Текст книги "Развод"

Автор книги: Сьюзен Таубес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Два

ЗА НЕСКОЛЬКО ЛЕТ до Первой мировой войны сын главного раввина Будапешта, внук великого рабби Шимона из Нитры выбрал себе в невесты женщину сомнительного происхождения и дарований. Роза Риппер, дочь пивовара (в студенческих кругах ее именовали будапештской Розой Люксембург), агитировала за коммунистов, получила дипломы по математике и медицине, училась у Фрейда и вдобавок слыла красавицей. Рудольф Ландсманн познакомился с Розой в клубе, где собирался кружок «Галилей»[67]67
  Кружок «Галилей» (Galilei Kör) – атеистическо-материалистическая студенческая организация, действовавшая в Будапеште с 1908 по 1919 год; в нее входили четыре группы, державшиеся разных политических взглядов: радикальные либералы (называли себя «радикальными демократами»), марксисты («революционные социалисты»), анархо-синдикалисты и социалисты (социал-демократы).


[Закрыть]: там бывали студенты, социалисты, интеллектуалы, художники-авангардисты; и Роза, и Рудольф ходили туда регулярно. О предках и жизни пивовара и его жены почти ничего не известно. Вроде как евреи, но к общине не принадлежали, их предки давным-давно ассимилировались, вступали в браки с иноплеменниками, имели родственников в Одессе и Константинополе – чем не подтверждение хазарской теории. В глазах семейства Ландсманнов Рипперы были сбродом. В 1912 году Рудольф присоединился к психоаналитическому движению. В медицинской школе, где он изучал гистологию мозга, теорию Фрейда шутя называли «методом, с помощью которого взрослые мужчины говорят с несовершеннолетними девушками о всяких скабрезностях».

Примерно в эту же пору некий трансильванский граф, чья родословная уходила корнями в эпоху венгерского завоевания, тщетно искал благосклонности Камиллы, младшей дочери тех же еврейских пивоваров. Знатный род его разорился и захирел – сплошь пьяницы, – так что граф Чаба-Чаба поехал в Будапешт учиться на адвоката, чтобы вытащить свое семейство из бедности. Уже не юноша, он тем не менее старался идти в ногу со временем и от случая к случаю посещал «Галилей». Футуризм, символизм, марксизм, Фрейд, эсперанто – все это не вызывало у него особого энтузиазма. Но с того самого дня, как в клуб пришла младшая сестра невесты Рудольфа Ландсманна, блондинка с миндалевидными глазами, граф туда зачастил. Четырнадцатилетняя Камилла ходила с сестрою в клуб главным образом для того, чтобы улизнуть из дома; новые веяния ее тоже не интересовали. Граф обожал ее молча, но через два года они вместе покинули клуб и при свете луны пошли гулять по corso[68]68
  Речь о Dunakorzó, набережной Дуная в центральной части Будапешта.


[Закрыть].

Граф Чаба-Чаба не подозревал, что бывают такие женщины. Истинная богиня, способная вдохновить мужчину на обожание и не допустить, чтобы он взял ее силой. Графу не хватало слов, чтобы выразить изумление, восхищение, свои чувства, свой идеал, хоть в его арсенале по национальной традиции и были поэтические фразы. Век слишком расшатался[69]69
  Отсылка к знаменитым словам Гамлета – «Век расшатался, и скверней всего, // Что я рожден восстановить его!» (пер. М. Лозинского).


[Закрыть], чтобы обратить внимание на тот факт, что мечта его воплотилась в дочке еврейского пивовара.

В 1914-м разразилась война. На следующий год Рудольф Ландсманн, военный врач на императорской службе (в ту пору он работал в госпитале в Сербии), получил от невесты сокрушительное письмо: она решила выйти за Франца Герехтера, одного из коммунистических вождей; революция неизбежна; дело важнее; их помолвка расторгнута. На Рождество Рудольф приехал на неделю в Будапешт на побывку и отправился к Рипперам; сердечная рана его еще не затянулась. Роза уже вышла за Франца Герехтера, и визит Рудольфа в дом ее родителей, по его же воспоминаниям, был продиктован чистой сентиментальностью. «Я просто привык», – пояснил он; десять лет дом Рипперов был его вторым домом. Его встретила младшая сестра Розы – та самая Камилла с миндалевидными глазами, которой он прежде не раз помогал с латынью и которая частенько сиживала у него на коленях; теперь ей было почти шестнадцать, и вскоре Ландсманн с ней обручился.

