Текст книги "Развод"

Автор книги: Сьюзен Таубес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Всё пройдет, – ответила она. – Пойду приму душ.

– Держи. – Он укутал ее в большое белое полотенце, обнял. – Не решаюсь тебя отпустить. Обещай, что не исчезнешь.

Она плачет под душем, она никогда еще так не обнажалась. Неужели она и правда собиралась сказать ему в аэропорту? Сказать что? Что она не та женщина, которая писала из Парижа? Что она умерла? Сошла с ума? Просто она хотела бы приехать в лучшей форме. Но стоит ей вспомнить былые свои ипостаси – какой она была до Эзры, с Эзрой, даже недавно, в Париже, – и она ужасается собственной фальши и иллюзорности, множеству глупых затей; правда в том, что она никогда еще не была настолько собой, как сейчас, завернувшись полотенце Айвана. Но до чего же страшно так обнажиться, отказаться от всякой индивидуальности, от старых покровов, плащей – пусть даже неношеных, – сожженных подчистую. Подобную наготу, понимает Софи, уже не прикрыть одеждой.

– Мне приснилось, будто ты лишил меня невинности, – произносит она, улыбаясь во сне.

– И что ты теперь будешь делать? – интересуется он. – Ты уже решила, как поступишь с Эзрой и детьми? Может, я и не тот человек, с кем ты готова это обсуждать… – вопрошает его голос в темноте.

На улице темно, идет снег; обнаженные под одеялом, январь другого года…

Софи лежит, не шевелясь, и размышляет о том, как, в общем-то, странно видеть его вне нее, смотреть, как он ходит по комнате, ее любовник – и все-таки незнакомец, который ей приснился; странно, приятно, нелепо, мило и беззаконно проснуться утром определенного дня под уличный гул, смотреть на баки с водой и сажу на подоконнике, и его голова на соседней подушке.

Но последние их часы не подлежат описанию – ощущение тяжести его тела, опустившегося на матрас, тот неуместно кренится, когда Айван в последний раз садится подле нее. Свежесть зимы в рукаве его пальто, снег, свежеочищенные апельсины, быть может, последнее ее ощущение. Аромат специй из другого мира в его рукаве, его прохладная ладонь на ее горле.

Он пожимает плечами, поднимается, курит.

– Было. – Он стоит в темноте у окна. – Было, что было.

– Что было? – хочет она спросить, но едва может шептать.

Он садится на подоконник, курит, наблюдает рассвет.

– Продолжай. – Лицо его темное в ослепительном свете. – Ты рассказывала мне свой сон.

– Я же тебе говорила. Я сидела в кресле самолета, пристегнувшись ремнем. И мне показалось, что двигатели заглохли. Потом вдруг падение, бесконечное, как кадр из фильма, такое чувство бывает, когда принимаешь снотворное – все замирает, правда замирает, а огни горят.

– Это к добру. Смерть всего лишь… – Голос его осекается.

– Что? Смерть – всего лишь дурной наркотрип? Ты это хочешь сказать? Последняя часть сна очень смешная. Место действия поменялось, все очень ясно. Дело было на площади в Праге: женщины выбивали ковры, висящие на оградах, император отправил слугу дать евреям фамилии, все пели, как в оперетте: я поняла, что дело и правда происходит на сцене. Пыль от ковров заполнила площадь, женщины всё пели страстными сопрано. Я услышала, как глашатай выкликает фамилию «Штаубман», и сразу поняла: это я.

– Ты спишь? – спрашивает он.

Она решает, что не издала ни звука. Он сидит на краю кровати. Он только что вошел, его прохладная ладонь на ее обнаженном плече, зимняя свежесть в его рукаве.

– Почему все такое странное? – спрашивает она. – Почему?

– Потому что ты умерла, – отвечает он просто, тихий голос его утешает. – Умерла, любимая. – Вдруг он энергично встает, проходит к письменному столу. – Спи, Софи, – произносит он, голос его далеко, и пишет: «Занимается день».

* * *

ЭТО МЕСТО, должно быть, морг. Да, вот почему Эзра сидит в полицейском пледе поверх зимнего пальто. Это Эзра, плачущее лицо, я узнаю его по тому, как он сморкается и шмыгает носом. Бормочет негромко: «Na ja. So ist es»[33]33
  Зд.: Да уж. Вот оно как (нем.).


[Закрыть]. Холодно, как в ту ночь, когда он сидел со мной в больнице после выкидыша и в палате не выключался кондиционер. Самая дорогая отдельная палата в больнице, мы только что поженились, в ту ночь только она оказалась свободна. Эзра сморкается в платок размером с полотенце, из старых запасов его отца, на полу у его ног стоит потрепанный, старый портфель. Некоторые вещи не теряются никогда.

