Текст книги "Развод"

Автор книги: Сьюзен Таубес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Сьюзен Таубес
Развод

Санкт-Петербург

2024

Susan Taubes

Divorcing

Random House

New York

1969

Перевод Юлии Полещук

Предисловие Оксаны Васякиной

DIVORCING

Copyright © 1969, Susan Taubes

All rights reserved

© Полещук Ю., перевод, 2024

© Васякина О., предисловие, 2024

© Самойлова А., иллюстрации на обложке, 2024

© Подписные издания, 2024

* * *

Оксана Васякина. Голова Софи смеется

Предисловие

1939 ГОД, ОДИННАДЦАТИЛЕТНЯЯ ДЖУДИТ ЖУЖАННА ФЕЛЬДМАНН вместе со своим отцом Шандором спускается по трапу парохода, прибывшего в Америку из Парижа. В Будапеште осталась мать Жужанны, многие ее родственники погибнут во время немецкой оккупации и в лагерях смерти.

Спустя сорок лет французский писатель Жорж Перек опубликует эссе-поэму «Эллис-Айленд». В ней Перек опишет судьбу транзитно-пропускного пункта и шестнадцати миллионов тех, кто на протяжении полувека из всех точек Европы бежал в Америку – от погромов, войны и голода. Статус Фельдманна – психоаналитик, представитель богатого еврейского семейства – позволял им с дочерью путешествовать первым классом. Поэтому описанные Переком процедуры становления американцами они попросту пропустили. Никто не держал их пять часов в очереди к приемной, не выворачивал карманов, не проверял состояние здоровья. На выходе с парохода Фельдманнам достаточно было просто показать нужные документы, и они (формально) в Америке.

Ее будут звать на американский лад: Сьюзен. Она окончит частный женский колледж и в Гарварде защитит диссертацию о радикальной религиозной философии Симоны Вейль. Выйдет замуж за ученого, исследователя иудаизма Якоба Таубеса, родит сына и дочь, о которых в беседе со своей подругой и тезкой Сьюзен Сонтаг скажет: что подходит мне, то устроит и моих детей. Судя по всему, материнство не будет ее заботить. Время ее работы – конец 50-х и 60-е. Вторая мировая кончилась, США переживают экономический подъем.

Американский котел плавит новые эстетические тенденции и дисциплины. Одновременно с этим писатели, побывавшие на войне, в качестве метода выбирают реализм.

Открываются женские отели, в которых девушки имеют право жить и не бросать тень на свою репутацию. Социологические исследования показывают: большинство женщин с высшим образованием оседает в одноэтажной Америке. Вернувшиеся с войны молодые мужчины заняли их рабочие и университетские места. Но во время холодной войны ни в коем случае нельзя терять интеллектуальные единицы. Университеты решаются на эксперимент: стипендии и кабинеты для «интеллектуально сегрегированных женщин», чтобы те оплачивали нянь и освобождали время для науки и творчества.

Молодой человек из пьесы «Американская мечта» Эдварда Олби говорит: у меня нет никаких других достоинств, кроме того, что вы видите, – я сам; мое тело; мое лицо. Чуть позже Бетти Фридан задаст вопрос: что со мной не так? Благопристойная американская семья с двумя автомобилями и веселыми детишками на лужайке имеет темную сторону: ухоженная белая женщина сидит за столом кухни, заставленной новейшими приспособлениями для ведения хозяйства; утром она выпила транквилизатор, теперь обед, время трех стаканов виски. Ее раздирает несоответствие экранных и журнальных картинок с ее внутренним состоянием. Запертая в своем уютном доме, она – эмблема американской мечты в ее поствоенном изводе, Фридан пишет «Загадку женственности».

Молодые, борющиеся против войны во Вьетнаме, отказываются служить в армии и провозглашают любовь главной своей ценностью. «Черные пантеры» требуют освободить всех черных от воинской повинности. Выстрел в Мартина Лютера Кинга. Поднимается вторая волна феминизма. Белые женщины желают быть свободными, исследовать свою сексуальность, выражать себя через творчество, не пытаясь подражать мужчинам. Черные женщины заявляют, что им недоступны привилегии белых. Феминизм начинает расслаиваться, превращаться в сложную систему направлений, порой противоречащих друг другу.

