Текст книги "Хэдли и Грейс"

Автор книги: Сюзанна Редферн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

38

МАРК

Было холодно, очень холодно. От ветра дребезжали стекла, вокруг раздавались какие-то ночные звуки. Солнце село час назад, ветер усилился и завывал, разметая пыль и грязь по трейлеру. Марк сидел слишком далеко от обогревателя, чтобы включить его, и, что еще унизительнее, слишком далеко от ванной, чтобы ходить в туалет. Херрик оставила ему ведро, и вонь его испражнений, стоящих прямо рядом с ним, заставляла его желудок скручиваться. В морской пехоте он выживал и в условиях похуже, но это было давно, когда он был намного моложе, глупее и выносливее.

Пальцы на его левой руке ссаднили от того, что последние шесть часов он пилил кабельные стяжки краем застежки-молнии спального мешка, которую он неоднократно точил, подпиливая о край стола.

Ему удалось разрезать два из трех звеньев, которые Херрик привязала к его запястью. Но теперь язычок застежки был отшлифован до округлой формы и едва двигался по толстому пластику.

Пока он работал, мысли его блуждали, не в силах вытеснить ее образ из головы – ее запах, ее прикосновения, ее смех – в основном ее смех, они так много хихикали, прямо как школьники. Он покачал головой, чтобы прогнать наваждение, не в силах поверить, что и правда сделал это. Двадцать лет в ФБР, и он даже близко не переступал черту. Почему он это сделал?

Это была она. Она завладела им со своими кошачьими глазами, губами, руками и красивой грудью – шелковой плотью в белом атласе ее лифчика. Его кожу покалывало от воспоминаний, он затряс головой, прижимая ладони к глазам, чтобы стереть воспоминания.

Моргнув, он открыл глаза, вернувшись к своей задаче, отчаянно и разочарованно пиля путы. Острый конец соскользнул и разрезал кожу над его запястьем, оставляя новые раны вокруг дюжины уже имеющихся. Он опустил застежку, прижал к себе ткань спального мешка и прислонился головой к стене. Черт бы побрал ее! Она точно знала, что делает. Какая же озорная улыбка была на ее лице, когда она прыгала к нему! Потом она поцеловала его, а ведь он хотел сказать нет, он пытался!

Но, черт возьми, он живой человек, мужчина. Он зажмурил глаза в попытке перестать думать об этом.

Его мысли метались – тревога, страх, восторг, отчаяние – он словно готов был взорваться! Они ведь потом так веселились, заставив его поверить, что все это было лишь забавой.

Он был так смущен и рассеян, беспокоился о ее лодыжке, а потом пожалел, что у него нет одеяла, чтобы постелить ей, или, еще лучше, кровати. Алкоголя, чтобы облегчить неловкость момента. Парфюма, чтобы она не так сильно ощущала запах, исходящий от него.

Все это пронеслось в его голове, когда она обняла его, а потом он и вовсе перестал думать, его мысли испарились, когда она проделала с ним то, чего никто не делал уже очень долгое время.

Его кожа пылала от воспоминаний – он был ошеломлен и подавлен, не в силах поверить, что позволил этому случиться, не в силах поверить, что это вообще произошло. Просто поразительно!

Он бросил взгляд на порез. Кровь остановилась. Он взял свое орудие и вновь принялся пилить путы, стараясь больше не порезаться.

Женщины… Они делают из мужчин дураков. Она спала с ним, гладила его голову, а потом оставила его привязанным к столу с ведром вместо туалета. И это их считают слабым полом!

Ему следует серьезно поговорить с Беном по возвращении домой. Ребенку всего девять лет, но никогда не рано узнать, насколько опасными могут быть женщины, какой властью они обладают над мужчинами, как они могут свести с ума и какими безжалостными они могут быть, оставляя тебя сломленным и сбитым с толку… Прикованным к проклятому столу. Он обязательно расскажет о том, насколько они безжалостны. Бену нужно это знать, чтобы он был готов.

