Текст книги "Развод"

Автор книги: Сьюзен Таубес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Софи мерит кухню шагами, бормочет себе под нос, снова берется за дело. Проклятие. Наказание. Ей досталась неблагодарная работенка, матери Эзры Блайнда та оказалась не по плечу. Еще один Эзра, только из ее утробы. Но когда иссякают проклятия и молитвы Богу, чтобы не попустил ее гневу пасть на сие невинное дитя – пусть лучше еще один Эзра Блайнд уляжется к ней в постель, но если этому быть, она придушит его, – когда иссякают проклятия и молитвы, она понимает, что Джошуа вовсе не дьявольская реинкарнация своего отца. Понимает, пусть даже Джонатан действительно смахивает на дядю Йошке, из которого не вышло ничего путного… Что же до Тоби, дочь Софи испортила, избаловала. Она боится, что в конце концов ее изнасилуют, когда она в праздничном наряде выедет на белом коне, как в том страшном шведском кино[17]17
  Очевидно, речь о фильме «Девичий источник» (1960) режиссера Ингмара Бергмана.


[Закрыть]. Но она знает, что это чушь. Она знает, что Тоби нормальная, знает…

* * *

Блокнот раскрыт на первой пустой странице – пустой, не считая пятна от комарообразного насекомого, дожившего до осени, оно село на лист бумаги и стоит на дрожащих лапках, почти прозрачное, бледнее собственной тени. Нельзя же писать с комаром на странице. Попробуй его сдуть, встряхни блокнот, щелкни проворно пальцем – но крохотное хиреющее чудище упрямо держится за страницу, крепко цепляется за мягкую пористую бумагу, коготки не разглядишь невооруженным глазом. Выход один: просунуть ладонь под твердую обложку блокнота, поднять и захлопнуть ее. Стиснуть блокнот. Досчитать до десяти. Все случилось так быстро, что насекомое не почувствовало ничего, и ты это знаешь. Как только оно подсохнет, сольется с бумагой, ты снова сможешь писать. Отлично. Удар превратил насекомое в изысканное создание, лапки висят, словно в полете, одна, чуть длиннее прочих, отставлена в сторону, крылышки ангельски сложены. Цвет симпатичный, золотисто-коричневый, точно в старинных книгах.

…сознание возвращается, битва длиною в жизнь. За бесчисленные отъезды, редкие возвращения – в основном неискренние. Все началось с того знаменательного – пусть недатированного – случая, когда детская рука вывела на обложке школьной тетради «София Александра Ландсманн» (точнее, «Ландсманн София Александра», как принято в Венгрии); или с одного из тех первых раз, когда детская рука вывела имя, ибо без времени памяти не бывает. Дитя пишет имя на школьной тетради, знаменуя начало борьбы, но не возвращение сознания. Приход и уход не отмечен. Нет первого раза, нет разницы между приходом и уходом. Нет счета: из крана в пустующем доме капает вода. Битва во времени и со временем, в этом можно не сомневаться. А цель не настолько ясна. Провести стартовую и финишную черту. Проложить курс. Извлечь из трясины памяти и диффузии настоящего – что?

* * *

Она вспоминает свой счастливый роман в Нью-Йорке.

Его дождящий язык запрыгивает под ее веки стадами шерстистых мамонтов, бизонов, скачущих оленей, клыкастых вепрей. Голова ее наполняется, наливается тяжестью, запрокидывается сама собой.

Как бы ты определила нашу связь? – спрашивает он. Формально мы любовники, отвечает она, помолчав.

А неформально? (Она не в силах подобрать термин, который охватил бы всё.)

Она совсем привыкла к тому, как он скачет, как ходит по мебели. Обычно я так себя не веду, поясняет он, подбрасывая ногами в воздух одеяла. Не надо, просит она сквозь сон, ты выпустишь всю воду. И в знак протеста сворачивается клубком. У тебя есть еще одеяла? Он наваливает на нее всё, что нашлось в шкафу. Он дразнит ее щеткой для волос. Но она знает, что это не он, хватает его за запястье, притягивает к себе. Они сознают, что всё это очень глупо. Они встанут и прочитают газету.