Через несколько месяцев – Рудольф уже вернулся на фронт, в Сербию, – пришло письмо от его сестры Лии; в нем, среди прочих сплетен, она обмолвилась, что видела Камиллу рука об руку с графом Чабой-Чабой, они прогуливались в лунном свете по Рыбацкому бастиону. Рудольф написал Камилле, что разрывает помолвку и пусть она не беспокоится впредь ему писать. Хватит с него девиц Риппер. Из следующего письма сестры Рудольф узнал, что Камилла вышла за графа.

Пожалуй, все это оказалось кстати. На воинской службе Рудольф зарекомендовал себя как нельзя лучше – ему удалось то, чего не сумели другие: провести противоэпидемические меры среди отсталых крестьян. Так, мусульманки и христианские монахини противились дезинсекции, но молодой доктор лично занялся этим делом – и преуспел. Его полюбили монахи-трапписты и с готовностью рекомендовали на должность заведующего кафедрой психиатрии Венгерской королевской академии в Будапеште. В дальнейшем ему сулили место директора недавно созданного института психиатрии в Сараево – при условии, что правящая династия выиграет войну. Та и другая должность подразумевала целибат и принятие католичества[70]70
  В ту пору высшее образование в Венгрии находилось под эгидой церкви.


[Закрыть]. Неужели Рудольф всерьез об этом задумывался?

Но Габсбурги проиграли. Войска побежденного императора застигло восстание сербов. Рудольфу Ландсманну каким-то чудом удалось вернуться в Будапешт. Там царил хаос. На армейское его жалованье за четыре года – для сохранности Рудольф отправил его родителям – ныне можно было купить только рубашку.

Революционные режимы оказывались недолговечны и менялись один за другим; за ними последовали три года контрреволюционного террора. Розу Риппер, одну из глав коммунистического правительства Белы Куна, не казнили лишь потому, что она ухитрилась бежать из столицы босиком и в ночной рубашке и на ходу запрыгнула в поезд. Граф и его жена-еврейка пережили правление коммунистов относительно беспечально, разве что Роза потребовала от сестры, чтобы Камилла пожертвовала ей для бедняков все свои платья и все белье. Несколько лет спустя, при контрреволюционерах, к Камилле поздно вечером постучалась полиция и потребовала ответить, почему она посещала клуб «Галилей», на что Камилла сметливо потупила глазки и пролепетала: «Чтобы поймать жениха», да так убедительно, что любой жандарм поверил бы, к какой бы партии он ни принадлежал. «И как, удалось?» – уточнил жандарм. Камилла сунула в рот указательный палец и кивнула, давя смешок. Кто был ее женихом? Этого из ее ответа понять было невозможно. Когда к ней явились жандармы, она уже была замужем за Рудольфом Ландсманном. Ибо среди политических перипетий графиня Чаба-Чаба и Рудольф Ландсманн встретились – невероятно, случайно, как рассказывала потом Камилла, – столкнулись в дверях табачной лавчонки на углу, Рудольф выходил, а Камилла входила. И поняли, что любят друг друга по-настоящему. Брак Камиллы с графом признали недействительным – несложная процедура, пояснял впоследствии Рудольф: граф, человек благородный и вдобавок юрист, изготовил фальшивое свидетельство о рождении, согласно которому Камилла на момент заключения их брака не достигла совершеннолетия. Через сорок лет ни Рудольф, ни Камилла не могли вспомнить, в каком году поженились. Судя по паспорту с фотографией Камиллы, выданному госпоже Рудольф Ландсманн для поездки в Австрию, дабы поправить здоровье, свадьба их состоялась раньше марта 1921 года.

В начале двадцатых годов Будапешт, помимо послевоенной сумятицы, пережил заключение Трианонского договора[71]71
  Трианонский мирный договор был заключен в Версале 4 июня 1920 года между странами-победительницами в Первой мировой войне и проигравшей Венгрией (правопреемницей Австро-Венгерской империи). Вступил в силу 26 июля 1921 года.