– Na ja, – повторяет он и добавляет обреченно: – Ессе homo[34]34
  Вот человек (лат.). Слова Понтия Пилата о Христе после бичевания.


[Закрыть].

«Mulier»[35]35
  Женщина (лат.).


[Закрыть], – хочу поправить я. Но Эзра имеет в виду себя.

– Na ja, – заводит он снова с совершенно заложенным носом. – Теперь она jenseits[36]36
  Тот свет, загробный мир (нем.).


[Закрыть]. Она попала туда раньше всех нас.

Под пледом ютятся двое. Учитель и ученик. Разумеется, Эзра просто не мог явиться без сопровождения. С ним всегда должны быть минимум трое. Страшно остаться со мною наедине, хоть живой, хоть мертвой.

С ним Николас; он отпустил бороду. Вспыхнувшая спичка освещает зловещее, козлиное лицо Иисуса, которого только что сняли с креста. Николас хмыкает, кашляет. Эзра демонстрирует ему подарок, который купил мне на пятнадцатую годовщину свадьбы. Вечные наручные часы. С автоподзаводом. Показывают число и месяц. Пять сотен марок отдал, сообщает Эзра. Они ей уже не понадобятся. Jenseits.

Его набитый портфель раскрывается. Я вижу названия старых журналов: «Ацефал», «Эмпедокл», «Химера», «Исход», «Второе пришествие». Эзра захватил с собой материалы для доклада о женщине-мессии у Огюста Конта. Послезавтра эту статью надо подать на конференцию в Амстердаме. Эзра напишет статью сегодня вечером. Темно. Они чиркают спичками.

– Я понимаю, почему здесь холодно, но почему темно? – досадует Эзра, и они оставляют попытки зажечь спичку.

Николас декламирует на древнегреческом. «Помнишь?» – спрашивает с тоской. Гадает, в свой ли час я скончалась. Вновь цитирует речь Ипполита из «Федры»[37]37
  Трагедия Еврипида называется «Ипполит».


[Закрыть] Еврипида. Ради меня? Он же знает, что Эзра не поймет. Эти строки Николас читал мне, когда мы впервые остались наедине.

– Упустила свой истинный миг. Свой кайрос[38]38
  Благоприятный момент (др. – греч.).


[Закрыть], – напыщенно резюмирует он.

Эзра ритмично пыхает трубкой, рассуждает вслух.

– Не стала бы мне мешать, если бы я действительно решил разлучить то, что… Если бы я мог помыслить о том, чтобы…

Он должен был приехать в Париж через неделю подписать документы о разводе. Как все удобно для него сложилось.

– Божий промысел, – говорит Эзра. – Перед Богом мы вечно женаты. Другой женщины у меня быть не может.

– Она любила тебя, – задумчиво бормочет Николас.

– Она любила тебя, – многозначительно вторит ему Эзра.

Пять лет назад, в ту зиму, когда я была в Нью-Йорке и Николас написал мне из Палермо, я полагала, что влюблена в него.

– Она умерла, – с чувством продолжает Эзра, – и мы можем говорить начистоту. Ты знал ее, Николас. Так скажи мне, что ты думаешь – как видишь женщину, на которой я женился. Ты ведь знал ее – то есть познал в библейском смысле. Мне все известно.

– Она тебе рассказала?

– Прислала открытку из Дельф. «Провела воскресенье с Николасом в Дельфах. Боги спустились с небес». А я знаю, что имеет в виду моя жена, когда говорит: «Боги спустились с небес».

Я имела в виду богов. Неисправимая иудейская чувственность. Никогда не понять.

– И что ты сделал? – строго спрашивает Николас и поджимает губы. – Что ты сделал?

Боится, что Эзра меня побил? Он ужасно расстроился, когда я отшлепала Джошуа. Мальчики такие ранимые. Вспомни хоть бедного Кафку, сказал он.

– Послал ей открытку из Шартрского собора: «Женщина, пойманная на прелюбодеянии».

Послал ее из Гейдельберга. Купил целую стопку таких открыток, когда мы во время свадебного путешествия проезжали через Гейдельберг.

– Я прощаю тебя, – великодушно говорит он Николасу.

Николас хмурится, с потаенной яростью тушит сигарету.

Надо было побить меня, но он этого не сделал. Его он любит. А я была всего лишь промежуточным звеном в романе учителя и ученика. Возвеличенная ради них. Дивное ощущение – служить им символическим предметом. Ублюдки. Вот бы эти бренные останки сгнили прямо на них. Вот бы накрыть, удушить их моим трупом.