День висит гобеленом тусклого золота, на котором кисть художника-импрессиониста набросала в случайном порядке знакомую обстановку нью-йоркской квартиры: бутылка виски, банка быстрорастворимого кофе, на полке жестянки с приправами и супами, рваный пакет сахара, пепельницы, журналы, ваза с фруктами на полу. Тропический сад, нарисованный в воздухе. В это мгновение разум, погрузившийся в самую глубь тулова, кочующий орган, что опускается по хлюпающим сердечным клапанам и животу к кишкам, разум, особенно ясный, подмечает с живым изумлением, как просто разворачивается перед взором старая загадка. Независимо от воли или безволия рука взмывает в пространство, пальцы тянутся к груше и, перехваченные беспричинно, замирают на ней. Движение и отдых, независимо от воли или безволия. Разум, уютно устроившись в печени, находит в этом удивительный смысл. Он и рад бы это записать, но не отмечает: так толстяк, погруженный в горячую ванну, не записывает явленное ему откровение. Не может. Бумага намокнет. Да и немыслимо достать из воды руку: спугнешь озарение.

О чем ты думаешь, спрашивает он, ты все время молчишь. Она улыбается. В голове не осталось ни мысли. Лицо ее только плоть. Снаружи ее на книжную полку уселась крошечная гарпия, виснет на потолке, тревога ломает руки.

Она смеется. За понурым плечом любовника в фосфорическом отблеске мелькает в изысканных украшениях голова улыбающейся богини, чья прихоть ее погубила; Софи смеется в ответ. Эти видения только ее отвлекают.

Он обещал, что завтра поможет ей складывать вещи в коробки. Но после душа они ожидаемо занимаются сексом. Ей надо собрать вещи. Влюбленность – сплошная мука. Он снова встает, идет принимать душ. Ты плачешь, спрашивает он. Побрился и лег рядом с ней. Ты не будешь одеваться, спрашивает он. Они лежат, глядят друг на друга в молчании, которое не длится и не тяжелеет. Он составляет из полумесяцев ее лицо.

Ему все равно. Это очевидно. Все стулья сломаны. Некуда поставить чистую посуду, положить чистое белье. Она сама повесит полки… Чтобы хотя бы… она не заканчивает предложение. Все зависит от этого, но объяснить она не сумеет. Он забавляется с серебристой рулеткой, вытягивает стальную ленту. Когда он ее отпускает, та сама отскакивает обратно, прячется в металлический корпус. Он растягивает стальную ленту по ее плечам: восемнадцать дюймов. Она берет у него рулетку, измеряет его позвоночник; потом он обвивает лентой их пояс, шеи. Произносит цифры так быстро, что записать невозможно. Почему всё вот так?

Он измеряет площади, расстояния. От его правого локтя до ее носа. От ее пупка до его левой тазовой кости, от ее правого соска до его левого глаза. Остальное догадки, говорит он. Три, два, один. Ноль. Минус четыре, минус шесть, минус десять:

Мне все равно, говорит она. Мне тоже все равно.

* * *

Вот-вот идти забирать детей, а она еще не застелила кровати. О том, что подать на обед, не хочется даже думать. Обуться и то непосильное дело. А раньше все было иначе, вспоминает она, – встаешь на рассвете, на велосипед, спереди ребенок, на ручках руля продукты и белье в стирку, на спине тоже ребенок. Она вспоминает молоденькую жену, стойкую и невинную. Ей казалось прекрасным быть все время занятой и замотанной, всем приносить пользу, не в этом ли смысл жизни, Софи стала почти прозрачной. Теперь же она прикована к себе самой, чумазому призраку, жирующему на ее жизни.

Так незамужняя девушка, волосы спутанные, прическа высокая, что твой дом – старая бесформенная тоска, томящаяся по мужчине, который отыщет ей применение. Чушь. Она была лучшей студенткой в… Она играла Саломею в… И если бы не Эзра, она бы… Чушь.

* * *

«Так что у нас на обед?» В очереди в мясном ряду на площади Мобер; на лотках громоздятся глянцевитые железы, сердца, мозги и печенки. Рядками лежат ощипанные цыплята в одной и той же смиренной позе: гузки кверху, шеи свернуты и спрятаны на груди, голова торчит из-под крылышка. Ряды освежеванных кроликов лежат на спине в меховых сапожках, передние лапы связаны за головой, задние раскинуты – «Мам, что ты купишь?». Так кончается жизнь.