[Закрыть] и создание реакционного государства. Зимой 1921 года состоялись массовые казни. Сотни граждан, в политическом отношении неугодных для новой власти – коммунистов, марксистов, социалистов, леваков всех мастей, – падали на траву, снег, а затем и в грязь печально известного Кровавого луга[72]72
  Ныне парк Вермезё (Vérmező), его название дословно переводится с венгерского как «Кровавый луг», – правда, получил он его не в XX веке, а раньше, после 20 мая 1795 года, когда в Будапеште казнили венгерских якобинцев.


[Закрыть], где прежде – не так уж давно – схожим образом расправлялись с политически неугодными гражданами иного окраса. Впрочем, в списке их было явно больше, чем успели уничтожить. Тот же Рудольф Ландсманн получил предписание явиться в органы власти. И когда он туда пришел, увидел среди ожидавших в приемной знакомые лица. Чиновник сообщил ему, что у них есть документы, согласно которым Ландсманн прежде состоял в клубе «Галилей», рассаднике революционеров. Рудольф это подтвердил, но с той оговоркой, что в коммунистической партии не состоял и в марксистах не хаживал, во время войны верно служил отечеству – был офицером императорской армии. Его коротко допросили – род занятий, семейное положение, настоящее место работы – и лаконически отпустили. В тот же день было расстреляно человек пятьдесят бог знает из скольких вызванных поутру.

Рудольф Ландсманн в ту пору решил, что его пощадили, поскольку новым властям требовались доктора. И лишь через несколько лет открылось еще одно обстоятельство: оказывается, он был и в другом черном списке, а именно у коммунистов, намечавших расстрелять его годом ранее, в 1920-м. Список состоял из четырех бывших членов клуба «Галилей»: их – либералов, но не марксистов – требовалось казнить первыми, дабы установить порядок. Список этот подали некоему высшему чину в правительстве коммунистов, в студенчестве бывшему завсегдатаем «Галилея»; в ожидании подписи эта бумага лежала в ящике его стола. Высший чин, как выяснилось, приказ не подписал. Его и не торопили: в те дни казнили так массово и поспешно, что недостачу в полдюжины трупов никто не заметил. А список, куда попал и Рудольф Ландсманн, так и лежал в столе; быть может, чиновник откладывал дело на завтра или на послезавтра – или убеждал себя, что всего лишь откладывает; некогда они с Ландсманном проводили в «Галилее» приятные вечера, вместе играли в футбол, можно сказать, дружили, – но все-таки ныне этот чиновник занимал высокий пост в правительстве коммунистов.

Долгие годы спустя бывший чиновник в Вене рассказывал Рудольфу Ландсманну, что просто не мог поступить иначе и, когда получил ту бумагу, сразу ее сложил, спрятал в ящик стола, а подписывать не собирался. Там она оставалась и после того, как режим пал, а чиновник бежал в Вену; там ее в 1921-м обнаружили полицейские. Рудольфу Ландсманну повезло, что в 1920-м он был в черном списке коммунистической партии. Новая власть сочла его, как бывшего члена «Галилея», политически неугодным, но тот факт, что коммунисты планировали пустить Рудольфа в расход, заставил ее передумать. Тем более что врачей действительно не хватало. В ту пору, когда Ландсманна вызвали на допрос, он днями работал в двух больницах, а ночами по шесть часов дежурил в третьей. Как он умудрялся? Приходилось крутиться. То было время экономического кризиса. Пивовар разорился и перебрался с женой в жалкую конуру к Камилле и зятю (который платил за квартиру). Рудольфу еще повезло, что у него были три работы.

Двух из трех своих мест он лишился в кризис 1922 года. Отцу его нездоровилось, жаловалась мать, тесть повредился в уме, Германн, единственный брат, которого Рудольф любил, эмигрировал в Канаду, с женою не ладилось. В одно прекрасное утро 1922 года Рудольф пошел в американское консульство и подал документы на визу. А поскольку до полудня делать ему было нечего, он зашел еще в семь консульств и подал документы на визу в Египет, Австралию, Палестину, Канаду, Аргентину, Гондурас и Танганьику[73]73
  Речь о бывшей британской колонии в Восточной Африке.


[Закрыть].