– И как тебе жизнь в Гейдельберге? – спрашивает Николас.

В Лиме недавно создали новую кафедру компаративного мистицизма. Старина Вельзевул перебрался в Токио, слыхал? Наверное, Токио – место что надо. Всего на два года. Возвращается в Иерусалим. Они болтают всю ночь. Я всё это уже слышала. Мнение Икс о рецензии Игрека на книгу Зета, посвященную. Точно на нескончаемом седере.

Эзра сетует на собачью жизнь в одиночестве. В Гейдельберге есть Ирмеле, в Париже Беттина, женщина исключительная, но стареет, еще и астма у нее. Вещи ему стирает фрау Икс во Франкфурте, замечательная женщина, защитила диссертацию по истории Древнего Рима. Милая девочка в Лондоне, всего восемнадцать, во вкусе Ренуара, бегло говорит на латыни. Но в конечном счете он все равно одинок.

Он дремлет на плече Николаса. Просыпается от приступа диареи. Николас держит горшок. Она умерла, стонет он. Кто обо мне позаботится?

– Ты заметил, – спрашивает Николас, – сколько тел привезли с полуночи до рассвета?

Доставляют очередную партию. Николас спрашивает, всегда ли так.

– Ah oui, Monsieur, – оживленно шепчет ночной сторож, зардевшись от гордости. – C’est la fête[39]39
  Да, месье. Вечеринка в разгаре (фр.).


[Закрыть].

Инспектор прибывает к полудню. Эзра рвет и мечет. По еврейским законам похороны надо устроить не позже четверга. Даже учитывая смягчающие обстоятельства. Есть кое-какие сложности. По городским правилам хоронить нужно в VIII округе; он показывает на карте кладбище. Или же Эзра может подать в Préfecture[40]40
  Префектура (фр.).


[Закрыть] заявление с просьбой разрешить вывоз тела; открыто с восьми до шести. На то, чтобы получить разрешение от таможни, уйдет еще день. Авиаперевозка встанет дорого. Он пытается уговорить секретаря датировать задним числом свидетельство о смерти. Возмущается французской бюрократией, средневековыми законами. По еврейским канонам он должен похоронить жену в течение сорока восьми часов. К чему эта комедия? Ему нужно тело – тело его жены, матери его детей; перечисляет моих предков до седьмого колена, распинается о воскресении и Страшном суде.

Я и сама дивлюсь, к чему эта комедия. С телом вечно всякие трудности. Вот бы взять и просто исчезнуть. Улетучиться целиком – с одеждою, обувью, перчатками, сумочкой и прочим. Так все это нескладно, то, как Бог…

Николас вернулся от гробовщика. Обещали доставить к шести. Страшит предстоящий путь. Французские железнодорожники устроили «медленную» забастовку. Николас предлагает кремацию. Пытается убедить Эзру, что огонь – моя стихия.

– Все знаки указывают, – шутовски пожимая плечами, с улыбкой твердит Николас, – боги против того, чтобы ее предали земле. Земля – не ее стихия. Перевозка гроба самолетом обойдется в две тысячи франков. Старых франков или новых? Эзра задумался. Друг Николаса завтра едет на машине в Неаполь. Можно в складчину… Тайком провезти гроб через итальянскую границу – пустячное дело. И потом развеять прах над Эгейским морем. Эзра убегает сделать междугородный звонок, пока работает почта. Николас изучает расписание кораблей, отплывающих из Неаполя. «Гримани» заходит в Палермо, Пирей, на Кипр, но отправляется слишком поздно, в субботу. Из Неаполя на Капри три раза в неделю ходит паром, утром в четверг – на Стромболи.

Всегда хотела увидеть вулкан.

* * *

РАВВИН СОГЛАСИЛСЯ. Похоже, меня все-таки похоронят по еврейским обычаям. Семейство Эзры устроит прием в квартире его сестры в Вене.