– Пусть сегодня решает Тоби… Будем решать по очереди… – выдавила Софи, но дети не захотели играть в эту игру.

– Нет, мама, решай сама, мы хотим, чтобы ты решила. Не давать же им снова спагетти…

– Как насчет le Self-Service[18]18
  Кафе самообслуживания.


[Закрыть]?

– Ура! Там есть автоматы.

– И мы закажем спагетти!

– Да! А я поиграю в автоматы.

– Нет, – отрезает Софи. – Я приготовлю жаркое.

Но они вытягивают ее из очереди, приплясывают впереди, воплощенное нетерпение, Джошуа берет ее за руку, добродушно, радостно, снисходительно, «Мам, не расстраивайся, – говорит он, – я знаю, ты считаешь, игровые автоматы дурно на меня влияют. Но ты не понимаешь, тут нужен навык… в общем, это познавательно, – заключает он и добавляет: – Ну мам, не смотри так. Тебе тоже не помешает развеяться…»

* * *

– Но почему? – ахает Эзра.

Он ошеломленно застыл в прихожей, так и не сняв галоши, пальто расстегнуто наполовину, лицо помятое после ночи в поезде.

– Я не хочу быть замужем за тобой, – повторяет Софи.

– Но почему, Софи?

Он смотрит так ошеломленно, точно и нет между ними разлада. Лицо его каменеет, зубы сжимают трубку, Эзра силится сохранять спокойствие. Сломлен, но гордости не утратил. Трудно не растрогаться. Эзра бывает прекрасен, вот и сейчас, когда он таращится на нее отупело, точно животное, оглушенное внезапным ударом, вид у него жалкий и одинокий – чужак, как будто его уже бросили, человек, которого она вышвырнула на улицу, с кем отрезала всякую связь. И если сейчас он уйдет, не сказав ни слова, она этого не перенесет.

– Значит, – произносит он с глубоким вздохом, – значит, вот что я должен выслушивать, когда приехал тебя повидать. Добирался двенадцать часов. – Он кладет на стол продолговатую коробочку для украшений. – Это тебе. Пожалуйста, прими и не благодари. Na ja[19]19
  Да уж (нем.).


[Закрыть]. Я идиот, – сухо произносит он, покусывая мундштук.

– Мы это уже обсуждали, – отвечает Софи, – и я написала тебе…

– Я полагал, мы все уладили, я полагал… что на тебя нашло? – Он говорит прерывисто, слезливо, однако исключительно спокойно о том, как они все обсудили и уладили в те три дня, когда он прошлой весной навещал ее в Париже – они всё решили, обсудили свои затруднения: Париж стал выходом.

– По-моему, я поступил более чем благородно. Много ты знаешь мужей, которые позволяют женам жить в Париже?

Что же до разрыва брака, Эзра, конечно же, не воспринял это всерьез, я никогда не принимал это всерьез, произносит он строго, с горечью и превосходством, снимает пальто, галоши и продолжает. Ответственный человек, под серьезным давлением, человек рассудительный, человек терпеливый, говорит с женщиной, недостойной его терпения, безответственной, неповзрослевшей, охваченной злобой и жаждой мести, движимой несбыточными мечтами, лишенной всякого чувства реальности; с женщиной, которую он когда-то любил и от чьего безрассудства он ныне обязан защитить свой дом и семью. Человек, обреченный исполнить этот жестокий долг.

– Горько мне, – говорит он.

Она не говорит ничего. Такие вещи всегда происходят ужасно и необычно, всегда застают врасплох. Это невыносимо.

– Может, хоть чаю выпьем? – предлагает он.

Она уходит на кухню. Она и правда не прочь угостить его чаем. Всё утешение. Дико, но так и есть. Такие маленькие утешения скрашивают нам жизнь. Быть может, Эзра прав и она сумасшедшая. Быть может, Эзра не прав, но она все равно сумасшедшая. Брось ты это. Что толку переливать из пустого в порожнее. Предложить ему горячую ванну, завтрак, чистое постельное белье; потому что она этого хочет, даже если он этого не хочет, и не может не ругать, не попрекать ее, даже если она его презирает; сделать это, просто чтобы сохранить душевное равновесие. Он приходит на кухню.

– У тебя есть что поесть? – Он открывает холодильник. – Как обычно, еда исключительно для детей.