Сильвия Плат уже написала «Под стеклянным колпаком» и засунула голову в духовку. Энн Секстон получила Пулитцеровскую премию и спешит за Сильвией, осталось только надеть мамину шубу, налить водки и включить двигатель.

Еще немного, и начнется: обнаженная Анна Мендьета лежит на столе в морге, посетителям позволено омыть ее тело от глины и травы; Марина Абрамович вплетает в свою косу волосы Улая, спиной к спине они будут сидеть 17 часов, назовут эту работу «Отношения во времени»; в тесной нише, обитой гобеленом, Луиз Буржуа размещает около тридцати скульптур, одновременно напоминающих фаллос и женскую грудь, эта зловещая пещера получит имя «Разрушение отца».

Таубес живет и работает на границе перечисленных силовых полей, но все это ее не касается, в прямом смысле выражения. Касание – физический и ментальный контакт, возможность задеть, затянуть. Инерция первой в ее жизни дороги будет действовать до самой ее смерти. Логично, казалось бы, поступать именно так: собирать, разбирать и вновь собирать вещи, если уж путешествуешь, а Софи путешествовала всю жизнь.

Одиннадцатилетняя Жужанна сошла на берег и подняла голову.

Спустя десять лет после гибели Сьюзен Таубес в своем эссе «Эллис-Айленд» Жорж Перек напишет:

но это была еще не Америка:

а лишь продолжение корабля,

обломок старой Европы,

где пока еще ничего не достигнуто,

где тот, кто уехал,

еще не приехал

Сьюзен опустила голову.

Тело Софи увеличивается до гигантских размеров, тысячи триллионов его клеток вдруг оказываются на свободе, разлетаются, мчатся, сжимаются в ликовании, устремляются к семи воротам Парижа, к Порт-де-Клиши, Порт-де-ля-Шапелъ, Порт-д'Орлеан, Порт-де-Версалъ, пальцы [ее] раскинутых рук ныряют в леса Венсена и Булони.

* * *

Логичным кажется встроить «Развод» Таубес в линию женского американского постмодернистского романа. Можно проследить преемственность или интуитивное родство. В 1977 году, через восемь лет после смерти Таубес, Констанс Де Жонг опубликует свой роман «Современная любовь». Я не знаю, читала ли Де Жонг «Развод», но ум, требующий искать связи между явлениями, намерен сцепить две эти книги. Мне известно, что Кэти Акер читала Де Жоиг. Акер начала публиковаться раньше, но говорила, что «Современная любовь» повлияла на ее письмо.

«Киска Король пиратов», «Эвридика в подземном царстве», «Большие надежды» Акер: голоса несутся из преисподней; она присваивает мужскую литературу от Диккенса до Миллера и, вывернув ее наизнанку, пишет свои не-Большие романы на обломках художественных дискурсов. Там, где не слышен чудовищный крик, мы видим широкий пробел, он еще страшнее, он завораживает. Текст Таубес создает иной эффект: он не вопит, не эпатирует, но и не прячется.

Размышляя о своем желании свести Таубес, Акер и Де Жонг, я несколько раз спотыкалась и чувствовала ложность этого пути. На формальном уровне я находила сходство: фрагментарное письмо, тексты скроены из множества жанров, в случае Таубес роман-путешествие вмещает эпистолярные отрывки, репортажные диалоги, еврейские анекдоты, европейские сказки, гротескную драму и фантасмагорию. Источник повествования пересекает границы, автор говорит о Софи в третьем лице, Софи пишет письмо возлюбленному: Любимый, я еду. Пусть тебя не смущает, что я пишу на бланке «Крийона». Я уже в пути, сегодня вечером вылетаю из Парижа. О своей книге Софи говорит ему: В ней повествование от лица мертвой женщины. «Развод» – событие сна, галлюцинации и литературы. Тексты Акер, и Де Жонг, и Таубес порой возмутительно смешны. Но, как только я начинаю глубже погружаться в «Развод», я чувствую, что они несводимы.