Через месяц он получил из американского консульства извещение о том, что ему дали иммиграционную визу сроком на два месяца считая со дня выдачи, но к тому времени в жизни Рудольфа наступила неопределенность. У него было шестеро частных пациентов, его кандидатуру рассматривали на внештатную должность в городской лечебнице для душевнобольных, он дописывал книгу, которая должна была его прославить (он в это верил), да и жена, прогостив две недели у сестры, казалось, образумилась. И вдобавок сообщила ему, что беременна. Не время срываться с места – а учитывая, что все так неопределенно, два месяца слишком мало, чтобы принять столь важное решение. В тот день, когда Рудольф подавал документы на визу, он рассчитывал, что всё бросит. Он планировал ехать один. Он не думал ехать с женой, тем более беременной. Рудольф убрал консульское письмо в ящик стола и продолжил работу над книгой: та, как он и предполагал, немедленно принесла ему славу. Вскоре он перебрался в квартиру, где у него был собственный кабинет, а еще через два года у него появилась квартира из десяти комнат в одном из лучших кварталов Пешта, в нескольких улицах от Парламента.

Для семейства Ландсманнов женитьба Рудольфа на одной из «девиц Риппер», причем младшей, разведенке на момент их брака и вдобавок Schmatte[74]74
  Тряпка (идиш). Зд.: дрянь.


[Закрыть], как подозревали его родители, стала огромным разочарованием. Послевоенные годы вообще принесли семейству массу разочарований и кое-чего похуже разочарований – горе и стыд: один из их сыновей скрылся с чужими деньгами, другой стал футболистом (читай: шалопаем), третий покончил с собой. Горе и стыд из-за этих и прочих сыновей и дочерей, которые, считали родители, живут в бедности и несчастье, переносили молча. Если умер сын или дочь вышла замуж за раввина из ортодоксов, родила двоих детей, но в браке несчастлива, тут уж ничем не поможешь. Но с браком Рудольфа родители не смирились. Этого несчастья можно было бы избежать. Рудольф тоже несчастлив; жена усложняет ему жизнь и не рожает детей.

Если верить молве, Камилла постоянно ходила на консультации к лучшим специалистам в новой науке, лечившим ее от безумств, а в свободное время этим безумствам предавалась. Безумства ее заключались в том, что она крутила романы во вкусе девятнадцатого века (на русский манер в его искаженном австрийском виде), в основном с военными; щеголяла на людях в дерзких, соблазнительных, чересчур откровенных нарядах; предпринимала затеи в сфере финансов и искусства, заканчивавшиеся крахом.

На романы мадам Ландсманн и муж, и его родственники смотрели косо – правда, по разным причинам. Мать и сестры Рудольфа считали, неверность его супруги настолько возмутительна сама по себе, что тут и добавить нечего. Как рассказывала впоследствии Ольга Ландсманн, невестка Рудольфа, женщина более рассудительная, всех возмущала неосмотрительность Камиллы. Иными словами, глупость. «Дело не в том, что Камилла творит, – втолковывала Ольга деверю, – но почему я должна об этом знать? И почему это должно доходить до ушей твоей бедной матери?» Рудольф соглашался: дело именно в этом. Романы Камиллы – это все несерьезно. Дело в том, что она выставляет их на всеобщее обозрение, ищет всеобщего обожания; как объяснить Ольге, не читавшей Фрейда, что жена его не то чтобы неверна (впрочем, Ольгу это, кажется, тоже заботило мало), у нее невроз, она над собою не властна, но, возможно, через несколько лет психоанализа она это преодолеет. Как она крутит романы, какие выбирает наряды и антураж; тот факт, что все ее любовники обязательно на виду: военные, сановники, известные художники и так далее, – словом, при ее неврозе все это обычное дело. Она выставляет себя напоказ вовсе не для того, чтобы уязвить или опозорить мужа, вовсе нет, настаивал Рудольф, и невестка его круглила глаза, она явно считала его идиотом, «…муки совести терзают бедняжку!».

– Шлюха, – восклицала Ольга, – такие женщины были и до Фрейда с его новомодными рассуждениями о комплексах и навязчивости. Тут нет ничего нового: женщина испорченная, тщеславная, эгоистичная пользуется мужчиной, дурачит его; твоя Камилла в этом не первая.

– Это болезнь, – доказывал Рудольф. – Я и не говорил, что Камилла первая. Таких случаев тысячи. Болеет все человечество. Она – классический пример.

– А я говорю, она шлюха.

– Мы, психоаналитики, называем это болезнью.

Чем богаче и знаменитее становился Рудольф, тем горше семейство оплакивало его бездетный брак, вызывавший лишь стыд да жалость. Разведись с ней. Сделай ей ребенка, зудели родственники. В свое время случился и ребенок, и развод.