Так было всегда. Ее аскетизм. Ей так надоели старые жалобы, что она уже и рада приготовить ему гуся с клецками. Но поздно. Она хочет, чтобы он ушел. Она правда хочет, чтобы он ушел. Он плачет над чашкой чая.

– Мы это не переживем. Я знаю, я это не переживу.

Значит, он, скорее всего, смирился. Усталая, ошалевшая, она ждет, пока он успокоится. Через час дети вернутся из школы. Надо подсунуть ему документы на подпись, пусть даже сейчас всё кажется ей бессмысленным. Да, слишком поздно принимать меры; слишком поздно заканчивать брак. И все-таки это нужно сделать.

– Ну вот. – Он берет ее за руку. – Решено. Можно я подержу тебя за руку? Я вижу, ты сняла кольцо, но мы все-таки еще женаты. Мы оба должны попытаться. Софи! Почему, Софи?

– Почему? – Она вскочила, вцепилась в спинку стула. – Я говорила тебе в Нью-Йорке, на Ибице, я говорила тебе в Генуе и в Париже, в прошлом году и потом этим летом, я тебе говорила, говорила, говорила – и говорю в последний раз: нашему браку конец. Все кончено. Браку конец. – Она срывается на крик.

– Не надо, – молит он, зажимая уши.

– Я кричу, чтобы ты меня услышал, да, я кричу: браку конец.

Он бросается к двери, бормоча себе под нос; она следом.

– Я тебя так не отпущу.

– Я и не собирался уходить. Я лишь хотел убедиться, что дети…

– Дети в школе, и мне наплевать, пусть чоть всеь дом слышит, как я кричу, БРАКУ КОНЕЦ!

– Будь добра, возьми себя в руки, давай сядем и все обсудим спокойно и цивилизованно. – Рассудительный муж своей сумасшедшей жене. – Это серьезное решение, и оно повлияет на жизнь троих детей!

– Мы уже обсуждали это, Эзра, целых семь лет подряд. Всё обсуждали, обсуждали и обсуждали. Больше мне сказать нечего.

– Извини, – произносит он недоуменно, – ты должна меня простить. Но я смотрю на вещи иначе. Я помню, что в прошлый раз мы премило поужинали в La Coupole[20]20
  Брассери на Монпарнасе, некогда излюбленное место парижской богемы.


[Закрыть] со старыми приятелями. – Он осекается. – Наверное, я правда не понимаю. Уж прости, но мне надо выпить. Это невыносимо. – Он прихлебывает поданный ею скотч. – Я только хочу понять. Я не стану стоять у тебя на пути, удерживать тебя против воли – какой мне с этого прок? – Это голос любовника и друга. – Ты справедливая, благородная. Ты женщина, на которой я женился. Я понимаю, что не оправдал твоих ожиданий – пожалуйста, дай мне договорить, – и не прошу меня простить. Я смирился. Ты получишь свободу, я обещаю, что не буду стоять у тебя на пути, но я должен понять почему. Почему именно сейчас, после стольких лет?

– Семь лет, Эзра. – Она смотрит в окно. – Семь лет я твержу тебе одно и то же.

– Неужели тебе со мной было настолько плохо? – он улыбается, подливает себе скотча. – Скажи мне, Софи, я хочу понять женщину, на которой женился, – женщину, с которой я развожусь. Ты можешь мне сказать. Мы же друзья.

– Нет, – отрезает она.

– Но почему, Софи? – Он оскорблен. – Если появился другой… Послушай, мне все равно, с кем у тебя шашни, брак – это святое. Мы давали друг другу клятву. Это Николас, я знаю. Ну да неважно. Может быть, тебе разонравился мой нос? От тебя можно ожидать любой глупости. Нет, я не дам тебе развода, пока не появится тот, кто женится на тебе. Я за тебя отвечаю. У тебя нет ни единой причины требовать развод. Ты просто хочешь разорвать наш брак. Почему? Из вредности? Ты решила меня погубить?

– Я не хочу быть замужем за тобой.

– Но ты же меня не видишь! Мы живем в разных городах. Я даю тебе полную свободу. Навещаю лишь время от времени, мы проводим вместе считаные недели в году, и то ради детей. Послушай, Софи, мне тоже с тобой непросто, но брак есть брак. Можешь жить как хочешь и с кем хочешь. Чего еще тебе желать? Что ты выиграешь от развода?

