Текст книги "Развод"

Автор книги: Сьюзен Таубес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Она понимала, что это слабость – накапливать, хранить и помнить, где что оставила. Вещи теряются, но это часть путешествия. И не только по отдельности, но и в упаковке: так таинственным образом исчез целый чемодан. Софи, как могла, старалась беречь вещи, но если они, несмотря на ее усилия, все же терялись, охотно смирялась с утратой, в отличие от Эзры – тот снова и снова вспоминал о потерянном. Он с прискорбием перечислял все предметы, исчезнувшие с того дня, как Эзра с Софи отправились в путь, – и те, что ему дороги, и те, что просто занадобились. Софи так не делала. Или держала сожаления при себе. Она сокрушалась, когда обнаруживала потерю. Но лишь единожды: Софи считала, этого вполне достаточно. Пропажу нужно оплакать. И боль от потери сережек, некогда купленных в глухом генуэзском проулке, никогда не утихнет. Но более одного раза страдать из-за пропажи чего бы то ни было – не в принципах Софи. Как мог Эзра принимать сторону вещей? Не то чтобы Софи не знала сомнений. Невзирая на ее принципы, пропажи бередили ей душу, сколько ни повторяй: «Невелика потеря, все равно я эти сережки больше в жизни не надела бы!» Вещи присылали свой призрачный эйдолон[7]7
  В древнегреческой философии – образ или копия идеи, не отражающие ее сути.


[Закрыть]: на туалетном столике где-то в гостиничном номере. Такова уж природа вещей, заключала Софи, а ее природа как женщины с принципами – этому сопротивляться. Если какая-то вещь не дает мне покоя, размышляла Софи, значит, должно быть, я не оплакала утрату как следует, подлинно, глубоко. Но в таком случае уже ничего нельзя сделать. Я упустила время, или вещь упустила время, потому меня и преследует. Что же до тех вещей, из-за пропажи которых Софи искренне сокрушалась, боль этих утрат пронизывала ее до мозга костей, соединялась с ним. Если бы ей вдруг потребовалось узнать, сколько всего пропало, достаточно было назвать последнюю утрату, и Эзра принялся бы считать: сегодня это, вчера то и так далее. Но Софи это не интересовало. Подсчеты – дело мужское. Этим занимались и ее отец, и оба ее деда.

Да, путешествовать она любила. Софи неизменно твердила, что только так и следует жить, только так и следует жить во времени: лететь вместе с ним. И нервничала, если они слишком долго задерживались на одном месте.

Софи старательно избегала скандалов, но не всегда получалось – Эзра не довольствовался лишь тревогой и жалобами, ему хотелось скандала. Вдобавок у Софи были свои претензии, и ей не всегда удавалось о них умолчать. Вспыхивали ссоры.

Эзра всегда побеждал. В чем бы ни заключалось дело и кто бы ни начал ссору, Эзра всегда ухитрялся выставить ее виноватой. Софи не понимала, как ему это удается. Пустяки, полагала Софи, мы всё уладим в два счета; или: пустяки, но уже ничего не поделаешь, так что и дело с концом. Но Эзра не унимался, излагал свою точку зрения, и Софи осеняло: беда не в том, что он не может отыскать галстук, потому что жена, такая-сякая, не положила его в чемодан, и не в том, что она в очередной раз забыла что-то положить в чемодан, и не в том, что она не заботится о его внешнем виде, о своем внешнем виде, – не заботится о внешности в целом. Беда в том, что это влияет на их жизнь, и последствия эти накапливаются. И беда большая.

Эзра разглагольствовал с возрастающим пафосом, то мерил комнату тяжелыми шагами, то замирал, чтобы не отвлекаться от риторического порыва – или чтобы взять театральную паузу. Софи следила за его указательным пальцем: тот описывал круги, точно помешивал колдовское варево. Взмывал вертикально ввысь. Петлял по горизонтали, указывая на нее. Указательный палец раскачивался все сильнее, грозил ей, словно не знал, чем еще заняться. В такие минуты Софи глубоко вздыхала и либо обрушивалась на Эзру, либо выбегала из комнаты.