Когда Камилла объявила – в седьмой раз за последние десять лет – о своем благословенном положении, ей не поверили. Беременность шесть недель, а она не зеленеет лицом? На восьмой неделе беременности Камиллы события приняли неожиданный оборот. С самой войны ребе Моше нездоровилось, а ныне явно настали его последние дни. На это ясно указывали все знаки, хотя ребе слег с пустяковым бронхитом: незадолго до появления ангела смерти все мужчины из рода Ландсманнов повреждались в уме.

– Все это очень странно, – заметил как-то раз за столом ребе Моше. – Ем, ем, а ничего не выходит.

И так, утверждал ребе Моше, уже две недели.

На следующий день его младший сын, студент-медик, настоял на том, чтобы сопровождать старика в ватерклозет. Был шабат, и жена ребе сидела с невестками; Камилла надела модное платье для беременных, хотя бабушка Ландсманн, бесцеремонно ощупав ее живот, нашла, что он совершенно плоский. Дамы сидели с открытой дверью, ребе прошел через их комнату к себе в кабинет, вздыхал: «Ем, ем, а ничего не выходит», а юный Беньи, с куском экскрементов в каждой руке, воскликнул: «Пап, ну пап, посмотри!»

В конце недели ребе слег с лихорадкой и через десять дней скончался. Так бывало со всеми мужчинами рода Ландсманнов.

После этого всех волновало только одно: чтобы жена любимого сына ребе Моше родила мальчика, которого назовут в честь деда.

На пятом месяце беременности Камиллу свекровь и золовки принимали ласково. В том, какого пола будет ребенок, сомнений быть не могло. «Как там наш маленький Моше?» – спрашивала свекровь, с непривычной нежностью обнимая невестку.

По словам Ольги Ландсманн, акушерка сообщила, что Рудольф Ландсманн ворвался в роддом с криком: «Мой сын! Где мой сын?!» Ему показали извивавшегося младенца, и Рудольф бросился к телефону.

Ольга, невестка Рудольфа, вызванная на место торжествующим звонком, вгляделась в ясноглазого, розовощекого младенца в платочке – любопытная подробность, должно быть, платок повязали, чтобы защитить ушки новорожденного от сквозняков; и акушерки, и тетка заметили, что в таком виде младенец похож на крестьянскую девочку. Невестка Рудольфа вскинула брови. «Кто сказал, что это мальчик?» – спросила она и сняла с новорожденного не платок, а подгузник, и, помолчав многозначительно, вновь спросила акушерок и сконфуженного отца: «Кто сказал, что это мальчик?»

По словам той же тетушки, Рудольф Ландсманн сперва побелел, потом побагровел. «Не может такого быть», – выдавил он и ринулся прочь из палаты. Впрочем, не прошло и часа, как к нему вернулся нормальный цвет лица, и Рудольф, не глядя ни на невестку, ни на кого бы то ни было, приблизился к кроватке. Взял младенца на руки, прижал к груди и, не обращая внимания ни на кого, принялся баюкать его и ворковать с ним. Когда Ольга собралась уходить, Рудольф поднял глаза:

– Мама уже знает…

Остается только гадать, как отнеслась Камилла к тому, что у нее родилась именно дочь, – с облегчением или досадой. Тридцать лет спустя Камилла признавалась дочери, что жалеет, что родила всего одну девочку, а не трех, – следовательно, едва ли жалела, что не родила сына. Впрочем, материнство не исправило характер Камиллы – или, в терминологии Рудольфа Ландсманна, не излечило ее от невроза, – но отчасти в этом было повинно семейство Ландсманн.

«Вылитый отец! Настоящий Ландсманн!» – ворковали они, обступив колыбель младенца, присваивали его по изгибу носика, форме губ, малейшему его движению или звуку. Камилла играла роль, отведенную ей в семейном сценарии. Она родила ребенка. Она больше не нужна. У Руди теперь есть любимица. А у нее будут свои любимцы.

Развязка семейной драмы наступила весной 1938 года: Камилла объявила, что выходит замуж за молодого журналиста Золтана Витези; Рудольф согласился на развод. Двенадцатого марта в Австрию вошел Гитлер. Когда Исидор и Ольга Ландсманны увидели, что над австрийским посольством ровно напротив их окон развивается нацистский флаг, решили эмигрировать в Америку и уговорили Рудольфа с десятилетней дочкой к ним присоединиться.

