из этого мира. Несчастный случай. Ощущения сказочные, я была уверена, что все кончено. А получилось смешно. И снова я в путешествии, на старой карусели с Эзрой. Завтра я должна предстать перед судом – там будет моя покойная бабка, и реб Шмуэль из Нитры, и мои двоюродные братья и сестры, сгинувшие в Аушвице.

– Там будут кишмя кишеть эктоплазматические[59]59
  Эктоплазма в оккультизме и парапсихологии – вязкая субстанция загадочного происхождения, которую якобы выделяет организм медиума, и далее из нее материализуются сущности.


[Закрыть] евреи! А еще что нового?

– Кейт, я не выдержу этого. Я боюсь, что не сдержусь. Если появится Бог, я на него наору.

– Не появится.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, что Бог не появится. Он пока что в процессе становления. Так получилось, что я лично причастна к Его становлению… но это другая история. Сколько времени у нас осталось?

– Не знаю. Мне уже пора возвращаться.

– Почему ты мне раньше не позвонила?

– Я лежала в гробу.

– Чушь! Я была на твоих поминках десять лет назад, и наутро мы ели блинчики с голубикой. Каждый раз, как тебя прижмет, ты выкидываешь фокус Осириса. Атавизм, чистой воды атавизм. Вечное возвращение. Полная ерунда. Энтелехия, моя дорогая… Вот в чем дело. Целевая вселенная. Развивающийся, поступательный, динамический континуум. Альфред Норт Уайтхед[60]60
  Альфред Норт Уайтхед (1861–1947) – британский математик, логик, философ.


[Закрыть]. Философия тейярдизма[61]61
  Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955) – французский католический теолог и философ, один из создателей теории ноосферы.


[Закрыть]…

– Эзра.

– Эзра – дурная мысль в сознании Бога.

– Но почему мне никак не удается его бросить?

– Я его как-то бросила. В прямом смысле. Он ко мне приставал. А я подхватила его, закрутила да и швырнула через всю комнату. Он поднял голову с пола и сказал: «Тебе, дорогая, подойдет разве что очень разумный орангутан».

– Со мной он так не острил.

– Послушай, о Суламифь, чьи стучащие зубы «подобны стаду выстриженных овец»[62]62
  Песн. 4: 2.


[Закрыть], Эзре конец… Евреям конец. С прошлым пора покончить, долой Стену плача. Да, именно так. Мы разломаем ее всю по камушку. Вот здорово! Не говори никому, но мы недавно начали работу над новым необычным веществом. Вообще-то это вирус, он поражает двенадцатиперстную кишку арканзасской мокрицы. Но людям – чудеса, да и только! – он отшибает память. Мы выяснили, что память содержится в белковом веществе, богатом клейковиной, – мукополисахариды, клеточный клей. Вокруг нейронов копится пух. И при изучении мозговых волн оказывается, что существует идеальная модель, при которой волна максимально похожа на ту, в которой хранится исходная информация. Волны перешептываются.

– Так вот оно что. Общий ропот! Древние израильтяне в моих клетках[63]63
  Ср. «и возроптало все общество сынов Израилевых на Моисея и Аарона», Исх. 16: 2 и пр.


[Закрыть].

– Верно, и на этот раз они заткнутся. Мы растворим этот старый клей. Миг – и ты чистый лист.

– И еще то прекрасное мгновение десять лет назад, и вкус поцелуя, который убил. Скажи, это всё сотрет из памяти?

– В том-то и дело, ты начнешь сначала. Не бойся, мы позаботимся о тебе. У нас замечательное лабораторное оборудование, квалифицированные сотрудники. Через полтора месяца ты сможешь выйти на улицу.

– А с сексом что?

– По нашей программе сексуальное влечение в тех патологических формах, в которых мы его знаем, исчезнет. Будет любовь, телесное удовольствие, но без одержимости – здоровая, счастливая жизнь. Тебя это пугает?

– Взгляд не сказать чтобы оригинальный.

– Разумеется, нет. Это старо, как грех. Мы наконец-то нашли способ. Но ты должна духовно подготовиться. Мы принимаем только тех, кто в это верит. Я тебе говорила, что мы создаем новую церковь? Иначе в этой стране ничего не добиться…

– Да поможет нам Бог.

– Согласись, ты не можешь жить без этих ропщущих израильтян. «Прилипни язык мой к гортани моей, если забуду тебя, Иерусалим!»[64]64
  Пс. 136: 6.


[Закрыть]

– Ну конечно, расставаться больно, расставаться со старым тряпьем, да даже и с опухолью. Человеку свойственно любить свою опухоль. А если серьезно, Кейт, я не цепляюсь за старую психологию, заскоки эго, непрерывность, всю эту докуку, – быть человеком – это нелепо. Разумеется, я верю в науку. Клей вокруг нейронов. Само собой. Но химический раствор мне просто неинтересен. Это как-то несолидно. Или я безнадежно сентиментальна?