Софи ненавидела ссоры. И чаще всего держала претензии при себе. Правда, порой они вырывались внезапно. Софи не знала, на что решиться – то ли упомянуть о претензиях, то ли обойти их молчанием, – и, пока она колебалась, как лучше сказать и говорить ли вообще, у нее вырывалось все, к удивлению их обоих – пожалуй, Софи удивлялась даже больше, чем Эзра: тот привык, что в семье кричат, а Софи кричать не привыкла.

Эзра очень спокойно и терпеливо слушал ее, развалясь. Как так получалось – Эзра, пользуясь тем, что Софи вошла в раж и ничего не замечает, плюхался на диван или ложился на кровать, или с этого и начиналась их ссора? Эзра лежал на кровати, Софи стояла, наваливались дела, ей самой не справиться, и Софи вдруг понимала, что жизнь ее – сплошь отчаяние покончить с делами. А тут еще Эзра – лежит, развалился, зевает; наверное, при виде него в ней и закипал гнев.

Софи Блайнд не верила ни в убийственные слова, срывавшиеся с ее губ, ни в то, что она их произносит. Да и Эзра не обнаруживал ни смятения, ни недоверия, ни оторопи. Вид у него был довольный: он усаживался прямо, смотрел на нее, округляя глаза, кивал – женщина бесится, как положено женщине, – прятал улыбку (впрочем, не очень успешно), лицо его явно смягчалось, на нем отпечатывалось выражение строгости или даже испуга, скрывался под одеялом, когда Софи, размахивая руками, набрасывалась на него и ногти ее грозили оставить на его нежной коже отметины в подтверждение ее слов, прятался, дожидаясь, пока буря уляжется. Под прикрытием одеяла бояться ему было нечего, это всего лишь женщина, она наваливается на него всем телом, кулаки ее молотят разве что по стене, матрасу, воздуху, в худшем случае тычок под ребра – если ее кулак преодолеет баррикаду его рук и коленей. Всего лишь женщина, и чем дальше, тем больше плавится, подается, растворяется в гневе, его любимая жена, он знал, как с ней обходиться, и через девять месяцев на свет появлялся ребенок.

Если же Софи не набрасывалась на Эзру, он дожидался, пока буря утихнет: в конце концов это неизбежно случалось. Дожидался, когда яростный град обвинений редел, превращался в морось и, наконец, на Эзру падали последние мягкие капли, Софи Блайнд повторяла слабо: «Вечно мне всё приходится делать самой…» Тогда Эзра, уязвленный до глубины души одним лишь намеком на укоризну, принимался перечислять, припоминал жене все те случаи, когда помогал ей, делал для нее что-то, снимал с ее плеч бремена, покупал ей подарки, – один за другим все свои благодеяния жене, лишь немногие из неиссякаемого запаса, пока она не понурит голову, ошеломленная избытком его благих дел, поименованных столь вкрадчиво и подробно. Софи слабела, немела под грузом такой преданности, заботы, многолетнего служения. Она уже не сознавала, стоит, сидит или лежит. Она задыхалась. И ощутив наконец, как его тело обволакивает ее, сокрушает своею тяжестью, она чувствовала облегчение. А через девять месяцев на свет появлялся ребенок.

Софи была счастлива, когда растила в себе дитя; в эту пору ее ничто не тревожило. Она гуляла, спала и ела, когда захочет. Если Эзра просил ее что-нибудь сделать, она чаще всего не слышала. Она беременна. Моя жена беременна, многозначительно говорил Эзра, если кому-то случалось заметить ее отсутствие или на вечеринке пройтись насчет ее отсутствующего вида. Когда Софи растила в себе дитя – и уж тем более когда кормила и воспитывала, – ее не волновали светские пустяки. Ее не волновало, что туфли жмут, равно как и соображения за или против. Она оставалась дома и мазала маслом живот – себе, младенцу или обоим.

Эзра видел, как счастлива Софи во время беременности, и делал ей очередного ребенка. Она лежала в ванне. Когда появлялся ребенок, она брала его с собой в ванну – и всех прочих детей тоже, – они играли с кранами и лейкой душа или просто брызгались водой. Когда дети подрастали, Софи выдавала им краски, пластилин, бусины и тряпье – играть, мастерить всякую всячину.