Таубес деформирует дистанции, обстоятельства множатся, накладываются одно на другое. Можно подумать, что монтаж – подсказанный самой эпохой метод: устойчивый быт разрывают события на экране телевизора, так принято объяснять бунтарские тексты битников. Но снова соскользнуть в понимание романа Таубес как американского значит упустить ее. Рабочим названием «Развода» было «В гробу в Америку и обратно», редакторы издательства убедили Сьюзен Таубес заменить его на более коммерчески успешное и предложили свой вариант. Название «Развод» создало ауру «актуального женского» романа. «Развод» вышел под слоганом «Роман для новой женщины».

Это название вывело отношения женщины с мужчинами (отцом, мужем, любовником, сыном) на первый план. Между тем развод не главное событие в жизни и смерти Софи. Даже тот факт, что ее отец и мать развелись, когда Софи было 9 лет, и она несколько раз обращается к этому событию, не делает его доминантой книги. Потому что Таубес работает из гроба, она вненаходима.

где тот, кто уехал,

еще не приехал

Позволю себе дополнить текст Перека, добавив: и никогда не приедет. Троп американской дороги подразумевает обретение смысла. Таубес не живет в биполярном мире, где мечте противопоставлена действительность, а картинке – реальность. Тот, кто движется, – движется по направлению к собственной целостности, едет и возвращается к романтическому истоку. Для Таубес такое движение бессмысленно, Софи не романтическая героиня (как, например, героини Акер), она не желает лучшего, возможно потому, что у нее от рождения есть все, она не хочет счастья, она вообще ничего не хочет.

Органика Таубес – рассеянность (не в значении «невнимательность»), распыленность. Спустя несколько лет после гибели Таубес Сьюзен Сонтаг делает запись в своем дневнике, где сравнивает свою подругу с Симоной Вейль: Сьюзен была «слабой». Она никогда бы не приняла любовь женщин; ей хотелось, чтобы ее ранили и над ней господствовали мужчины; она хотела быть красивой, блестящей, таинственной дамой.

Сонтаг, как истинная американка, стояла на позиции собственной правоты и идеализма. Именно идеализм Симоны Вейль покорил ее, стал тем, на что она, как на эталон, оглядывалась всю свою жизнь. Слабость по Сонтаг не антоним силе – это второсортность. Второсортность, фон, на котором романтический герой совершает свое превращение. Сонтаг была необходима такая подруга. И она у нее была, ее звали Сьюзен Таубес. Мне кажется, Сьюзен Сонтаг раздражало, что она не могла рассмотреть системы границ и координат могилы, иэ которой шла работа подруги. То же с современниками: на фоне великих отца, ученика Фрейда, мужа-ученого и Сьюзен Сонтаг не так-то просто различить траекторию блуждания Таубес. В то время как блуждание, нахождение в лиминальном пространстве – предмет ее письма.

Кто такая Софи? где ее место? кто претендует на ее тело и внимание? трое детей, нарциссичный муж, беспечная мать, деспотичный отец? Это не важно, она с самого начала не принадлежит никому, потому что уместность – удел прошлого, которое помнит и длит в настоящем ее еврейская бабушка.

быть эмигрантом, возможно, значит

именно это: видеть меч там, где

скульптор честно лепил факел,

и не совсем ошибаться

(Ж. Перек «Эллис-Айленд»)

Ландсманн, девичья фамилия Софи, уступает место фамилии мужа, Блайнд. Освоение места начинается со взгляда: продвигаясь вперед, мы сначала видим и потом ступаем, мы визуализируем и строим. Свет факела статуи Свободы ослепляет Софи, а греза меча – рассеивает. Софи возвращается в гроб, место забвения, и хохочет, она пишет гомерически смешной роман.

* * *

Камилла де Витези пьет чай в своем тесном домике у озера в Нью-Джерси и говорит со своей единственной дочерью Софи Блайнд. Камилла знает, что дочь пишет книгу. О чем? Камилла просит написать книгу о ее жизни, она заверяет дочь: это готовый роман, ты получишь хорошие деньги.

Сьюзен Сонтаг пригласили в морг для опознания тела близкой подруги, Сьюзен Таубес. Его прибило к берегу Лонг-Айленда сегодня ночью.

На своем макинтоше Анна открывает папку «обложки» и собирает спецпроект «Великие Американские Романы». Она заканчивает верстать 50-е: Джек Керуак, Патриция Хайсмит и так далее. Принимается за 60-е: Кен Кизи, Сильвия Плат; к плашке с текстом

DIVORCING

Susan Taubes

1969

она прикручивает грязно-розовый jpg.