– Ты чокнутая, Софи. Иди-ка ты лучше на суд. И помни, если тебе что-то понадобится, у нас всё есть.

* * *

ДВА ПЯТНАДЦАТЬ. Пора к психиатру на регулярный осмотр. Эти дурацкие формальности. Кабинет симпатичнее, чем у ее отца. Пол выстелен ковролином, абстрактные полотна, скандинавское стекло – должно быть, чтобы вызывать свободные ассоциации[65]65
  Метод свободных ассоциаций для изучения бессознательного заключается в том, что пациент говорит обо всем, что приходит в голову.


[Закрыть]. Она ложится на кушетку. Просто чтобы показать ему, что она это может. Не заторможена.

– О чем вы хотите, чтобы я говорила, – сексе? Отце? Матери? Энурезе? О комплексе Электры? Зависти к пенису? О чем угодно, только давайте покончим с этим быстрее, у меня билет.

– Софи, милая, дорогое дитя, ненаглядная, душенька, душенька, душенька!

Это отцов коллега —. Он из Венгрии, недавно похоронил жену. Скорее всего, суицид. Отец сказал, что стоит подумать над его предложением выйти замуж: замечательный человек, с юмором, лучший друг ее отца, любит ее с рождения, практика процветает, выдающийся ум, чуточку параноик, как без этого. Есть над чем подумать. Разница в возрасте зачастую благоприятна. В шестнадцать лет брак – великое искушение. В шестнадцать не могла: мечтала о темном человеке.

Он стоит в центре кабинета, сжав пухлые руки, уныло понурив голову, как священник, и повторяет:

– Прежде чем что-то сделать, тебе нужно хотя бы семь лет проходить психоанализ. Пять – это минимум, абсолютный минимум.

Он наклоняет голову в другую сторону и ждет. Придвигает кресло ближе. Совсем не похож на ее отца. Яркосиние, выпуклые, налитые кровью глаза; нежная, влажная, розовая кожа; говорит оживленно. В хриплом шепоте сквозит сдавленный смех, сдавленный страх, умоляет ее подумать еще раз, прежде чем принимать жизненно важное решение.

Толстяк: не из тех, кто, грузные, заперты в своем теле, погребены в бездвижном ступоре или тревожно корчатся в собственной полноте. Нет, напротив: кипучий живчик, от радостного возбуждения раздувается его лицо, разбухает плоть на пальцах. Кожа на нем трещит. А розовая потому, что того и гляди лопнет.

Он говорит с ней по-венгерски, она отвечает по-английски. На нее действуют его уменьшительно-ласкательные, притяжательный суффикс в первом лице, – моя дорогая, моя маленькая Софи, – она слышит существительные, оканчивающиеся на «моя»[66]66
  В венгерском языке принадлежность чаще всего передается притяжательным суффиксом.


[Закрыть].

Могу ли я полюбить этого человека? Он всеми своими подбородками умоляет ее не растрачивать жизнь попусту. Она не смеет принимать решение, пока не прошла семь лет терапии. Она раздраженно расхаживает по кабинету. Ничто не заставит ее отказаться от цели. Он должен понять. Ей нужно уладить дела. Развестись. Найти для детей школу. Проверить, отправили ли вещи из Парижа. Сдать пять статей. Договор на новую книгу.

– Но как же твоя жизнь? Твоя жизнь! – выпевает он. Она уже всё решила. Она могла бы его полюбить: это ясно. Он чем-то похож на ее любовника.

– Я должна повторить судьбу матери, – уверенно сообщает она.

– После психоанализа, душенька, можешь делать, что хочешь, – настаивает он, – пойти на сцену, изучать метафизику, крутить романы с кавалеристами, олимпийскими чемпионами по лыжам, художниками; можешь стать авиаторшей, femme fatale, или выйти замуж и нарожать десятерых детишек; что угодно, голубушка, лишь бы ты была счастлива, но только после…

Он заклинает, руки стиснуты на коленях, окружает ее каскадом притяжательных суффиксов: не принимать окончательного решения, подождать – не лететь очертя голову.

– Я должна. Должна.

– Что, моя милая, скажи мне, что ты должна. Я хочу одного: чтобы ты была счастлива.

– Я должна перелететь через Атлантику на первом самолете. Подняться на вулкан. Должна доплыть на пароме по Дунаю от Белграда до Силистры, по Волге от Астрахани до Куйбышева. Исследовать Галапагосы и Амазонку. На вертолете. Я должна поездить по миру. Вы даже не представляете, сколько у меня впереди путешествий. В Рим, Афины, Иерусалим, Прагу, Лиму, Токио, Москву. Кто-то любимый ждет меня в каждом городе и в тех местах, что не отмечены на карте. По Транссибирской магистрали. Дорога в Дельфы, посоветоваться с оракулом. Потом с Агоры в Пирей. Должна совершить долгое морское путешествие в Кносс; найти минотавра в лабиринте.