Эзра высказывал недовольство, Эзре претили бусины, пластилин, тряпки, краски и прочее – особенно когда дети рисуют на стенах. Это смывается, уверяла его жена и доказывала губкой. Но Эзре претила сама мысль о том, что дети рисуют на стенах. Это конец. Это грех. Я хочу, чтобы в доме был порядок, заявлял Эзра. Софи смотрела, как он грозит указательным пальцем, как поджимает губы в нитку. Долгое время она отказывалась верить, что Эзра так изменился. Неужели этот Эзра гнусавит точь-в-точь как его отец? Эзра отрастил брюшко, обзавелся странными недомоганьями, визжал при виде трещины на стене, визжал, если что-то разлили, если оторвалась пуговица: все это требовалось немедля исправить.

Эзра велел ей навощить полы. Дети будут поскальзываться, возразила Софи. Дети должны тихо сидеть у себя в комнате, а ходить по навощенным полам следует осторожно, рявкнул Эзра. Но зачем их вощить, если через несколько месяцев мы переезжаем, к тому же это недешево, попыталась образумить его Софи. Нам это не по карману, втолковывала Софи, припоминала ему неоплаченные счета из бакалеи и от врача. Значит, у детей будет меньше игрушек, парировал Эзра и со стопкой иностранных журналов, топоча, уходил в туалет.

Софи была счастлива с детьми, они мастерили вместе всякую всячину, пусть даже и устраивали беспорядок. Эзра чаще всего бывал в отъезде, а когда возвращался домой, всегда неожиданно, вспыхивала ссора, и это была часть семейной жизни. Вот только с годами, по мере того как дети росли, ссоры становились ожесточеннее и Софи уже не смирялась с тем, что Эзра неизменно оказывался прав, а она виновата, потому что теперь он каждому предъявлял счет, не только Софи, но и детям, перечислял всё, что они потеряли, где напроказили – и еще напроказят, ведь они всегда ошибаются и ведут себя кое-как. Он припоминал не только былые прегрешения, но и предсказывал будущие, которые они совершат. И когда вырастут, кончат на виселице или в канаве. Софи Блайнд никогда не сказала ни слова в свою защиту, но теперь ей приходилось защищать двоих, а то и троих – от слов, порой от ударов, но главным образом слов, потому что они дольше помнятся. Вдобавок теперь, когда детей стало больше, у Эзры прибавилось пунктов в списке собственных благодеяний, щедрот и усилий – начиная с того самого дня, как каждый из их детей появился на свет, – и Эзра неумолимо декламировал список целиком, так что в конце концов одни дети падали в обморок, другие принимались кричать и топать ногами, а Софи совершенно терялась, не знала, что делать и тем более как быть дальше, понимала лишь, что прежними методами тут ничего не добиться и выдержать это невозможно, и как бы ей ни хотелось, нельзя ни кричать, ни падать в обморок, а нужно поступить иначе. Сделать можно было многое: защищаться, нападать, даже просто застыть, как статуя, или выпроводить детей из комнаты, наказав поступить так, как велел отец, или попытаться увести Эзру, чтобы успокоить и развеселить. Много лет спустя Софи пыталась припомнить, как именно вела себя, что могла или должна была бы сделать, но мысли ее мешались, как и тогда. Она не знала ни что делает, ни что ей следует делать, однако же она как-то жила день ото дня. И от страны к стране: собирала, разбирала вещи, всё чаще путешествовала в одиночку, наконец ей надоело жить в захолустье, в глуши, на островах, куда паром ходит раз в неделю, в горах без дорог, куда добраться можно только пешком или на муле. Она устала от путешествий – или просто устала, захотела немного пожить в большом городе. И она, и дети соскучились по вещам – по книгам, игрушкам, одежде, милым безделушкам, которые они купили и которыми пользовались в разных местах, а потом оставили в коробках и чемоданах, на хранение там и тут, возможно, и потеряли (как тот чемодан, отправленный к сестре Эзры, в котором были все заметки Софи из Италии и изящные венецианские бокалы). Софи надоела убогая обстановка, чужой дурной вкус, ей хотелось обзавестись домом, куда можно было бы раз навсегда привезти все вещи и больше не переезжать, не тревожиться, не собирать чемоданы, вести оседлую жизнь, растить детей, в тишине и покое наконец приняться за книгу из числа тех, которые она подумывала написать.

На самом деле вам нужны только деньги и счастливая любовная связь, сказал Софи на Ибице один пожилой англичанин.