Он поменял хват и теперь держал импровизированное лезвие между большим и средним, а не указательным пальцем, который был окровавлен и ободран.

Он боялся раздавить ее, его руки дрожали, когда он нависал над ней, а внимание было рассеяно между напряженными мышцами и попыткой продлить удовольствие. После окончания он жаждал повторить все это, жаждал шанса доказать, что он мог бы сделать все лучше – с постелью, спиртным, да и подольше… И у него были бы руки, не связанные галстуком.

Острый край снова соскользнул, едва не задев вену, и он зажмурил глаза, сделав глубокий вдох.

А потом все было так же восхитительно, как и секс, может быть, даже лучше – ее голова лежала на его плече, она провела ногтями по его груди. Он уставился в потолок. Одна из флуоресцентных ламп вспыхнула, добавляя странного сюрреализма происходящему. Он рассказал ей о своей жизни, а она о своей.

– Я верила в любовь в браке. Мы были семьей, и… Не знаю, наверное, я просто верила в то, что это можно выдержать, знаешь, несмотря ни на что – и что любовь всегда будет со мной, со всеми ее недостатками.

Как пронзили его эти слова! Это было именно то, что он чувствовал… И чувствует. Вот почему он остался бы с Марсией навсегда, просто из-за своего непоколебимого убеждения, что это и есть любовь.

Он не мог держать ее так, как ему бы хотелось, но ему удалось схватить ее пальцы своими, его желание помочь ей росло с каждой секундой, пока он не почувствовал, что вот-вот сойдет с ума. Он пытался вразумить ее, но она не слушала, шикая на него каждый раз, когда он начинал говорить.

Проклятая женщина! Он обязательно расскажет Бену о женщинах, которые не слушают и не имеют в голове ни капли здравого смысла, что они думают сердцем, а не головой. Чем их побег закончится? Куда они денутся с миллионами Фрэнка, нажитыми нечестным путем?

Разочарованный, он сильно дернул кабельную стяжку, и она порвалась.

39

ГРЕЙС

Они остановились в мотеле на окраине озера Тахо. Грейс чувствовала изнеможение, каждая клеточка ее тела устала за этот день.

Она искупала Майлза, накормила и переодела его и рухнула рядом с ним. Но как бы она ни устала, заснуть не получалось. Каждый раз, когда она закрывала глаза, образ Джимми влезал в ее беспокойные мысли. Все из-за тех перемен, которые происходили с Майлзом, и того, как сильно ей хотелось поделиться этим с ним, понимая, как много он хотел бы знать, прося ее рассказывать ему об этом снова и снова, выпытывая подробности и умоляя ее прислать фотографии и видео, чтобы он мог похвастаться перед своими приятелями.

Она смотрела на Майлза, растянувшегося на кровати, с руками, поднятыми над головой, как у чемпиона, и с открытым ртом, и улыбалась, как и всегда в такие моменты, поражаясь тому, что это она создала что-то невероятно красивое и совершенное.

Еще она не могла заснуть из-за того, что произошло между Хэдли и агентом ФБР. Весь день Хэдли ухмылялась, молча упиваясь мечтательным состоянием посткоитального блаженства, что вызывало у Грейс практически физическую боль. И теперь, лежа в мотеле и уставившись в потолок, она особо остро переживала это чувство, не дававшее ей уснуть.

Джимми всегда любил прижиматься к ней, будто похищая ее тепло. Когда они спали вместе, он всегда каким-то образом прикасался к ней, его нога лежала между ее икрами, рука – на плече, а пальцы переплетались с ее пальцами.