Молодая женщина в бордовой водолазке рассматривает витрину книжного магазина. В самой глубине, за книгами Воннегута и Набокова она видит кремовую книгу со слоганом «Роман для новой женщины», ниже: «Развод. Сьюзен Таубес» – и мелким шрифтом: «Ослепительный… потрясающе волнующий!» На обложке темноволосый мужчина склонился над лежащей блондинкой в сиреневом платье, она закрыла глаза, ее приоткрытый рот расслаблен. Она могла быть спящей красавицей, если бы не ее кисть, которой женщина накрыла запястье любовника. Девушке в бордовой водолазке неясно: блондинка вот-вот возьмет его руку, чтобы положить к себе на грудь, или, наоборот, оттолкнет ее.

Сьюзен пишет: Все годы в Будапеште она размышляла о пробуждении и забвении. Эти странные неотвязные мысли ее страшили. Впрочем, если вдуматься, страшными они казались лишь тогда. Проснувшись в другой жизни, она не испугается, потому что не вспомнит, что прежде была иной.

В горле першит, но редактор берет еще одну сигарету и, прежде чем прикурить, кладет ее на стол. Ассистентка принесла поднос с двумя чашками кофе и сливками, в вазочке – печенье и изюм. Уходит, прикрыв дверь. Редактор поднимает глаза и смотрит в лицо темнокудрой женщине. Он жестом предлагает ей кофе, она берет чашку, от сливок и сладостей отказывается. Каждый раз глядя на нее, он удивляется белизне ее кожи и выражению темных глаз. Ее глаза словно каменные, думает он. Кажется, она не слушает его, и редактора это раздражает. Он делает глубокий вдох и тихо, уже который раз, повторяет: «Давайте сойдемся хотя бы на том, что вы немного поправите концовку. И я настаиваю – название „В гробу в Америку и обратно“ необходимо изменить».

Сьюзен читает «Пистис Софию»: …я снова взглянул вниз, на мир человечества, нашёл Марию, ту, которую называют матерью моей по физическому телу. Я заговорил с ней снова под видом Гавриила, и когда она обратилась в Вышину, ко мне, я заронил в неё Первую Силу…

В своем дневнике Сьюзен пишет: Я сижу в своей комнате. Я ухожу. Я прихожу и жду, пока пройдет время. Недели через две я утоплюсь.

Дэвид Рифф пишет: Моя мать, однако, всегда думала, что непосредственной причиной самоубийства Таубес были плохие отзывы, которые получил роман, прежде всего дикая и с точки зрения сегодняшнего дня поразительно женоненавистническая заметка критика Хью Кеннера в «Нью-Йорк таймс».

Сьюзен Сонтаг пишет в своем дневнике: Что осталось от Сьюзен? Роман, который никто не читал, да рукопись о С. В. [Симоне Вейль], которую я храню в шкафу в Нью-Йорке (непрочитанной), и о ней никто не знает.

Из Будапешта они на поезде добрались до Парижа, чтобы сесть на пароход, который увезет их в Америку. Двадцатый век представлялся Софи не продолжением девятнадцатого, а невероятными событиями, удивительными и таинственными, как хроника в темном зале кинотеатра, и события эти чаще случались в Америке, чем где бы то ни было. Америка и была двадцатым веком. Утром, сразу после завтрака, одиннадцатилетняя Сьюзен выходит на вторую палубу, чтобы посмотреть, не видно ли берега. Нет ни точки на горизонте, и это радует ее. Сегодня пятница, скоро шабат.

Софи встает из гроба, чтобы примерить одну из шуб, сбереженных матерью во время немецкой оккупации. В кармане шубы она нащупывает конверт, вскрывает его и читает письмо от отца. Отец пишет ей о детстве в богатой еврейской семье. Психоаналитик, не верящий в бога, использует для своего повествования короткие истории, анекдоты, το ανέκδοτον – буквально «не изданное».

Симона Вейль читает «Цветочки» Франциска Ассизского.

Голова Софи катится по брусчатке. Голова Софи пишет роман. Голова Софи смеется.