Софи вспомнила, что у нее оставались деньги, которые отец положил в банк перед ее свадьбой – «на всякий случай». Договорить она ему не дала: назавтра Софи выходила замуж, а потому испугалась, что слова отца всё испортят, и оборвала его. В ее жизни не будет никаких «всяких случаев», все у нее сложится как надо, и не нужно накануне свадьбы его скепсиса и сомнений.

Софи планировала осесть в Париже. Эзра сперва возражал, потом согласился. И его удовольствия оттого, что Софи выбрала Париж, и иронических замечаний следовало ожидать. Эзра хвастался общим друзьям: я-де дарую жене то, о чем мечтает каждая женщина, – возможность жить в Париже. Тестю же написал письмо с горькими упреками в том, что тот помог своей дочери вместе с детьми сбежать от мужа. Эзра высмеивал Софи, но радовался перспективе навещать ее в Париже, каждый год проводить в своем любимом городе несколько недель или даже месяцев. Наконец-то она приняла разумное решение.

Эзра настаивал, чтобы дети пожили в Берне у его сестры Ренаты, а Софи обустраивалась спокойно.

– Но я ухожу от тебя, Эзра, – сказала Софи.

– Я лишь хочу облегчить тебе жизнь, – возразил Эзра. – Мы все-таки были женаты, и ты мать моих детей, – добавил он с чувством. – Прошлого не изменишь. В Берне о детях позаботятся наилучшим образом, а у тебя будут развязаны руки. Рената их приютит на столько, сколько нужно, а ты тем временем всё устроишь.

Весной того года Софи поехала в Нью-Йорк собрать и отправить вещи, которые там оставила, и привести в порядок финансовые дела. Подходящее ли время для счастливой любовной связи?

Все было готово.

Софи возвратилась в Европу, чтобы провести несколько недель с детьми на море, пока в их парижской квартире идет ремонт. В самолете из Нью-Йорка мысли ее вихрились в приятной сумятице. У нее еще будет много счастливых любовных связей. Или всего одна – до конца ее дней. Быть может, нам жизнью назначена одна-единственная связь – и она у Софи уже была. И неважно, что Софи не закончила собирать вещи.

* * *

В АЭРОПОРТ Орли они прибывают в обычной серой измороси. Софи Блайнд в дорожном плаще с капюшоном, дети приплясывают по бокам, старший рвется вперед с одной из огромных плетеных корзин, куда они складывают тяжести – раковины, ножи, походную утварь, пишущую машинку, утюг, завернутый в еще влажные пляжные полотенца. На каком самолете мы потом полетим, допытываются дети. «Свисс эйр»? «Пан-Ам»? «Эйр Франс»? «Люфтганза»? Почему мы никогда не летаем «Эйр Индия»? Никуда мы больше не полетим. Останемся здесь. Навсегда. Усталый, холодный голос матери не смолкает в такси, мчащемся вдоль набережной, кругом вырастают памятники Парижа.

Они стоят перед домом, в котором идет ремонт. Последний этаж, там, где уже вставили окна, указывает Софи. Пять этажей пешком. «Я знал. Я так и знал!» – восклицает Джошуа, волоча корзину. «Это полезно для сердца», – замечает Тоби. «Почему они начали сверху?» – спрашивает Джонатан.

Их квартира еще не готова; рабочие укладывают ковролин. Нет, зайти пока что нельзя, только вечером, когда закончат, но прибыло много вещей, чемоданы, коробки стоят у стены близ двери, на крышке сундука – несколько писем. Это от папы? Почему ты их не откроешь? Не на лестнице же.

Они выходят на бульвар: TABAC, BOULANGERIE[8]8
  Табак, булочная (фр.).


[Закрыть], киоски обклеены афишами прошедших концертов, отделение «Лионского кредита», общественный туалет; вереницей по узкой улочке: на щербатых стенах – DÉFENSE D’AFFICHER[9]9
  Расклеивать афиши запрещается (фр.).


[Закрыть]; да, это всё здесь, в канаве текут ручейки, коротышка в синем tablier[10]10
  Фартук (фр.).


[Закрыть] метелкой гонит мусор в сток; за следующим поворотом возникает Нотр-Дам. Ну что, чем займемся? Хорошо хоть дождь перестал. Может, махнем в кино?

Она пишет любовнику, пока они с детьми сидят в углу кафе, дожидаясь, когда рабочие закончат в их квартире. Перечитывает его записку, разрывает свою. Прилетела сегодня утром в обычную серую изморось и нашла твою записку… Софи начинает с чистого листа. Мама, нам не пора?.. Париж уже не тот. Она перечеркивает написанное, комкает бумагу.