Он слушает с потерянным видом, округлив глаза и разинув рот, – очаровательный имбецил.

– Мне дали пособие на путешествия, – продолжает она, вдруг испугавшись, что ему всё известно. Замечает на столе бумагу: почерк ее отца. Сумасшедший толстяк. Стены обиты войлоком. Надо выбираться отсюда. – Все расходы оплачивают; двухнедельный круиз по Средиземному морю; может быть, мне дадут роль в классной франко-итальянской постановке на острове Наксос. Для этой роли я прочитаю все психоаналитические источники. Что говорит Фрейд о мифе про минотавра?

Он в слезах и с бурной жестикуляцией рассказывает ей о том, что происходило у них дома в Будапеште между ее матерью и ее отцом, возмутительные, страшные дикости. Она ощупью пробирается к двери вдоль обитой войлоком стены. Она всё это знает. Не маленькая. Она знает, что делает.

– Должна повторить судьбу матери, – мрачно твердит она. – Другого выхода нет. Единственное подлинное искупление. Пойти по ее следам – куда бы они ни вели, – ничто меня не остановит.

– Но это не то же самое, что ты делаешь, ужасная, ужасная ошибка, – всхлипывает он. Трогательно эмоционален. Чем-то даже похож на Эзру. Она вспыхивает, внезапно устыдившись; возможно, всё это показывают по телевизору. – Это вовсе не то же самое, твоя мать была совершенно в другом положении, ничего похожего, ты ужасно обманываешься, мое бедное дитя.

Она отказывается обсуждать это с ним. Ее жизнь его не касается. Ее не проймешь рассуждениями о родных, ей плевать, какие их ждут последствия, раз в жизни она подчинится влечению сердца, будет самой собой. В дверях она величественно смеется. Берет из вазы пучок павлиньих перьев и одно грациозно бросает в него…

* * *

ПРОСНУВШИСЬ В СРЕДУ УТРОМ – точнее, ближе к полудню, – Софи Блайнд, лежа в постели, безмолвно созерцала свою привычную комнату. На окне до сих пор висит старый плащ Айвана, вокруг нее сплошь напоминания об утраченных радостях, припрятаны всюду, как яйца на Пасху, и тщетно высиживать их. Муки пробуждения не перепутать ни с чем. Во снах нет этого чувства тщеты, не разглядываешь свои руки в окружении безгласных предметов. Во снах непременно что-нибудь происходит; на подоконнике появляется птица…

Еще какое-то время она пыталась понять, что побудило ее отказаться от более вдохновляющих и важных занятий ради того, чтобы просто лежать в постели в этой комнате, и наконец поняла, что решение не было взвешенным. Проснулась она по ошибке. А если она все еще в недоумении и, пусть даже с относительной легкостью поднялась на ноги, тщится вспомнить, каким колоссальным усилием вырвалась – или была изгнана – из сна, если это утро среды представляется таким необычным в своей банальности и частица ее сознания продолжает разыскивать глубокую причину, то потому лишь, что в мире сновидца всё непременно имеет смысл. У сна свое время. Разумеется, спящий не понимает, что сон закончится. Спящему кажется, сон будет длиться бесконечно, как в жизни, – разумное заблуждение, основанное на житейском опыте: жизнь продолжается бесконечно до самой смерти. Кончаются только сны. И в этом отношении любови, рассказы, пьесы – как сны: они заканчиваются.

Книги лучше, чем сновидения жизни. Книга кончается не как жизнь, резко; не как сон, неуклюжей борьбой и ощущением обмана; но осознанно и изящно готовит нас к последней точке. Вообще между жизнью и сном не так чтобы много отличий, как бы оба ни спорили, ни боролись, ни подшучивали друг над другом. Книга – дело другое. Во-первых, сразу понятно, где ты: в книге, и где бы ни развивались события – в Париже, Нью-Йорке, на Луне или незнамо где, – ты понимаешь, что ты в книге. Может быть, ты в самолете, может быть, в балканской деревне читаешь книгу в гостиничном номере, читаешь или пишешь в чьей-то чужой комнате или на собственной кухне, пока дети спят. Ты можешь не сознавать, что тебе снится сон. Проснувшись, гадать, сон ли это, и не верить. Книга же всегда книга: в этом можно не сомневаться. С книгой, читаешь ее или пишешь, ты всегда бодрствуешь. Вопроса не возникает. По всем этим причинам мысль написать книгу так привлекала Софи. В книге Софи понимала, где она. Потому что книга есть книга, какой бы загадочной, сомнительной и ошибочной ни была.