Путь от ортодоксальной синагоги в Галанте к трехэтажному каркасному дому в Гарфилде, штат Нью-Йорк, выдался для Рудольфа Ландсманна долгим. Рассказчице нужно передохнуть. В честь ее отца назвали флигель недавно построенной психиатрической лечебницы, и рассказчице надо лететь в Гарфилд на церемонию открытия и торжественный ужин. Отец попросил ее приехать днем раньше и провести с ним выходные. Как тут откажешь?

Он звонит уточнить время ее приезда, волнуется, извиняется:

– Я понимаю, тебе это некстати и в тягость, – говорит он. – Ты же знаешь, как я отношусь к общественным торжествам. Но порой приходится снисходить к чужим слабостям…

Она уверяет, что ему не о чем беспокоиться, и пусть в других ситуациях он не может рассчитывать на нее как на дочь, она понимает, что требуется от нее в торжественных случаях. Не явиться на подобное мероприятие просто немыслимо.

– Вот и я так думаю, – произносит он с удовлетворением и уточняет: – Ты получила мое письмо? Я написал длинное письмо с ответами на твои вопросы. Завтра должно прийти. С чего ты вдруг этим заинтересовалась?.. Я мог бы рассказать много больше. Но ты ведь скоро приедешь.

* * *

ТЫ СПРАШИВАЕШЬ, как справлялась моя мать в Галанте. У нее было двенадцать детей. Двое умерли. Она или ходила беременной, или кормила грудью. Так что менструации у нее были редки. После родов мать лежала в постели не больше дня. Вставала и бралась за дело. А когда приходили гости, быстро прыгала в кровать и принимала поздравления.

СЛУЧАЙ С ЯБЛОКОМ

Мать приготовила нам с собой завтрак в школу. Мы стояли у двери, собирались идти в школу. Передо мной были два или три брата. Мать вручила каждому из нас по пакету. Я стоял последним. Мать подошла ко мне и дала мне яблоко, чего другие не получили. (Фрукты были редкостью.) Остальные заметили, и нам с мамой было неловко. Все мои братья – те, что были передо мной, – меня ненавидели, хотя и не показывали этого. Только мои догадки. Я был средним. Старшие пытались мною командовать, младшие – помыкать. Все ко мне приставали. Я воевал и с теми, и с другими. Я держался особняком, но я был сильнее. («Der Starke ist am mächtigsten allein»[75]75
  «Тот, кто силен, сильней всего один» (нем.). Цитата из пьесы Ф. Шиллера «Вильгельм Телль», перевод с немецкого Н. Славятинского.


[Закрыть] – Фрейд о себе, цитируя Гёте.)

СМЕРТЬ МАЛЫША САМУИЛА

Было мне года два или три. У меня был прелестный младший братишка, я любил его больше всего на свете. Он заболел. Тогда еще не было сыворотки от коклюша и дифтерии, не было антибиотиков. Самуил умирал. Его положили в мастерской в деревянную колыбель. В мастерской собрались люди. Как водится, читали псалмы. Моя мать и две сестры стояли там же, бок о бок. Старик-еврей держал у губ Самуила гусиное перышко, чтобы поймать тот миг, когда перышко уже не шелохнется от дыхания Самуила. Внезапно старик воскликнул: «Шма, Исраэль!» («Слушай, Израиль!»): это значило, что брат мой скончался. Я незаметно для прочих наблюдал за происходящим. И чувствовал, что жизнь невозможна, горька, что опасности велики, что все эти люди могли бы и постараться не дать моему любимому младшему брату умереть.

Я проводил все время с другими мальчишками во дворе синагоги, в котором жила наша семья. Дважды в день ходил на богослужение. В синагоге всегда горел неугасимый светильник. Огонек мерцал. Мне говорили, что в здании синагоги обитают духи усопших и, когда живые приходят молиться, духам усопших надо напомнить, что живые идут на службу и духи должны удалиться. Встречаться тем и другим не положено. Поэтому я следовал за шамесом, синагогальным служкой, обязанным, помимо прочего, отпирать дверь синагоги. Дверь была тяжелая, толстая. У шамеса был большой ключ. Он стучал в дверь тяжелым ключом, напоминая, призывая духов уйти. От этих стуков в двери образовалась вмятина. В синагоге было особое кресло, на котором делали обрезание. Крайнюю плоть складывали в коробочку, крепившуюся сзади на спинке кресла. Мы с мальчишками как-то раз залезли в эту коробочку и разбросали по полу иссохшую крайнюю плоть.