Да, под коричневой оберточной бумагой ковер. Дети с удовольствием отрывают и скатывают бумагу. Если ты так настаиваешь, Джонатан, пусть будет золотой. Но когда я в прошлом году выбирала оттенок, он назывался moutarde[11]11
  Горчичный (фр.).


[Закрыть]. Нет мебели? Кому нужна мебель. Мы будем спать, есть и играть на золотом ковре. Хорошо еще, что мы захватили походную газовую горелку, а то пока нам протянут трубы, пока придет inspecteur du gaz[12]12
  Газовый инспектор (фр.).


[Закрыть]…

Дети допытываются: кто прислал ей то пухлое письмо из Нью-Йорка, которое она читала, пока варились спагетти? Кто такой Айван, любопытничают они. Он богатый? Красивый? Вы поженитесь? «Я хочу выйти замуж за богача», – заявляет Тоби. «Ты же богатая, правда?» – спрашивает Джонатан. А вот Джошуа не женится никогда. Едят на полу, как японцы, что это за маленький народец? «И все-таки мебель нужна», – настаивает Тоби. Для гостей. А ты как думаешь? Мы будем устраивать вечеринки. Нельзя же приглашать людей, если нет даже стульев.

Но гости все равно приходят. Икс, который прослышал, что она бросила Эзру. Игрек, который узнал от Эзры, что она теперь живет в Париже. Зет, которому сказал Икс. Они ждали все эти годы. Отговариваться бессмысленно, Je ne me suis pas encore installée[13]13
  Я еще не обустроилась (фр.).


[Закрыть]. Сгодится и ковролин. И речи быть не может. Не могу, мы разбудим детей. Не могу, я совсем без сил. Не могу, мне надо разобрать вещи. Не могу, мне еще надо написать полсотни писем. Нет, не могу, мне надо работать над книгой; нет, о чем книга, тоже сказать не могу. Мне нужно поспать. Мне правда нужно написать письма. Эзре. Нет, не могу. Деловые письма. Нет, не могу. Любовнику в Нью-Йорк. Нет, не могу. Закончить разбирать вещи. Нет, не могу. Не могу уснуть. Не могу работать. – Куда деть свадебное платье, которое не отдать ни дочери, ни невестке? Никуда.

Штукатурка еще не досохла. И не высохнет в этой сырости… «Quartier pittoresque et malsain», – сказано в Guide Bleu[14]14
  «Квартал живописный, но пагубный для здоровья» – «Синий путеводитель» (нечто вроде французского «Бедекера»).


[Закрыть]. Глубокой ночью Софи в шубе расхаживает по квартире.

Мам, ты куда собралась? В коридоре, моргая, стоит Джошуа, направлявшийся в туалет. В ночной сорочке? На бал, куда же еще? И, дождавшись, пока он вернется в комнату и уляжется под одеяло, она выключает свет.

* * *

В комнате масса людей в вечерних нарядах. Входят, выходят. Кто-то пьет на террасе. Двери распахнуты, в дом льется солнце.

«Просыпайся, сегодня свадебное воскресенье!» – восклицает раскрасневшаяся блондинка. В ее обнаженной руке с выпуклыми венами – шифоновый шарфик, блондинка машет им, как генерал, выступающий с духоподъемной речью перед своими войсками, блондинка прокатывается по комнате – менада, ведущая за собой потрепанных европейских интеллектуалов. Они украдкой поглядывают на окорока с гарниром, вынесенные на серебряных подносах на террасу, отмечают беспорядок в комнате: неубранная постель, старые журналы, разбросанная одежда, грязные чашки, переполненные пепельницы на мебели и на полу. Это комната творческой личности, объясняет кто-то. Девочки обступили письменный стол и роются в стопках бумаг и блокнотов. Щеки у девочек нарумянены, глаза подведены синим карандашом. «Такие маленькие, а уже красятся!» – смеется с неодобрением какой-то гость. Девочки раскидывают бумаги, с террасы несутся негромко первые такты фортепианной пьесы.