Все серебро в доме Ренаты – подносы, чаши, бокалы, тарелки, подсвечники – сияет празднично, как на Песах, только большой стол отодвинули к стене, чтобы освободить место для гроба, вынесли стулья и завесили зеркала. В коридоре у детской слышен веселый гомон: дети обступили маленькую толстушку с длинными рыжими волосами. Наверняка это мать Эзры раздает детям шоколад – но я думала, бедняжка умерла; помню, как мы по дороге в Париж посетили открытие ее надгробного камня, стоял прелестный летний день, и как-то не верилось в происходящее. Ее самодовольное кошачье лицо – глазки-щелочки – сияет, ну конечно, это она, с шоколадными конфетами на ладони, цокает языком, будто сзывает цыплят. Старая добрая Сози – одной рукой раздает сласти, другую запустила в волосы на затылке, поправляет шпильки – никак не хотят держаться – или нащупывает пуговичную петлю, или хватает за руку проходящего мимо, чтобы сделать комплимент. Отец Эзры, с щеголеватой раввинской бородкой, гордо выпятив брюхо, пытается незаметно стряхнуть белые крапинки с ее субботнего платья – крошки пудры, пушинки, перышки из матраса. Сози, как обычно, забыла застегнуть молнию сзади на платье, но лучшая история – о том, как на Песах она торопилась одеться (как всегда, опаздывала, гости уже собирались), вышла нарядная, в бриллиантовых серьгах и в красном платье, но забыла снять ночную рубашку. Я рада, что для нее все сложилось вот так. Не смогла бы бросить Эзру. Пришлось бы остаться с ним ради его матери. Она вверила мне сына. Помню, когда врач в родильной палате сказал мне: «Держитесь, Софи, у вас будет прелестный мальчик – правда, нужно подождать, он идет вперед ягодицами, и это займет еще часа три, – но мы точно знаем, что это мальчик». Когда я наконец услышала – я так кричала, врач повторял «мальчик», – когда я услышала «мальчик», я подумала, что мать Эзры будет очень счастлива – если, конечно, это правда, потому что мне не верилось. А потом, когда я пришла в себя, Эзра – взволнованный, чопорный, удивленный – сообщил мне, борясь с собой (благоговение наконец одолело его цинизм), вот тогда я уже поняла, что это правда… И первым делом подумала: «Мать Эзры будет счастлива». Эзра, я сама, неважно; мой отец с его «мальчик – большая проблема» – одна всеведущая фрейдистская бровь опущена, вторая вздернута, двусмысленная улыбка. Неважно, Эзра, отец, я, акушерка, что показывает мне новорожденного с личиком эскимоса. Я слышала, как он кричал, когда ему пытались выпрямить ножки, чтобы записать в больничную карту его рост. Я думала лишь о том, как будет счастлива Сози, когда получит телеграмму. Наверное, я тогда единственный раз не думала о себе. Попаду ли я в рай? Никогда не понимала эту систему, рай-ад – разве что для разнообразия языка. Сози вносит большое блюдо, над ним поднимается пар – явно не заливная рыба. Интересно, знает ли Сози, что я умерла. Не обращает внимания на гроб, может быть, не расслышала, как Эзра сказал мне перед свадьбой: очень хороший человек и слышит только хорошее, скажи ей, что гостьи раскритиковали ее платье, и она ответит с улыбкой – я рада, что им понравилась моя шляпка; если ее муж пожалуется, что мясо как подошва, она ответит – я так и знала, что тебе понравится мой шпинат…

Она благословляет снимки. Фотографии в серебряных рамках, их мы с Эзрой послали ей после помолвки. Свадьба в Нью-Йорке, объясняет всем Сози, как раз сейчас, из-за разницы во времени. Чокнутая маленькая полька. Всем, что есть в Эзре хорошего, он обязан Сози. Хвастается как простолюдинка, показывает всем фотографии: это моя невестка, красивая, как кинозвезда, ее отец профессор – психоаналитик, внушительно добавляет Сози, покосившись на мужа, тот отворачивается, уязвленно поджимает губы, боится, что жена проболтается, но большего бедная Сози не сказала ни разу; смутить герра раввина неправильным словом, платье в пушинках, по небрежности подать мясо на milchig[41]41
  Молочный (нем.). Законы кашрута требуют разделять молочное и мясное, в т. ч. и посуду для них.


[Закрыть] блюде. Отец невесты – сын незабвенного главного раввина… Напыщенно объясняет ее муж, пока Сози рукавом платья полирует стекло на снимке.

Как раз пришел Николас, грудь в гипсе, извиняется за опоздание; сломал ребро, катаясь на лыжах в Санкт-Морице.

– Гойим нахес[42]42
  Гойское (т. е. нееврейское) счастье (идиш).


[Закрыть], – смеется Николас.

С каждым днем в нем все больше еврейского. Отвел глаза даже Эзре, когда на первом курсе пришел на семинар по Гегелю. Собирался жениться на девушке из богатой сефардской семьи. Эзра изумился, узнав, что лучший его ученик – чистокровный поляк-католик (сын фармацевта из маленького городка в Новой Англии; меня сбил с пути истинного учитель по фортепиано, марксист, объяснил Николас, по-семитски цинично пожав плечами). Эзра решил, что ошибка его – не ошибка. Утверждал, что способен учуять еврея, разработал межрасовую теорию. Но свадьбы тем не менее не случилось.