– Мысль о том, что я замужем за тобой, сводит меня сума.

– Так сходи к психоаналитику. А я не намерен больше тратить время на эти разговоры. Нам нужно обсудить важные вещи. Когда вернутся дети? – Он глядит на свои наручные часы. Он хочет провести день с детьми. Все это его утомило; ему бы вздремнуть, но у него назначена встреча в Deux Magot[21]21
  Знаменитое кафе на площади Сен-Жермен.


[Закрыть]. Он вернется и отведет детей пообедать. Им надо обсудить важные вещи…

* * *

Грядет Рождество. Софи пытается примириться с будущим. С фактом или с идеей? Она не знает, что такое будущее. Псевдопроблема, решает Софи, прогуливаясь по внутренним дворам Лувра, не стоит принимать ее всерьез. В конце концов, время идет само по себе, двигается без топлива и не может остановиться.

Она бредет по песчаным дорожкам Тюильри, душу ее терзает мысль о возможной взаимосвязи между силой тяжести и течением времени, посредством которой вся эта масса и зрелище, Лувр в том числе, мчится в следующее мгновение, как вдруг она замечает, что мужчина, стоявший возле белого «альфа-ромео», когда она входила в сад со стороны Каррузель, теперь стоит у выхода на рю-де-Риволи и глядит на нее. Тот же самый мужчина в том же самом дорогом пальто из верблюжьей шерсти, клетчатом шарфе, берете, перчатках из свиной кожи, белый «альфа-ромео» припаркован у входа в сад. Мужчина не сводит глаз с Софи: хищный взгляд цивилизованного мужчины. В таких ситуациях (когда еще не пристают, но, скорее всего, так и будет) в распоряжении женщины целый набор таинственных ухищрений, посредством которых можно, шагая все так же беспечно и рассеянно глядя вперед, чтобы никто не подумал, будто она рассматривает…

…польщенная вниманием статного и очевидно состоятельного мужчины в расцвете сил; может быть, за внешностью фата – он явно посещает косметолога, впрочем, почему бы и нет? – таится душа. (Но, скорее всего, алкоголик, ищет душевную женщину.) Ну конечно, снова к ней тянется человек близорукий и приземленный.

Куда бы ей хотелось сходить? Городской антураж в подобных прелюдиях всегда создает трудности, разве что мужчина очень уж соблазнителен, однако в Булонском лесу есть одно местечко, она давно на него заглядывается, по воскресеньям гуляя с детьми. Ее способность к самообману небезгранична, она откидывается на спинку кожаного сиденья, понимая, что этот мужчина может заинтересовать ее исключительно в качестве спутника в приятном путешествии; так же мило было бы прогуляться по берегу моря, в городе же требуется пухлый бумажник. Мужчина и рад, что ему подсказали такое приятное место; она смотрит поверх белой скатерти и серебряной тарелки с бульоном на голые ветви. Оторвавшись от тонких линий ветвей, пронизывающих туман, она натянуто улыбается, вызвав замечание о том, что она не parisienne[22]22
  Парижанка (фр.).


[Закрыть], нордическая, загадочная – к счастью, языковой барьер (ее скудный, его непонятный французский) ограничивает пустой разговор. Начинается, как всегда, с шуток («Вы манекенщик? Машину и одежду взяли напрокат?»); все та же старая история. Живет близ Милана, владеет фабриками. Женат, есть дети. Семья замечательная, просто он не создан для семейной жизни. Он сам не знает, для чего создан. Некогда увлекался альпинизмом и индийской философией.

…кофе с пирожным где-нибудь в другом месте? Нет, она допьет вино, оно восхитительно. Надо запомнить название – или, лучше, нет. Как прекрасно хотя бы сейчас не быть Софи Блайнд. Как прекрасно быть кем-то другим в машине. Чему вы улыбаетесь, спрашивает итальянец. Она отвечает с улыбкой, превращающейся в поцелуй. И вспоминает напутствие тетушки (Софи тогда было двенадцать): «Нижнее белье всегда должно быть чистым, даже если ты идешь всего лишь через дорогу; вдруг тебя собьет машина и все увидят твое исподнее». Они стоят на перекрестке, он говорит про гараж: от него до отеля три квартала, она не против пройтись? Можно, конечно, попросить и портье, но не хочется, чтобы n’importe qui[23]23
  Зд.: незнамо кто (фр.).