КАК СТАРУХИ В ГАЛАНТЕ МОЧИЛИСЬ НА УЛИЦАХ

Я часто наблюдал следующую сцену. (Общественных туалетов в Галанте не водилось, помочиться можно было разве что дома.) Две женщины – всегда это были женщины – при встрече останавливались на улице поболтать. А когда расходились, на месте, где они стояли, оказывалась лужа. Прежде там было сухо. И уже много позже, учась в медицинском, я понял, что старухи могут проделать это, (особо) не замаравшись. (Женщины тогда носили длинные платья.)

КАК МОЙ ОТЕЦ ХОДИЛ ИЗ ДОМА В СИНАГОГУ

Молиться он начинал, выходя из дома в синагогу. И молился, пока не усаживался на свое почетное место в синагоге. Никто не осмелился бы ему помешать. Уходя из синагоги, отец останавливался поболтать с кем-нибудь из общины. И в такие минуты был подобен королю. (Нынешние раввины из реформистов не брезгуют и обменяться сальной шуткой с членами общины.)

МОЙ ДЕД, ПРОСЛАВЛЕННЫЙ РЕБ ШИМОН ИЗ НИТРЫ

Деда я не застал; он умер вскоре после моего рождения.

После него не осталось никаких сочинений, но в нашем доме часто повторяли следующие хохме (мудрые изречения). Когда к деду приходили ученики с вопросом, что нужно, чтобы жить счастливо, он отвечал: «Аид золль ман зайн унд аппетит золль ман хабен» («Быть евреем и иметь хороший аппетит»). Не понимаю, как гои могут быть счастливы, говаривал дед: гои ведь не едят кошерного и не накладывают тфилин (филактерии).

Птиц дед тоже не понимал. Наблюдал из окна кабинета, как птица порхает с ветки на ветку, отдохнет немного и летит на другую ветку. И чего ей не сидится на месте, чего она скачет с ветки на ветку?

ВОЗВРАЩАЯСЬ К ДОВЕРИТЕЛЬНОМУ РАЗГОВОРУ

Было мне лет восемь. Мальчишки обсуждали, вступают ли их родители в половое сношение или нет. Мы решили, что наши родители не вступали в половое сношение, чтобы нас зачать, а все остальные родители – вступали.

МОИ ПЕРВЫЕ ДЕНЬГИ

Было мне года четыре, может, лет пять, когда отец разрешил мне поработать на складе пиломатериалов, раскладывать гонт. Мне дали аж три монетки. На одну я купил красную сахарную дудочку в тоненьком фантике, к ней прилагалось колечко. Фантик я спрятал, колечко надел на палец, в дудочку подудел да и съел ее. На вторую монетку я купил на рынке канталупку размером с кулак и сожрал ее втайне от всех. А третью монетку отложил на будущее.

ИЗ-ЗА ЧЕГО ОПОЛЧИЛИСЬ НА МОЕГО ОТЦА

Община Галанты сетовала на то, что отец мой получил, помимо прочего, светское образование. Дикари, чего уж. Они утверждали, что мой отец не настоящий раввин, потому что читает газету. И ставили ему в укор, что, будучи в Вене, он ходил в театр на пьесу Шиллера. Я однажды спросил его, понравился ли ему спектакль, и он ответил, пожав плечами: «М’лахт…»[76]76
  Я смеялся (идиш).


[Закрыть]

БУДАПЕШТ

Мне было десять с половиной лет, когда отцу предложили стать раввином одной из крупнейших европейских общин. Мы переехали в Будапешт, и передо мною открылась новая жизнь и новые перспективы. Я стал гимназистом, а потом и студентом медицинского факультета. Со всем юным пылом я знакомился с недавними открытиями химии, физики, с литературными гениями той поры, с социологическими теориями, новыми веяниями в искусстве и, наконец, с трудами Зигмунда Фрейда. Когда вышла его книга «Тотем и табу», я коротко рассказал отцу ее содержание; в частности, что, по мнению Фрейда, Бог – не что иное, как проекция нашей совести, а вовсе не то, что рассказывает религия – что совесть есть внутренний Бог. Отец молчал. Я спросил его, что он думает, и он ответил: «Ты мешуге (сумасшедший)». Больше мы с отцом психоанализ не обсуждали.