– Наконец-то! – Эзра его обнимает. – Я ждал тебя.

– Ты беспокоился из-за документов?

– Все улажено, – уверяет его Эзра. – Да, можешь курить.

Николас склоняется над гробом, таращится, будто силится разглядеть на дне колодца потерянный предмет. В чем дело? Как бы у него не вывалились глаза. Губы беззвучно шевелятся. Поцеловать меня? Что ж, давай. Поцелуй меня в лоб, как в те годы, когда спал на диване в гостиной и называл меня сестрой. Помню, как длинная рубашка закрывала твои волосатые бедра. Брат, которого следует причислять к благословениям судьбы. В третий раз, когда ты пришел к нам вечером, Эзры не было дома. «Ты пришел к учителю или к его жене?» – спросила я, ты шагнул ко мне, я взяла тебя за руки. Дело было в Нью-Хейвене в 1954-м, но могло случиться и в еврейском квартале в Польше в семнадцатом веке – странный танец, точно в замедленной съемке, соприкасаются только пальцы, – это случилось в книге: ты поднял мои руки, словно в менуэте; ты поцеловал меня в лоб и улыбнулся. «Спокойной ночи, сестра», – сказал ты и отпустил меня. Я ушла к себе в комнату.

Ты был добр. Читал мне Гёльдерлина и древних греков. Когда годы спустя ты поцеловал меня на траве, это была уже другая книга: мои глаза были закрыты. Твоя рука скользнула мне под пальто, по голому боку, ты взял меня за грудь, ты сказал: «Wurm»[43]43
  Червь; также змий, дракон (нем.).


[Закрыть]. Почему? Я изумилась. Женская плоть напомнила о расплате за грехи? Или ты имел в виду что-то хорошее? Потому что мы лежали на сырой и рыхлой апрельской земле, мокрой, холодной, прошлогодняя сухая трава, новая только начиналась. Помню тропинку к реке, усыпанную серым и черным углем, и как мы в рапиде опустились на землю. Ты глазел на меня (как глазеешь сейчас), я лежала на земле, мне казалось, лицо мое нарисовано, от земли исходила сырость, я чувствовала спиной. Небо над кампусом бледно-голубое, в белых облаках, я смотрю на него сквозь ветки ив – все это словно выскочило из «Пробуждения весны» Ведекинда[44]44
  Франк Ведекинд (1864–1918) – немецкий прозаик, поэт, драматург.


[Закрыть]. «Wurm», – сказал ты. «Почему?» – спросила я, но ты только повторил: «Wurm». Я не знала, что это – оскорбление или лесть? Ты имел в виду смерть? Ты поэтому на меня таращишься? Лучше бы что-нибудь произнес. Мое имя. Что угодно. Цитату. Однажды, когда мы сидели на другом клочке травы и я спросила тебя, о чем ты думаешь, ты ответил: «Я думаю о том, что мне избыточно посчастливилось, у меня есть два мира, тогда как мне вполне хватило бы и одного». Пожалуй, ничего лучше ты не сказал.

– Как же глупо! – восклицает он раздраженно и отворачивается от гроба.

Гости выстроились вдоль стены, медленно окружили гроб. Останавливаются полюбоваться выставленными напоказ свадебными фотографиями в дорогих рамках. Подарки снова сложили на стол: наборы серебряных солонок, сахарниц, пепельниц. Парные подсвечники разных размеров. Хрустальные вазы, десертные тарелки. Стопки скатертей, атлас и дамаст, до сих пор как новые. Коробки еще в обертке, множество лент под столом.

В дверях стоит Джонатан. Детям запретили выходить из детской, но он видит, что Тоби с Джошуа играют в прятки средь леса ног. Джонатан входит в комнату, спрашивает: «Гроб уже открыли?» Бабка ловит его за руку, прижимает к своему выпирающему животу.

Гости один за другим приближаются к гробу.

– …дело рук известных специалистов. Новейшие американские методики, – хвастается Рената, гости восхищенно переговариваются вполголоса. – Солнечные очки – haute mode[45]45
  Высокая мода (фр.).


[Закрыть].

Бабка кладет руку на лоб ребенку, легонько подталкивает его вперед. Он делает шаг, но она тут же тянет его назад.

– Это не она, – говорит ребенок, – не ее лицо.

На него шикают. Мое лицо восстанавливал лучший бальзамировщик в городе. За целое утро шестьдесят пальцев произвели полдюжины разных лиц – на каждого члена семьи не угодишь. В конце концов выбор остался за Эзрой. Она выглядит в точности как на свадебной фотографии, замечают гости.