[Закрыть] садился за руль его машины. Она не против пройтись, он прав, что с такой нежностью относится к машине, ведь это настолько тонкое, чувствительное, мощное существо, она сама влюблена в нее. Они говорят о машинах. Его удивляет восторг, с каким она рассуждает о машинах, ведь женщины обычно – разумеется, у нее не было возможности. Она бездумно трещит о печатных машинках, фонографах, некогда принадлежавшем ей мотороллере. Гадает, надолго ли хватит ее эйфории. Хватит ли ее, чтобы продержаться до конца. В лифте (пожалуй, дурацкая ситуация: закупорена в возносящемся гробу с совершенно чужим человеком, который ничего для нее не значит) эйфорию ее омрачает мысль о том, что она шлюха; не нарушает ее покоя, лишь меняет его тон; впрочем, может, и к лучшему. Не обманываясь, она движется так же легко, эта мысль не испортит ей удовольствие. Всё про себя поняв, она ни о чем не жалеет, все вино осушили во время акта наслаждения, и теперь в голове у нее исключительно ясно, ей одиноко, но она, как ни странно, очистилась; чуть погодя ее охватывает опустошение, нетерпение. Она вспоминает прочие комнаты в прочих местах… мужчин… А здесь очень мило, изысканный люкс в «Георге V». Высоко на стене фаянсовые вентили, чтобы не наклоняться, когда принимаешь душ. Мило, тонкие белые покрывала – Ей действительно нужно уходить через полчаса? Они могли бы поужинать в номере. Он объясняет, что едет в Лондон: он взял бы ее с собой, но в аэропорту его встречает шурин. Через день-другой она может к нему присоединиться, они проедут на автомобиле через всю Шотландию или слетают…

Она оделась. Он спрашивает, где ее можно найти. Она улыбается, ладонь на изогнутой медной ручке: возможно, они еще встретятся как-нибудь днем в Тюильри…

Она не спеша идет по устланному ковром вестибюлю (мимолетный взгляд на заголовки газет – убедиться, что ничего не изменилось ни к лучшему, ни к худшему), ей хорошо, особенно после горячей ванны, но на входе в метро обнаруживает, что забыла перчатки – то ли в его машине, то ли в отеле. (Наверное, предвидя такую случайность, Софи набила сумочку мылом и канцелярскими принадлежностями из отеля, туда же сунула фаянсовый вентиль – и ничего от господина из Милана, в чью реальность ей особо не верилось.)

Мило, чтобы провести день, – но слишком уж тягостное занятие служить путеводной звездой или даже экзотической рыбкой для запутавшегося миллионера. Быть может, она упустила свое призвание? Она вспоминает, как два года назад отказалась от очень заманчивого предложения: яхта, вилла в Ницце, квартира в Париже. Предлагал ей вместе лететь в Сан-Франциско. У нее ушло три дня, чтобы понять, что это бессмысленно. Жалеет ли она теперь об этом? Но ведь тогда не случилось бы многого другого. Что же до деспотичного богача, обычно старше пятидесяти, в долгосрочной перспективе невозможно и это, а все, что больше дня, – долгосрочная перспектива или напрасная трата времени. Нет, слишком уж муторно подчиняться капризам тщеславного, самоуверенного мужчины, или бунтовать, или ходить перед ним на цыпочках: Софи понимала, что ей не хватит терпения. Разумеется, она подумывала о том, что запутавшегося богача можно использовать в своих целях – точнее, именно это и было у нее на уме. И дело не столько в средствах, загвоздка отнюдь не в морали – но если уж ты решила ехать в Рим, то шанхайский экспресс тебя туда не отвезет. Лучше идти пешком. Шанхайский экспресс – замечательный поезд, можно даже влюбиться в начальника станции, позабыть о том, что когда-то хотела в Рим, изменить свою жизнь – или просто пережить приключение. Все это возможно, но в Рим ты не попадешь.

В кармане ее пальто – написанное вчера вечером письмо в Нью-Йорк, которое она решила не отправлять.

* * *

Домой она возвращается поздно, Эзра лежит на ее кровати.