Развод

Эльзе Фёст, знавшей эту книгу еще до того как та стала книгой

Один

ОНА С ОГРОМНЫМ ТРУДОМ открывает глаза, но комната не та; потом она торопливо шагает по людной улице мимо фешенебельных магазинов, витрины Вандомской площади манят ее, циферблаты наручных часов плоские, как монеты; но она знает, что это неправда, она лежит в комнате на кровати и понимает, что нужно открыть глаза. Она то открывает, то закрывает глаза, на этот раз в постели, она узнает эту комнату, свет высокого этажа, возле реки Гудзон. Но глаза ее закрываются сами собой: стоит моргнуть, и комната изменяется, окно то здесь, то там, чернота застилает обзор. Теперь она различает очертания мужчины, вспоминает раздирающую боль, ее тело к такому оказалось не готово – это ее любовник? – он стоит в пальто возле ее кровати, наверное, я кричала как дикая, думает она, интересно, слышал ли он мой горячечный бред и как я изрыгала проклятия, когда закипела кровь. Если и слышал, притворяется, что не слышал, из доброты ли, из равнодушия, потому что предпочитает не верить тому, что видел и слышал. Он хочет запомнить ее величественной и красивой.

Она заговаривает, но она уже далеко, голос ее так слаб, речь удивительно плавная и быстрая. Она смеется. Никогда еще она так не смеялась. Очертания мужчины расплываются, темная вялая масса покачивается слегка, она видит его белые ступни – он повесился!

Разумеется, Софи Блайнд в это не верит, ведь, как известно, чтоб испугаться чего-то, необязательно в это верить: она изучала философию, эпистемологию, публиковала статьи по вопросам верификации. К тому же сейчас она ничего не видит. Может быть, самолет накренился и пальто на вешалке покачнулось. Или это стробоскопический эффект.

Боль повысилась, буквально взмыла. Поначалу Софи не видела. Что это за белая ласка? Бог мягчайшей кистью рисовал мир на ее сетчатке, звезды, летящий снег, лепестки, ряды каштанов в цвету, каждый листик щекочет зелено. Никогда еще она так не смеялась. Но и в это верить не след. Необязательно верить в то, что приводит тебя в восторг.

Она в комнате на кровати, Софи Блайнд цеплялась за эту знакомую мысль, пока ей снился нелепейший сон.

Да сон ли это?

Она в комнате, пишет. Но вот незадача: все страницы блокнота уже полнятся словами на чужом языке. Она садится в кровати. Комната ей незнакома, высокий потолок, мраморный умывальник с кувшином, платяной шкаф, что-то французское, провинциальное – номер в старомодном отеле первого класса на нормандском морском курорте. Явно сон, потому что ей вспоминается промышленник из Милана, они мчались по побережью Амальфи на его «альфа-ромео» – вот вам дата и место; но что же с ним стало? Надобно всё записать – быстро, пока он не пришел, – на кружевной бумажной салфетке, что лежит на подносе с завтраком. Комната снова переменилась, но Софи уже привыкла. Она привыкла к незнакомым комнатам. Она всю жизнь путешествует.

Может быть, эта комната с набивными кисейными занавесками, прикрепленными к оконной раме, с тяжелыми драпри тусклого цвета, с высокою стопкой подушек, находится в квартире ее бабки в Будапеште. На стене обрамленные в серебро фотографии бородачей. В задней комнате суета, доставляют заказы; слышно, как выбивают ковры, повесив на подоконник, как скребут щетками камень, как встречают и провожают гостей, как скрипит дверь буфета, когда из него достают очередной винный бокал.