Скорбящий муж радостно принимает соболезнования и, откровенно сияя, на волнах сочувствия скользит сквозь толпу. Прячет ухмылку за большим носовым платком. Из всех концов комнаты бросает победные и любовные взгляды на гроб, энергично сморкается. Такая утрата, да вдобавок еще и простуда! Из-за толстого слоя талька, скрывающего щетину[46]46
  По еврейским обычаям в течение 30 дней после похорон близкого (т. н. шлошим) мужчинам нельзя стричься и бриться.


[Закрыть], губы его кажутся неестественно розовыми и пухлыми. Он обожает важные события – свадьба, похороны, обрезание, вступление в должность, предвыборный митинг, какая разница, лишь бы событие. Бедному Эзре всегда не хватало торжеств. Если бы не тот факт, что он родился евреем, признавался мне грустно Эзра, он стал бы папой римским. И когда судьба избавила его от сомнительного положения разведенного мужа, у него отлегло от сердца. Замечательно быть вдовцом. Он простил и меня, и себя. Бог простил нас всех. Я снова женщина его мечты, невеста его юности.

– Она была прекрасная женщина, – важно заявляет Эзра.

Я мертва. Можно расслабиться и отпраздновать.

У Ренаты тоже отлегло от сердца. Трудно было меня любить. Необходимость любить меня так утомляла бедняжку, что у нее раскалывалась голова. Она завидовала мне из-за детей. Теперь она заполучила их.

Прибывают новые гости. В дверях суета. Скрипучий голос перекрывает общий гомон: кажется, это отец, он говорит громче всех, венгерский его акцент заметнее обычного. Он всё спрашивает, во что это обошлось – перевозка, раввин, бальзамировщик, общая сумма, он выпишет чек, – так громко, что даже неловко. Эзра его успокаивает, отец бормочет: религиозный атавизм, возвращение к первобытной орде[47]47
  Фрейд называл «первобытной ордой» первоначальную структуру человеческого общества.


[Закрыть]. А вот и дядя Йошке, футболист из Будапешта. Они что, все приехали? Тети, двоюродные братья и сестры из Австралии, Канады и Парагвая? Входит моя мать, окутанная хрустальным коконом. Нет, это лишь отражение. Сквознячок приподнял край завесы на зеркале. Рената уже ее поправила.

– Я взглянул, – говорит ребенок. – Теперь я умру? Ты ничего не видел, успокаивает его бабка.

Льет дождь. Гости выказывают всё большее нетерпение. «Чего мы ждем?» – спрашивает кто-то.

Я слышу, как мой отец бормочет на иврите.

Эзра шутит, чтобы его ободрить.

– По крайней мере, на своих похоронах она ведет себя честь по чести. Бековет[48]48
  Чинно, пристойно, прилично (ивр.).


[Закрыть]. – Они отошли от гроба. Эзра правой рукой приобнял моего отца за плечи и увлеченно вещает, невзирая на шум и сумятицу. Смерть – последнее испытание. – …в конце концов приложилась к народу своему[49]49
  Быт. 25: 17 и пр.


[Закрыть]. Праправнучка реба Шмуэля из Нитры, между прочим… Стыдно сказать, как вы жили. Родители, она. Фрейд. Гомер. Джойс. Kultur. «Циклон-Б». Аушвиц. Святая земля. – Он поднимает руку, грозит пальцем. – Всякое дело Бог приведет на суд[50]50
  Еккл. 12:14.


[Закрыть]! – Палец достигает гигантских размеров. Комната гангренозно чернеет.

Суд? Пока не время.

Нет, это было всего лишь предостережение. Распахнулось окно. Все в порядке. Эзра категорически отрицает слухи, что коллегия ортодоксальных раввинов якобы должна была судить меня за колдовство. Бабка кричит, Рената ее успокаивает. Внезапный порыв ветра приподнял завесу на зеркале, и я увидела, как мою дочь и внучек швыряют в огонь, причитает бабка. Всегда такие вот маленькие переживания. Рената запирает окна на шпингалеты. Только ваза перевернулась. Прибыли гробоносцы. Рената пытается собрать осколки. Но не получается из-за множества шаркающих ног: гости уходят. Детям велено ждать в соседней комнате.

Над гробом склоняется человек, лицо его очень знакомо. Кто-то из гробоносцев? Он бросает на гроб бессмысленный взгляд и поднимает голову. Гроб накрывают крышкой.

Ребенок прижимается лицом к запотевшему окну – по стеклу бегут капли, – вглядывается в вышедших на улицу гробоносцев и огорчается, не увидев ни катафалка, ни лошадей в плюмажах. Дети смотрят, как гробоносцы заталкивают ящик с трупом в большой черный лимузин. Машина плавно отъезжает и скрывается из виду.