Тут входит жених, весь в черном, а за ним его род до седьмого колена, шумная вереница бородачей. Они вразвалку, самодовольно и чинно ходят по дому, шаркая башмаками, раскрасневшиеся, потеющие в кафтанах, набиваются в комнату. Становится нечем дышать, но женщины вносят всё новые и новые хрустальные вазы с высокими восковыми, сильно пахнущими цветами.

Приводят невесту под плотной вуалью. Звенящие серебряные браслеты оттягивают ей предплечья, запястья. Она входит босая, точно рабыня, от нее пахнет эфиром. Род жениха сгрудился, младшие сели на корточки в нижнем ряду, невысокие патриархи в черном встали на табуреты: так школьники позируют для фотографии всем классом. Невеста преклоняет колени, руки скрещены за спиной, она ждет, когда ей отрубят голову, жених поет фистулой: «Ты мое величие и слава! Без тебя я нищий…» Мимо проходят родственники, одобрительно покряхтывая. Каждый из родственников вешает невесте на шею железное ожерелье, так что у нее клонится голова. Родственники поют, и жених с ними.

Невесту кладут в гроб с алым атласным подбоем. Жених предлагает мужчинам по очереди совокупиться с невестой. Гроб облепили дети, следят за происходящим. Мужчины лезут в гроб, не скидывая башмаков, сперва патриархи, потом все остальные вплоть до младшего из племянников, паренька с девичьим лицом и улыбкой кроткого клоуна; жених выдыхает в потолок кольца дыма. Мягкая, словно шелк, замечает племянник, и его оттаскивают. Возмущенные женщины закрывают гроб крышкой. Брак консумирован. Гости перемещаются на террасу, там прием в честь известной актрисы.

Дети подпирают крышку гроба рукояткой граблей. Девочки залезают внутрь и вылезают из гроба. Вдруг из гроба высовывается голова и произносит речь: «Отчасти женщина меньше, чем человек, отчасти больше, чем человек, и отчасти человек».

Жених с невестой в саду играют в жмурки. Она ступает, пошатываясь, с завязанными глазами, вытянув руки вперед, и пылко обнимает ствол дерева.

* * *

На стеновой панели слева вверху, почти за ее спиной, что-то пишет ангел или книжник; может быть, репродукция из альбома, взгляд ее ловит только движение руки, огромной и беспощадной… один из евангелистов? Ангел с посланием для нее, упрямо верит она, из-за смущающего его присутствия, вовсе не книжного: он гримасничает, жестикулирует, привлекая ее внимание. Бородатый ангел с комичным еврейским лицом, Библией в руке, превращается в херувима на ренессансном фонтане, потом в фавна…

Как Эзра вошел?

* * *

Как Эзра это проделал? Смутно гадает она, когда, полусонная, бредет на кухню. Пятый час. Она выпьет чаю.

Как Эзра вошел, каким обманом, хитростью, волшебством, ведь дверь была заперта? Ока всегда отвечала отказом – всем мужчинам, Эзре. Ее внешность, ее походка, то, как она одевалась, разговаривала или молчала, заявляли об этом ясно. Она ждала кого-то другого. Может, даже и никого из мужчин. И она совершенно серьезно сказала Эзре, что не выйдет за него замуж, потому что ей еще надо кое-что решить; она еще не решила. Эзра понял ее, но все равно убеждал передумать, отговаривал идти этим путем в одиночку, куда бы тот ни привел, – что ж, его право, она же ответила в откровенном неведении, что понятия не имеет, куда приведет ее путь. Но Эзра не знал сомнений. Она помнит лишь, что он постоянно переводил и слова ее, и молчание на какой-то другой язык, ослепительный, полиглот; иностранные фразы из греческого, немецкого, латыни, иврита, французского; строки из Ветхого Завета. Она силилась различить во мраке его черты: лицо его изменялось, подобно отражению в воде; вот его руки в ее волосах, вот его пальцы проникают меж ее блузкой и юбкой, юбкой и комбинацией, потом легонько вверх по бедру; голос, дыхание переплетается, овевает щеки, уши, горло; пальцы по-кошачьи пробираются сквозь растительность на ее лобке; не успев опомниться, она накрывает ладонью его руку и говорит: давай по-настоящему.