В восемнадцать лет я покинул родительский дом. Сделался самостоятельным. Но остался любящим сыном. И пока жил под родительской крышей, вместе со всеми исполнял некоторые обряды. Мой отец знал, как я к этому отношусь. Впоследствии, уже будучи психоаналитиком, я написал несколько работ о еврейских обрядах и показал, что всякий обряд был существенным шагом вперед в обуздании антиобщественных устремлений, но ныне мы знаем, что это значит, и тем самым их контролируем. Я не выступал против всех, кто соблюдает традиции, кто им следует.

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ О ВЕНГЕРСКОЙ СТОЛИЦЕ

Пышное прибытие в Будапешт. Мы ехали в вагоне первого класса (прежде я в таком не бывал – с красивыми красными диванчиками), и случилась ужасное. Моя сестра Лия описалась. Огромное мокрое пятно на красном плюше. Ужасный конфуз. Нас встречала с музыкой делегация. На квартиру нас отвезли в фиакрах (это повозки, запряженные парой лошадей). Я первый раз увидел, как, стоит мне захотеть, из стены польется вода, увидел унитаз (в Галанте у нас был нужник на дворе), многоквартирные дома, трамваи. Чуть погодя я пошел к Дунаю. Потом поднялся и в Буду. Королевский дворец меня очаровал. Внутрь было не пройти. Только до ворот. Но можно было попасть в музей во флигеле, там хранились реликвии в память об императрице и королеве Елизавете (настоящей легендарной красавице, которую убил анархист в Люцерне)[77]77
  Герцогиню Амалию Евгению Елизавету Баварскую (1837–1898), жену императора Франца Иосифа I, убили в Женеве.


[Закрыть]. Когда император и король Франц Иосиф (Ференц Иожеф) на несколько дней или недель приезжал в свой Будайский дворец, я подолгу стоял на улице, дожидаясь случая на него посмотреть. Вышло так, что я (один, как почти всегда) оказался возле конного стража, тот при приближении короля или принца приветственно вскинул саблю; я как сейчас вижу себя возле дворца, стою один-одинешенек, и никто меня даже не спрашивает, что я тут делаю. Мне, как и Кафке, казалось, что внутрь я никогда не попаду. Но все же попал, попал. Габсбургская монархия прекратила существование, дворец захватило революционное правительство радикальной (не коммунистической) партии, а впоследствии и габсбургские коммунисты; во дворце разместили ведомства. Я ходил прекрасными коридорами, видел чудесные двери, шпалеры, всюду великие произведения искусства; я не знал, кто теперь позаботится об этих драгоценных предметах. В 1945 году, когда немцы отступали из Будапешта, дворец лежал в руинах. Теперь его восстановили. Что там внутри – не знаю.

МОЯ «ПЕРВИЧНАЯ СЦЕНА»

(Это когда ребенок видит или воображает соитие родителей.)

Мне лет двенадцать-тринадцать. Отец очень рано ушел в синагогу. Чуть он из дверей, как я украдкой (чтобы никто не заметил) пробрался к его постели. Там лежала его ночная сорочка. У нее был особый запах. Материна ночная сорочка пахла иначе. Я осознал, что запахи перемешались, и сделал вывод. С тех пор мое обоняние позволяет мне в поисках ответа «совать нос» куда ни попадя. И помогает раскрывать тайное.

МОЙ ПЕРВЫЙ ДОХОД ОТ «ПСИХОТЕРАПИИ»

Было мне лет пятнадцать. Я был в Будапеште.

Отец вызвал меня и моего старшего брата Германна к себе в мастерскую. Там стоял невысокий худой человек со страдальческим лицом. Отец объяснил нам, что этот человек дал обет, исполнить который не в состоянии, и нуждается в разрешении от обета. По еврейской традиции трое мужчин старше тринадцати лет могут образовать суд, бейт-дин, и разрешить его от обета, который он по неведению взял на себя.

СОН, ПРИСНИВШИЙСЯ МОЕЙ МАТЕРИ ПОСЛЕ СМЕРТИ МОЕГО ОТЦА

Она была на балу, человек с деревянной ногой пригласил ее на танец. Танцевали они долго, и ей понравилось, добавила мать.