Она рассматривает страницу Библии с иллюстрациями Доре, на рисунке потоп, внизу водоворот обнаженных тел, мертвые чувственно раскинулись на камнях, сверху спускается великий белый ковчег; в следующее мгновение кто-то переворачивает страницу: пасторальная сцена. Призрачный силуэт обшаривает комнату, достает из комодов вещи – может, дядя или кузен. Разрозненные аляповатые пожитки из 1890-х и 1920-х – сапоги, нижние юбки, шляпки, веера. Уверенная быстрая грация, с какой он перебирает вещи, намекает на то, что это ее любовник, любовник дразнит ее, накидывает прадедову бекешу, потом теткин палантин из черно-бурой лисы; маскарад зашел чересчур далеко. Прекрати, умоляет она, но он уже натягивает через голову расшитое блестками платье ее матери: появляется накрашенное женское лицо, идеальное сходство, светлые кудри, черная мушка под левым краешком рта; мать сидит, положив ногу на ногу, как Марлен Дитрих, в платье с глубоким вырезом, кто-то трясет комнату, точно калейдоскоп, люстры распускаются, как цветы, и роняют лепестки в зеркальные бальные залы, слишком много яркого света и отражений. Софи Блайнд уже сомневается, сон ли это. Ей в голову приходит другой вопрос. Можно ли вспомнить под действием дьявольского дурмана, как приняла его, даже если тебе не подлили его в чай, грязные ублюдки, даже если тебя никто не обманывал, ты сама согласилась, как дура, – так вот запомнишь ли ты тот дурман? Софи Блайнд ничего не помнит.

Она поднимает глаза на любовника, изумленная фразой: «…это счастье, столь невероятное, мы называем любовью…» Он сидит на краю ее постели, угрюмо курит. Она гадает, почему голова его запрокинута, взгляд устремлен в пустоту, она хочет видеть его глаза, «…потому что ты умерла, Софи, – слышится голос словно бы из письма, которое она читает, – умерла».

«Мы об этом уже говорили», – хочет сказать она. Но вместо этого напоследок глядит на его любимое лицо. Оно исчезло. Куда? Пропало. Слилось с обоями? Средневековая сцена охоты, фоном линялая зелень, в верхнем левом углу парит нарисованный замок, на переднем плане анфас пятнистые далматины на задних лапах словно выпрыгивают с холста – подумать только, до чего мастерский ракурс в Средневековье! Она всегда подозревала, что современность, Реформация, Ренессанс – просто школьные шутки, конец света настал, как и предполагали, в 1174-м, но никто в него не поверил. «Да и зачем бы он нужен, этот двадцатый век?» – повторяет ученический вопрос знакомый голос с сильным немецким акцентом. Это было в другом сне. Теперь она ничего не видит. Точнее, видит слишком многое слишком быстро. И с открытыми, и с закрытыми глазами. Любовник ее в комнате и хочет ее успокоить. Кто охотится в ее голове? Птицы, убитые влет, черным градом сыплются отовсюду, так же быстро порхают новые, крики их режут слух.

Она понимает: все кончено. Но не может остановиться.

Ей надо привыкнуть к своему новому голосу.

Да, я умерла. Я знала, что умерла, когда попала сюда, но не хотела говорить первой. Не сразу же по прибытии. Видишь ли, я сомневалась. Все казалось мне таким новым, и водяные баки на крышах, и широкие авеню, и тяжелые стеклянные двери, и мальчишки, игравшие на тротуаре в тачбол. Точно я первый раз очутилась в Нью-Йорке. Порой восприятие реальности мне изменяет. Но я еще никогда не чувствовала себя настолько живой, как сейчас. Вот что странно. И твое присутствие. Ты слушаешь. Или просто глядишь на мое лицо, пока я сплю; ты говорил, оно всегда такое спокойное. Я знаю, ты далеко… Наверное, ты говоришь мне слова, чтобы все разъяснить. А ведь в словах, пожалуй, и нет нужды. По сути, женщины хотят только счастья, говорил ты, хотят счастья больше, чем правды и власти. Мне же важна правда. И теперь, когда я умерла, мне важна только правда.

Я умерла во вторник вечером, попала под машину, перебегая авеню Георга V. Шел проливной дождь. Я только что вышла из парикмахерской. Машин становилось все больше, но заторы еще не образовались, следовательно, дело близилось к шести. Я заметила свободное такси, махнула шоферу. Ступила на проезжую часть, дожидаясь возможности перейти через дорогу. Увидела, что портье гостиницы на противоположной стороне направился с огромным зонтом к такси, пронзительно дуя в свисток. И рванула вперед. Меня сбила машина, удар отбросил меня на середину дороги. Дальше смутно. Из-за дождя собралась лишь жалкая горстка зевак. Через считаные минуты прибыли скорая и полиция. Движение восстановили менее чем через полчаса.