– Не смотри так, – смеется он. – Все-таки я твой муж.

– А где няня? – спрашивает Софи.

– Я ей заплатил и отправил ее домой. Я рад, что моя жена выбирается в люди. Но ты, похоже, не рада меня видеть. Пожалуйста, постарайся сделать лицо любезнее, – он приподнимается с ласково-покровительственной улыбкой. – Или я должен был дожидаться тебя на улице? Я хотел повидать детей.

– Мог бы и предупредить, что приедешь.

– Софи, я выкроил время из лекционного расписания, только чтобы с тобой повидаться. Завтра к полудню мне надо вернуться в Лондон, послезавтра я лечу в Нью-Йорк. Мне было непросто вырваться, а ты не очень-то приветлива.

– Ладно, – отвечает она. – Тогда давай уладим дела. Я писала тебе месяц назад.

– Да, я получил твое письмо. – Он встает со скорбным жестом. – Я не знал, что тебе ответить. Я не стану удерживать тебя против воли. Но развод! Софи, ты хотя бы понимаешь, какие это трудности – профессиональные, медицинские, – с какими проблемами нам с тобой предстоит столкнуться? Как ты себе представляешь развод – это экономически невыполнимо, мне это не по карману. Развод – роскошь богачей. Беднякам приходится как-то уживаться друг с другом. Я был снисходителен, великодушен, я уступал тебе во многих, слишком многих вопросах, но я позволил тебе зарваться. Ты явно намерена разрушить наш брак, ты с самого начала была одержима этим. Нет, этого я не позволю, кто-то же должен нести ответственность.

– Эзра, ты обещал.

– Подписать? И речи быть не может. Какие еще документы? Ты была у адвоката? Поверить не могу. Моя собственная жена, которой я вверил себя и наших детей? Ты была у адвоката. Моя собственная жена стала моим врагом. – Он пускает слезу, но в следующее мгновение ухитряется овладеть собой. – Это тебя недостойно, – произносит он с отвращением.

– Если ты не подпишешь соглашение, я обращусь в суд.

– Так вот ты какая. Сука. Na ja. Я не первый, кого, – бормочет Эзра себе под нос, раздраженно расхаживая по комнате. Он хочет видеть документы. «Пожалуйста», – просит он, как ей не совестно думать, что он разорвет их. Ему обидно, противно. Она совсем его не понимает, считает его скотиной, заурядным, нецивилизованным человеком – и это только доказывает, как сильно она оторвалась от жизни, – он требует документы, ему что, закричать? Он берет документы, таращится на первую страницу. – Юридический волапюк, что это за язык? Бумажка какая-то. Zum arschwischen[24]24
  Зд.: ею разве что подтереться (нем.).


[Закрыть].

– Порой от бумажки зависит жизнь.

Он не может сейчас смотреть документы. Это какая-то чушь. Если у нее проблемы, то ей бы сходить к психиатру, а не к адвокатам. Ей нужен психиатр. Или любовник, или взбучка. Избить ее до синяков. «Я тебя пальцем не трону. О нет». Он снимает ботинки, сбрасывает пиджак, брюки, откидывает покрывало, ложится в постель, бормоча на немецком и иврите.

Она глядит на него, онемев.

– Тебе не нравится, как я выгляжу в кальсонах? Я знаю, что я смешон. Это ты меня довела. – Он ложится на спину, улыбается, глаз не видно. – Я знаю, что ты считаешь меня хамом, не имеющим понятия о приличиях, – он изображает отвращение, которое скрывается за ее непроницаемой маской достоинства. – Знаю. Знаю. Я знаю все, что ты думаешь и чувствуешь. Софи, ты дитя. Чистое благородное дитя, я тебя понимаю. – Он просит ее лечь в кровать, протягивает к ней руку, приглашает, улыбается ангельски. – Садись, я завтра уезжаю. Может, это наш последний шанс…

Ей хочется выйти из комнаты. Ее пальто висит на спинке стула, ей хочется выйти, двигаться, дышать. Но взять и просто уйти она не может – из-за детей и еще потому, что она должна заставить его подписать документы.