И лежит, улыбаясь, довольная, точно все уже совершилось, он же спрашивает с тревогой: «Ты правда этого хочешь?» и – «а если у тебя от меня будет ребенок?». Первый раз всегда больно; уже вставляет, приподнял ее, держит, шепчет ей на ухо, она сжимает его голову. Не так-то просто лишить девицу невинности, сказал он. Она отпустила его, уронила руки, повернула голову набок, глаза открыты, одним взглядом охватила всю комнату: его ботинок с бумажником внутри на полу слева, там, куда повернута ее голова; справа в дальнем углу в окне полоска зари, посередине Эзра, он оседлал ее, обхватил коленями ее ребра, высокий, прямой, глядит далеко, далеко, скачет бескрайней степью, входит глубже и глубже, она думала, он пробьет ей череп насквозь, потом снова дыхание, наконец-то дышать удобно, наслаждение затопило, теплая жидкость течет по ее бедру, его член выскользнул, покоится на ее бедре, ездок и лошадь покатились, упали вместе – и оба заснули.

Она хотела иного. Они оба боролись со своими наклонностями и мечтами. Эзра хотел быть другим, она, пожалуй, хотела перестать мечтать, ждать, целомудренная; он врал, что хочет ее, все еще хотел того, от чего не мог отказаться; хотел верить себе и чтобы она верила, что он хочет ее; врал себе, чтобы заставить себя поверить. Она, молчаливая, по-прежнему ценившая правду превыше всего, точно последнюю монету на ладони – пусть даже эта монета ничего не стоит, – в мгновение ока выбросила ее и осталась с пустыми руками, так что Эзра смог.

Снова припомнились сцены из другой жизни, сейчас от них нет толку, думает она, прихлебывая чай. Она лежит в постели, молча смотрит в окно. Через два часа прозвенит будильник.

Обман бесконечен. Смеяться. Плакать. Ругаться. Дышать – вот самое большее, на что она способна. Ночь светлеет. Скоро рассвет. Начнется день. Сумерки, поначалу густые, прояснеют, станут совсем невесомыми; есть лишь чистый покров дня, город улиц и зданий, стены внутри и снаружи, все превратится в покров, и на него лягут строгие тени иных покровов.

* * *

Вряд ли все так чудовищно, легкомысленно и нелепо, как мнится Софи в Париже. Все, что она делает, несерьезно. Пусть даже она наконец разобрала вещи и обустроила комнату дочери – повесила занавески, купила дорогой диван, – несерьезно. Как и отношения со всеми мужчинами, с кем она встречается. Такова уж природа вещей; быть любовницей женатого мужчины, видеться с ним раз в неделю – несерьезно. Если бы ты в меня влюбилась, это была бы трагедия, твердит Ролан. Он дарит ей стрелиции, альбомы по искусству, выпущенные ограниченным тиражом (он руководитель издательства и может представить ее нужным людям); после они обычно лакомятся устрицами с тонким белым вином, он крупный мужчина, и у него такое лицо, когда он рассказывает о своем сынишке, ей это нравится, но что прикажете делать от вторника и до вторника? Лучше пусть несерьезно. Разве она не ошиблась, принимая свой брак всерьез? Но и быть la petite maîtresse[15]15
  Любовница (фр.).


[Закрыть] она тоже не создана, это ясно. Роль «другой женщины» удается ей не лучше, чем роль «единственной женщины»: это две стороны одной и той же скверной медали. Большинству мужчин нужен обман. Но откровенный ублюдок и извращенец вроде Гастона, без сомнения, освежает. Ему нужно, чтобы женщина была шлюхой, он достает из комода всякие штучки, он намерен тебя унижать, ни о любви, ни о взаимном удовольствии речь не идет, завязывается потасовка, и, как ни странно, упрямство влечет за собой наслаждение. Извращение? Терпеть Гастона – уже достижение, но, разумеется, несерьезное. Что до Алана, то он зануда, но необходим ей для оборота. Еще есть, кроме прочих бывших поклонников, Николас, он теперь живет в Риме с беременною женой и детьми-близнецами и воображает, будто все еще влюблен в Софи. Он хочет, чтобы она была его парижской любовницей, Софи эта мысль претит, но они так давно знакомы. Да и если она осядет в Париже навсегда, стать парижской любовницей Николаса, возможно, не так уж и плохо, хоть какое-то постоянство, вроде ежегодного Будапештского квартета или русского балета… Чтобы заполнить жизнь. Отвратительная идея. Что же до молодого человека из Нью-Йорка, вообще непонятно, почему Софи поддерживает эту странную переписку, разве что она и правда в плену судьбы или дичайшей глупости. Абсурд и досада, что его образ по-прежнему преследует ее, хотя ей нужно обустраиваться в Париже. Исключительно чтобы выжить, убеждает себя Софи; вернуть себя прежнюю в форме письма. Потому что из этого ничего не выйдет. Он слишком безумен и молод. Ей надо думать о детях. Не стоило обсуждать с ним будущее: просто смех. И когда они расставались, оба это понимали. Но теперь эти письма свидетельствуют о ее и его смирении и тоске, уже тот факт, что письма эти были написаны… Чертовщина какая-то: стоит ей только поверить, что между ними все кончено, она больше никогда не получит от него ни строчки, стоит ей только избавиться от его призрака, и в первый же день неизменно приходит письмо от Айвана. Конечно, она отвечает. У нее уходит неделя на то, чтобы составить его по частям, сверить воспоминания и всё, что он написал в предыдущих письмах, и отправить его обратно, сунуть в прорезь почтового ящика запечатанный конверт с маркой. Потом период мучений, отчаяния, исцеления. До его следующего письма, от одной лишь рукописной надписи на конверте человечек из китайской головоломки вновь разлетается, она снова в слезах горечи и блаженства, проклиная его, усаживается мастерить ритуальный предмет, чтобы выдать его за письмо.