Все случилось внезапно, да и мысли мои в тот миг где-то витали. Но я точно мертва. Об этом писали в газете. Врачебное заключение лежит в полиции на столе, хотя свидетельство о смерти выдадут лишь завтра утром; «Femme décapitée en 18° arrondisement», – говорилось во «Франс-суар», и я до сих пор ощущаю, как моя голова отделяется от тела. Оно увеличивается до гигантских размеров, тысячи триллионов его клеток вдруг оказываются на свободе, разлетаются, мчатся, сжимаются в ликовании, устремляются к семи воротам Парижа, к Порт-де-Клипш, Порт-де-ля-Шапель, Порт-д’Орлеан, Порт-де-Версаль, пальцы моих раскинутых рук ныряют в леса Венсена и Булони[1]1
  Имеется в виду коммуна Булонь-Бийанкур в пригороде Парижа. – Здесь и далее примечания переводчика.


[Закрыть].

* * *

ЛЮБИМЫЙ,

Я ЕДУ.

Пусть тебя не смущает, что я пишу на бланке «Крийона». Я уже в пути, сегодня вечером вылетаю из Парижа. Пять дней в Амстердаме (на конференции, я тебе об этом писала); может, управлюсь за три и буду в Нью-Йорке к утру воскресенья, одиннадцатого числа, рейсом «Исландских авиалиний». Телеграфирую, когда буду знать точно. На всякий случай оставь мне ключ под оторванной плиткой. Надеюсь, мое письмо успеет тебя застать. Последнее время писать было невозможно. Аврал на работе, отправляла детей на лето к золовке, под конец разбирала вещи – удручающе много всего. Но теперь всё готово. Я наконец свободна, ключи у новых жильцов, единственный чемодан сдала на aérogare[2]2
  Аэровокзал (фр.).


[Закрыть]. Я гуляла весь день – так славно гулять налегке, с одними лишь документами и твоей фотокарточкой в кармане.

Бродила по разным рынкам, рассматривала ассортимент одних и тех же сыров, красиво разложенные фрукты, даже стручковую фасоль, развешанную аккуратными рядками; заплутала на цветочном базаре. Почти час просидела в фойе «Крийона», сочиняла тебе письмо. Потом гуляла по Вандомской площади, разглядывала витрины. И лишь когда все магазины закрылись на обед, задумалась о том, что неплохо бы составить план на день: сходить за покупками, посетить Музей Гревен[3]3
  Парижский музей восковых фигур на бульваре Монмартр.


[Закрыть], посмотреть новую выставку древнекитайской каллиграфии или взглянуть напоследок на кикладских идолов в Лувре. Но вместо этого бездумно слонялась по Шатле[4]4
  Площадь Шатле на границе I и IV округов.


[Закрыть], загляну ла ко всем старьевщикам на quai[5]5
  Набережная (фр.).


[Закрыть], кварталы спортивных товаров, пестрые тропические птицы, рыбные лавки, потом обратно по другой стороне реки; все эти удовольствия вдруг показались мне бессмыслицей, дивное синее небо, при виде женщин с малышами, которые возвращаются домой с детских площадок, толпятся перед булочными и лавками мясников, меня вдруг охватила досада. На закате дерзнула прокатиться по Сене на кораблике, как обычная туристка, на борту была прорва мальчишек из какой-то немецкой молодежной организации, Wundervogel[6]6
  Волшебная птица (нем.). Но Софи ошиблась на одну букву и явно имеет в виду молодежную организацию Wandervogel («Перелетная птица»): эта сеть культурно-образовательных и туристических групп и клубов появилась еще в 1896 году и существует по сей день.


[Закрыть]. А теперь мне пора.

Прости мне эту запоздалую и торопливую записку; я надеялась отправить ее раньше, но теперь, видимо, пошлю из аэропорта. Я еще даже не начинала думать про доклад о Спинозе, который мне надо сделать. Рассчитываю на дух места. В Амстердаме я буду впервые.

С ЛЮБОВЬЮ,

СОФИ

* * *

В ПОЕЗДКАХ Софи Блайнд везла в чемоданах, коробках, бочках, ящиках и сундуках накопленное лет этак за тридцать пять. Везла не с собой и не обязательно лично. С собой она брала только самое необходимое в зависимости от вида путешествия – пароходом ли, самолетом, поездом, автобусом или пешком, – расстояния и продолжительности ну и, наконец, количества путешествующих.