Это всегда ее раздражало. «Вот твоя сторона, вот моя сторона», – объясняла она ему, проводя воображаемую линию вдоль их кровати, прежде чем обосноваться на «своей стороне». Он делал вид, что подчинялся ей, с веселой ухмылкой на лице. Но в тот момент, когда она засыпала, он вновь прикасался к ней – палец ноги, локоть, бедро, неважно какая часть тела. Проблема лишь в том, что она привыкла к этому, и теперь, когда его не было рядом, она скучала по нему, и в этот вечер, с тех пор как она легла рядом с Майлзом два часа назад, она ворочалась, думая о Джимми.

Наконец, сдавшись, она вышла на балкон, где обнаружила курящую Хэдли, которая смотрела на силуэты гор вдалеке. Ночь была прохладная, и Грейс задрожала, но не стала возвращаться за толстовкой.

– Это место встречи страдающих бессонницей? – спросила Грейс.

Хэдли отползла в сторону, освобождая место, и Грейс прислонилась к перилам рядом с ней.

Древние ели перед ними тянулись к полуночному небу, отбрасывая черные пилообразные тени на фоне усыпанного звездами неба. Стоя плечом к плечу, они смотрели вдаль, и единственный звук, который доносился до них, был тихий шелест ветра в кронах деревьев.

– В Walmart была распродажа, – пояснила Грейс, рассматривая одежду Хэдли, состоящую из черных велюровых спортивных штанов, синих кроссовок и блузки с гепардовым принтом.

– Чувствую себя Пегги Банди[9]9
  Пегги Банди – героиня известного ситкома «Женаты и с детьми», в русской адаптации он превратился в сериал «Счастливы вместе».


[Закрыть]. Ну серьезно? Животный принт и велюр? – улыбнулась Хэдли.

Грейс пожала плечами и ухмыльнулась. Случайным образом она умудрилась купить самые уродливые вещи, которые только смогла найти, выбирая сменную одежду для Хэдли этим утром. Хотя почему-то женщина все равно выглядела прекрасно. Грейс могла поклясться, что надень Хэдли мешок для мусора, она положила бы начало модному тренду, и внезапно все стали бы носить «Glad» или «Hefty» на красных дорожках. Она была как раз из тех женщин, которые, если оставить их наедине с пленным агентом ФБР, пытающимся их арестовать, все равно сумеют его соблазнить.

– Не могу поверить, что ты переспала с ним, – сказала Грейс.

– Я тоже. – И даже в тусклом свете Грейс заметила, как Хэдли покраснела.

– И не нужно злорадствовать по этому поводу, – упрекнула ее Грейс.

– Я не злорадствую.

– О, нет. Злорадствуешь. Ты вся светишься гордостью.

Румянец Хэдли расцвел еще больше, и Грейс захотелось сбросить ее с балкона. Ей тоже хотелось злорадствовать. Ей хотелось, чтобы Джимми был здесь и чтобы она тоже могла показать, что ей есть чем гордиться.

Хэдли поднесла сигарету к губам, кончик которой засветился, когда она затянулась. Она откинула голову назад и выпустила дым в воздух, наблюдая, как дымка уплывает прочь, и улыбка искривила ее губы.

– Вау, – протянула Грейс. – Я знала, что ты спала с ним, но не знала, что он тебе и правда нравится.

Хэдли быстро опустила голову.

– Я не… Он мне не… – Она отвела взгляд, слова оборвались, и Грейс почувствовала себя неловко из-за того, что дразнит ее, потому что то, что Хэдли действительно любит его, было очевидным, что делало все произошедшее между ними не столько романтичным, сколько трагичным. Он агент ФБР. Она беглянка. В лучшем случае они никогда больше не увидятся.

Грейс устремила взгляд на горную цепь, следя за тем, как ночные облака плывут по луне.

– Где твой муж? – спросила Хэдли.

– В Афганистане.

– В армии?

Грейс кивнула.

Возникла пауза, но Грейс знала, что она будет недолгой. Хэдли не могла себя сдерживать. Она любопытная болтушка. Грейс уже была готова к вопросу, когда Хэдли выпалила:

– И почему он ушел? Он придурок?

Грейс глубоко вдохнула прохладный воздух и медленно выдохнула.