– Считай это деловым предложением, – продолжает он с мягкой насмешкой. – Я не стану тебя упрашивать, не стану применять силу. Мы живем в двадцатом веке, ты свободная женщина, и я хочу, чтобы ты сделала разумный выбор. Надеюсь, однажды ты почувствуешь ко мне хоть какую-то симпатию. В конце концов, я имею право надеяться, однако я признаю, что сейчас ты настроена враждебно. Я хочу, чтобы ты взглянула на это как на предложение с точки зрения твоих интересов, профессионального честолюбия, твоего вкуса. Я знаю, как тебе важно жить в подобающем антураже. Мы пережили такие трудные годы, и теперь я впервые предлагаю тебе то, чего ты всегда хотела. – Город культуры, продолжает он и напоминает ей, что она всегда хотела жить в Европе; а на лето она может приезжать в Грецию. Что же до ее парижской квартиры, он придумает множество вариантов. – Разве это не благоразумно? – вопрошает он. – Будь благоразумна, – говорит он.

Она не может быть благоразумна, пусть даже его предложение кажется благоразумным – благоразумным и заманчивым для кого-то другого. Но не для нее. Пусть даже ее позиция беспочвенна, но правда в том, что она занимает такую позицию, у нее нет планов, она нигде. Ей остается полагаться на чувства. И она обязана отказать. Может, на самом деле она в другой комнате, молодая женщина пятнадцать лет назад слушает, как Эзра Блайнд предлагает ей выйти за него замуж. На этот раз она обязана отказать.

– Мы совершали ошибки, – не унимается он. – Но мы ведь уже не дети. Я изменился, Софи. Честное слово.

Пусть так, но она не может простить себя за то, что когда-то совершила ошибку, и не может рисковать ошибиться вдругорядь. Даже если это неблагоразумно. Порой необходимо поступить неразумно.

– Я на тебя не давлю, ты не обязана решать прямо сейчас. Но подумай об этом. Я вернусь в Париж через две недели. Подумай об этом, Софи, – заключает он. – А теперь, раз уж мы поговорили как друзья… – Он просит ее лечь в постель. Сейчас три часа ночи, указывает он, в конце концов, давно пора ложиться. – Почему нет, Софи? – смеется он. – Ложись, я тебя приласкаю. Ты же знаешь, Софи, что даже если я крутил с другими женщинами, любил я всегда только тебя одну. Только ты меня возбуждаешь. – И сейчас он это докажет. Нет, она не ляжет. Встань с кровати, требует она. Он поднимается, смеясь, обнимает Софи, тянет к кровати.

– Нет, Эзра. Пожалуйста. Ты разбудишь детей.

– Но почему? Вот странно! Ты и правда чудачка. – Он улыбается недоуменно. С другими она спит, а с мужем отказывается? Он ведь всё знает – и про ее роман с Роланом, и с этим богатым молодым коллекционером, с которым ее познакомила его подружка. Он всё знает и не возражает, пусть Софи развлекается. Никто не скажет, что он не самый великодушный муж на свете. – Иди же, сделай милость… не бойся, положи голову мне на плечо, – он смеется. – Ладно, клади на подушку.

– Не могу, – шепчет она.

Он, все так же смеясь, гладит ее по груди.

– Софи. Малышка. Ты плачешь? Я знаю, что ты чувствуешь. Неужели все так плохо? Не может быть. Притворись, что я незнакомец. Не плачь, пожалуйста, не плачь…

Она встает с постели.

– В чем дело? Вернись, Софи.

– Не могу.

Она надевает пальто.

– Чего не можешь?

– Не могу забыть, что когда-то тебя любила.

– Куда ты?

Мне нужно пройтись, отвечает она негромко. Нет, одной. Мне нужно побыть одной. Ничего страшного, успокаивает она Эзру. К семи я вернусь: дети как раз проснутся.

– Ложись в постель. Сними пальто.

Она не снимет пальто, пока он не уйдет. Ока хочет видеть, как он уходит.

– Сейчас. Немедленно.

– Я могу одеться. Ты правда хочешь, чтобы я ушел?

Невозможно смотреть на это не раздражаясь: он даже рубашку не может заправить как следует. Он рыдает, не стыдясь, как ребенок, слезы капают ему на ботинок. Не лучше ли было бы лечь с ним в постель – из чистой прихоти, сделать хоть что-нибудь, надрать друг другу уши…

– Ухожу, ухожу, – всхлипывает он, а ее трясет от злости.