Но и письма Айвану тоже не всерьез. Каждое вычерчено эллиптически меж двумя невозможными крайностями – мчаться к нему или забыть.

Ей следует быть практичной, разумной. Женщине нужны деньги и мужчина. Ей нужен мужчина, чтобы начать зарабатывать деньги. Мужчина, который управлял бы ее деньгами. А она обязана знать, как управлять мужчинами.

Вообще дела у нее идут довольно-таки неплохо. В Париже она всего третий месяц.

Вообще она довольно-таки шальная.

Но хотя бы по поводу книги она серьезно?

* * *

Джошуа вовсе не скотина безмозглая, и дочь ее вовсе не ледышка, как уверяет ее отец, – или, как Джошуа описывает сестру, она-де от природы ни к чему не приспособлена – почему в их семье так мало любви?

Джонатан отнюдь не дурак, как его брат утверждает и кричит ему в лицо, или поздно вечером, оставшись наедине с матерью, сообщает ей печально и задушевно, точь-в-точь как его отец: мне больно об этом говорить, но, по-моему, ЙоЙо просто глуп. Не называй его ЙоЙо, он всего лишь медлителен, тугодум, в школе учится хорошо… Если на то пошло, даже лучше тебя. Ну, Джошуа надменно поводит плечами (фирменный жест его отца), он начинал в прогрессивной школе[16]16
  Речь о системе т. н. прогрессивного образования, где в центре внимания – интересы ребенка, достижения науки и социальной реконструкции.


[Закрыть], а я вынужден был посещать – если бы ты не послала меня туда. Хватит уже, теперь вы все учитесь в одной школе, и тебе пора в душ. Разве что к полуночи, парирует он, прикоснувшись к водонагревателю, и то если не упадет давление газа. И действительно, горячей воды осталось на дне, выше вода ледяная. Софи продолжает гладить белье. Джошуа зудит о брате (но не о сестре – о ней в другой вечер): доверительно – жестами и намеками, ты понимаешь, о чем я. – Он толстый, предполагает Софи. И это тоже, но главное – он тюфяк, с этой своей улыбочкой, вечно им все помыкают. По-моему, он просто дурак. Софи знает, что Джонатан не дурак и не хлюпик. Просто он принимает решения молча – или хотя бы старается. Да и получится ли у него при таком старшем брате, помеси бомбы и Яго? Почему ты так злобно на меня смотришь, невинно интересуется Джошуа. Если бы ты беспокоилась о себе хотя бы вполовину от того, сколько ты беспокоишься о других… Иди спать, обрывает она. Помоешься утром. Горячий душ перед тем, как идти на улицу? Шведы всегда так делают. Значит, мы теперь шведы. И Джошуа, демонстрируя грязные пятки, залезает под одеяло. Он показал бы ей и сыпь на ягодицах, но она не дает: крепко обнимает и целует его на ночь. Спи сладко, милый. Спокойной ночи, мам, она отстраняется, он лукаво приоткрывает глаз, я вижу, когда ты злишься.