Логично, казалось бы, поступать именно так: собирать, разбирать и вновь собирать вещи, если уж путешествуешь, а Софи путешествовала всю жизнь. После свадьбы продолжила путешествовать, уже с мужем. Эзра Блайнд писал книгу, эта работа, быть может, займет всю его жизнь или, по крайней мере, ближайшие двадцать лет; для этого ему требовалось посещать библиотеки и встречаться с учеными из разных стран. К счастью, Эзре удавалось устроить дела таким образом, что его приглашали читать лекции в хорошие университеты по обе стороны Атлантики и даже в Иерусалим. Так они жили во множестве городов, иногда по нескольку месяцев, иногда по два года, а в промежутках путешествовали в другие места. Софи нравилось путешествовать. Еще ей нравилось, чтобы кое-какие вещи, которыми она дорожила, немногие привычные предметы всегда были под рукой, где бы Софи ни была, под более-менее тем же небом с теми же солнцем и луною и более-менее теми же стенами. Одни вещи она нашла, другие украла, третьи купила. Софи нравилось путешествовать. На свадьбу она попросила у свекра в подарок вместо шубы возможность продлить свадебное путешествие. Что значит – не хочешь шубу? У нашей невестки должна быть шуба. На рождение сына шуба все-таки была куплена – для семейных снимков. Софи надевала шубу исключительно ради родителей мужа. Ведь она их невестка. Но разве она обязана таскать с собой шубу в путешествия с мужем? Да, обязана, ведь часть денег дал Эзра. Его отец заявил: «Я хочу купить Софи шубу за пятьсот долларов». Эзра ответил: «Купи за семьсот. У меня есть знакомый, так вот через него можно купить за семьсот долларов шубу, которая стоит девятьсот. Я дам две сотни, мы сбережем четыреста долларов, и у Софи будет лучшая шуба». С Эзрой Софи носила и шубу, и украшения, которые он покупал ей. Всякий раз, как Эзра тревожился за их будущее, он покупал Софи тяжелое серебро.

Он предпочитал, чтобы она носила черное. В черном она была, когда он делал ей предложение, этот цвет шел ей больше всего и лучше всего сочетался с украшениями, которые покупал ей Эзра. Он всегда был готов купить Софи очередное добротное черное платье. Добротное черное платье не знает сноса. Софи же всю жизнь мечтала о белой ночной сорочке, длинной, мягкой, из тончайшего хлопка или фланели. Эзра этого не понимал. Софи красивее голая. Порой он просил ее ложиться в постель в шубе. А ночная сорочка? Роскошь.

Не все, что накапливала Софи, следовало за нею в коробках и фрахтом в ящиках и сундуках; это дорого, сложно, мудрено. Да и если они собирались на юг, ни к чему были шубы, пальто, теплые вещи, хотя через год (или в принципе в будущем), пожалуй, уже и понадобятся: они никогда не знали, куда поедут потом. Точно так же Софи хранила вещи, из которых дети уже выросли, – для следующего ребенка. Разумеется, большинство вещей, прихваченных в разных местах по пути, она не могла взять с собой, а оставляла их – в зависимости от того, где им случалось оказаться – у оседлых родных и друзей. Пусть полежат до поры, когда и Софи осядет, обзаведется прекрасным просторным домом с множеством флигелей и этажей, с подвалом для хранения, с чердаком для домашних животных – она обещала их детям. В ее голове все это как-то совмещалось: она всегда жила в воображаемом доме, ездила в путешествия и брала с собой вещицу-другую. Но, пожалуй, хотелось ей одного: чтобы она с этим воображаемым домом всегда путешествовала, накапливала вещи и жила везде. Пока же ей неплохо удавалось пристраивать здесь коробку, там чемодан, у оседлых друзей и родных. И если ей доводилось задержаться где-нибудь больше года – пусть даже и неизвестно, что дальше, – она могла попросить, чтобы ей прислали то или это. Софи жалела, что не знает, как сложатся обстоятельства: тогда уж она взяла бы с собой все самое нужное.