Наконец-то мы под открытым небом. Группка людей, накрывшись зонтами, слушает монотонный голос раввина, дождь взбивает землю вокруг свежевырытой могилы в желтую пену.

В какой-то момент, перед тем, как опускать гроб в землю, раввину нужно будет обернуться лицом к собравшимся и спросить, не желает ли кто из них высказать возражение.

Гроб зависает в воздухе.

* * *

НЕБО ЯРКО-СИНЕЕ, без единого облачка. Его полосуют туго натянутые тросы мачтовых кранов, вдали силуэты судов, необычные, будто вычерчены в перспективе. Треуголка Наполеона. В небе висит корова. Это было во время нашего свадебного путешествия, мы дожидались посадки на греческий пароход. Пока Эзра писал открытки, я весь день наблюдала за погрузкой. На грузовое судно поднимали скот. Я видела, как корову обвязали ремнями, ноги ее оторвались от земли. Стрела подъемного крана качнулась над водой, и корова осталась там, повисла в воздухе, неподвижная, безучастная, точно душа просто покинула ее.

Любимый, я зависла в небе. Мир бессрочно остановился. Моя голова во многих милях от паха – не может быть, это не Амстердам. Как мне теперь тебя найти? Конференция не оправдала моих ожиданий – «Конференция по наркотикам и экстрасенсорному восприятию», – написано на бегущей строке. Реклама?

Зал, угнетающе монументальный. Имитация чего? Кто-то сказал, имитация. Египет. Рим, сам по себе имитация. Железнодорожная станция: смерть. Когда никуда не движешься. Не уезжаешь, не приезжаешь. Сутолока. Это кассы? Я слышу, как говорит Спиноза. Разумеется, по-латыни, ради меня перевели на американский. Подумать только, какой уровень обслуживания в этом столетии. Одновременный перевод на пятьсот семьдесят девять языков. У меня это вызывает благоговейный трепет.

Здесь толпа, как в Préfecture de police. Столько голов – и одна из них моя? Неужели это действительно Страшный суд – не новейшая франко-итальянская постановка[51]51
  Речь о фильме режиссера Витторио де Сики «Страшный суд» (1961).


[Закрыть], – настоящий, без репетиций, как угодно, обречен превратиться в бедлам. Меня на такое не купишь, несмотря на обилие бородачей и египетский антураж. Даже если выяснится, что это правда, – нет, я отказываюсь в это верить. Если появится Бог, я сделаю вид, что это актер. Люди всё прибывают. Мы должны ждать. Еще люди? Мало вам толчеи?

Мы приехали. Люди делятся слухами. Какие-то монахи в белом молча творят молитвы. Я не слышала объявления. Это то самое место. Америка. Мир иной. Не верится, что мы действительно приехали. Не вижу статую Свободы. Эмпайр-стейт-билдинг. Это Америка? Должно быть, зал ожидания.

Сидящие на полу цыгане играют в карты. Людей группируют по национальностям, не по алфавиту. Меня, как ребенка, одели в высокие ботинки на шнуровке и тирольское пальто с пелериной. Все заполняют анкеты. Я ничего не помню. Ни девичьей фамилии матери. Ни даты и места рождения отца. Ни бывшего места жительства. Ни названия судна. Хорошо еще, я захватила с собою книги, чтобы почитать. Сотрудник иммиграционной службы до сих пор изучает мои документы.

– …почему вы не были в Аушвице? – повторяет он, понять трудно: крысы сожрали половину его лица и частично голосовые связки; разумеется, для него это больная тема. Я замечаю на его рукаве желтую звезду. Ситуация щекотливая. Мне, конечно, вовсе не хочется, чтобы он инспектировал привезенные мною книги. Люди из моей группы подсказывают мне шепотом различные ответы, пытаются мне помочь. Женский голос настаивает: «Поцелуйте ему ногу». Таможенник деликатно вытягивает ногу в восточной тапке с загнутым носом. Я боюсь, что тапка упадет с его ноги. Целуй ему могу, шипит мне на ухо женщина, это всего лишь соя. Я стараюсь не дышать носом. Готова ко всему. Черви.

Мне говорят, что подают мацу и заливную рыбу. Где? Еще готовят. Только и разговоров что о пире Мессии. Жареный Левиафан[52]52
  В Талмуде сказано, что ангел Габриэль убьет Левиафана и плоть его подадут на пир праведникам после прихода Машиаха, а из кожи сделают шатер, где будет проходить пир.


[Закрыть]. Вечная болтовня. Как им не стыдно? Рядом с нами доминиканцы и группа ирландских иммигрантов. Я вижу старичка – в Иерусалиме такие развозят на ослах керосин на продажу, – он предлагает какую-то снедь на бумажной тарелке. А где его осел? Похоже на объедки. Или все же закуски? Предлагает так церемонно, что я не могу отказаться. На вкус как…

…наркотик, я так и знала. Ненавижу такой вот кайф. Пытаюсь слушать Спинозу на безумных американских горках. Это экскурсия с гидом. Гиды вещают на разных языках: «.. а теперь мы подъезжаем к самому дальнему краю… место, о котором упоминают многие авторы… падение в прошлое…» Пропустила ссылку на классику. И если честно, ощущение – как в детстве, когда я, сидя на круглом очке нужника, вдруг почувствовала, что проваливаюсь в него…

Уповаю на чудеса техники, что это письмо как-нибудь достигнет тебя… Ловушка, как я и подозревала. Голова моя на столе (ноги мои пристегнули ремнями к какой-то импровизированной гинекологической конструкции). Меня должны подвергнуть судебному разбирательству – не всерьез, но как же противно, такая все это глупость, очередная задержка, да и боюсь не сдержаться, вспылить (нельзя терять головы) – жаль, что здесь нет тебя, чтобы мне посоветовать, – как всегда, замешательство и интрига. Обвинения – я уже и забыла, сколько именно, – от разных людей. Особенно интересно, что состряпала защита (это затея Эзры, не пойму, сумасшедший он, глупый или дьявольски хитрый) в смысле заявления о моей невменяемости. Мне объясняли, что в моем положении это стандартная процедура и беспокоиться не о чем – говорили что-то об экстерриториальных правах. Не понимаю. Ну и ладно, буду всё отрицать, чем более рьяно я всё отрицаю, тем убедительней, – по закону я неподсудна, вот в чем дело, потеряла голову, вот она, в доказательство, на столе. Нечего и пытаться их убедить, что моя голова, пусть даже она далеко отсюда, по-прежнему соединена с моей промежностью… всё гадаю, как лучше поступить, чтобы меня оправдали: сказать правду или что-нибудь сочинить. И то, и другое трудно. У меня дурное предчувствие – всё, что я скажу, обратят против меня, даже молчание, всё, и когда я попытаюсь заговорить – выверенные формулировки (целые абзацы как у Спинозы, определения и аксиомы) превратятся в стоны и хрипы. Страшнее всего, что, быть может, мною манипулируют, галлюциногенные вещества, нет ничего коварней (ни эфир, ни гипноз и т. п. на меня не подействовали), или просто хирург лезет резиновыми перчатками и инструментами мне в задницу и в пизду, тогда понятно, откуда крики, кровь, стоны, но сознание ясное, как видишь, пишу тебе. Нельзя поддаваться страху, что мною манипулируют, нельзя верить ни капли, единственный шанс, единственная надежда, разумная, как пари Паскаля[53]53
  Предложенный французским математиком и философом Блезом Паскалем (1623–1662) аргумент для демонстрации рациональности религиозной веры.


[Закрыть], ты понимаешь – не знаю, сколько у меня времени на подготовку, еще идут предварительные мероприятия: проверяют свидетелей, опрашивают присяжных – тебе бы понравились некоторые из этих персонажей, старые восточноевропейские типажи. Вообще все очень неформально, в судьи позвали моего отца. Прилетел несколько часов назад, первым делом, не успев снять шляпу, произнес свою ритуальную речь, хочет, чтобы все в суде услышали в присутствии его дочери клятву в беспристрастности, затем какую-то байку о том, как Соломону удалось избежать личного обсуждения, потом, сделав мину «я знал, что этим кончится», рассказывает, как разместился, как кормят в гостинице, спрашивает, куда я девала чемодан, шубу, где остановилась, есть ли в моем номере телевизор и телефон; как-то отовралась, но ужасно перепугалась. По-моему, он всерьез намерен упрятать меня в «веселый дом», как говорят в Нью-Йорке, он все время твердит, какую замечательную психушку там строят, с отдельными ванными и туалетами, ковровым покрытием во всю комнату (есть семейные номера люкс, экспериментальная школа), даже концертный зал, который переоборудуют под каток (выступают рок-группы, Будапештский струнный квартет), и весь большой центр посвящен ему – зачем он говорит мне об этом? – действительно в это верит, вот что смущает; они все сумасшедшие и все уверены, что поступают правильно. Эзра заявляет, что у них мои записные книжки, дневник, письма, может, блефует; иногда кажется, он придумал весь этот суд, чтобы удержать меня в кулаке; даже отца заставил в этом участвовать. Уповаю только на то, что государственный прокурор все же будет в своем уме.