– Нет. Джимми – самый милый парень, которого только можно встретить.

Она видела, что Хэдли ждала пояснения, но Грейс не желала удовлетворять ее любопытство. Она не могла говорить плохо о людях, которых любила.

– Это несправедливо, – надулась Хэдли. – Ты-то знаешь обо мне все.

– Это потому, что ты любишь болтать.

Хэдли усмехнулась.

– Хорошо, – сдалась Грейс. – Если коротко, Джимми любит играть в азартные игры. Он уже дважды подводил меня, и в последний раз я сказала ему, что если вдруг это повторится, то между нами все кончено. – Она говорила серьезным тоном, и ей пришлось очень постараться, чтобы не выдать, насколько больно далось ей это признание. Она удивилась, как сильно на нее повлияли произнесенные вслух слова – все равно, что оторвать пластырь от раны. Она была потрясена. Хотя все, что она сказала, было самой обычной правдой, для нее это значило избавление от боли и стыда, которые годами копились в ней.

Зеленые глаза Хэдли смягчились от сочувствия, и Грейс стало не по себе. Она не любила проявлений жалости.

Хэдли отвела взгляд, и какое-то время они молчали, пока, наконец, Хэдли не спросила:

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, насколько другой был бы мир, если бы мужчины рожали детей? Или если бы они были подобны пингвинам, которые надеются на то, что их самки вернутся в гнездо, чтобы накормить их, принести домой планктон, рыбу или что там едят пингвины, даже после того, как они перестанут быть самыми горячими пингвинами на пляже?

– На айсберге.

– На айсберге?

– Пингвины живут на айсберге, – уточнила Грейс.

Хэдли нахмурилась, а Грейс пожала плечами.

– Просто уточнила, что они бы жили не на пляже, а на айсберге.

– Вау, Джимми и правда, должно быть, самый хороший парень в мире.

Грейс показала ей язык, Хэдли сбивала ее с толку. Все это была очень по-детски, и Грейс почувствовала внезапную пустоту в груди, ощущение было отчетливо неприятным, знакомым, но очень далеким – смутное воспоминание о времени до того, как ее бабушка заболела.

– Ты в порядке? – забеспокоилась Хэдли.

Грейс кивнула, она моргнула, костяшками пальцев массируя грудную клетку.

– Итак, что сегодня произошло у тебя и у детей? – спросила Хэдли. – Вас долго не было.

Она пожала плечами.

– Не хочешь мне рассказать? Скиппер называет тебя Траут, а это самое почитаемое имя в бейсболе, а моя дочь, которая почти всех ненавидит, слоняется за тобой, как щенок, и ловит каждое слово. Что же произошло?

– Может быть, это мое неотразимое обаяние и индивидуальность.

Хэдли усмехнулась, а Грейс засмеялась, но в этот момент из комнаты стало доноситься тихое всхлипывание. Грейс замерла, а потом кинулась внутрь.

Она подхватила Майлза и принялась покачивать его вверх-вниз, одной рукой пытаясь достать бутылочку из сумки для подгузников. Он начал плакать.

– Перестань так его мотать, – посоветовала Хэдли, и Грейс поняла, что та последовала за ней в комнату.

Грейс поменяла положение сына, чтобы убаюкивать его левой рукой, и продолжила раскачивать его взад-вперед, не переставая рыться в сумке. Майлз закричал еще громче.

– Ради бога, ты его так совсем раззадоришь. Дай мне его.

Грейс выполнила ее просьбу. Хэдли села на матрас и перекинула Майлза через плечо. Она принялась гладить его по спине, воркуя с ним нежным, успокаивающим тоном, и он тут же перестал плакать.

Грейс посмотрела на нее.

– Что?

– Ничего.

– Сделай для него бутылочку, – попросила Хэдли.

Грейс схватила смесь и поспешила в ванную, чтобы замешать ее, а потом помчалась обратно и передала ее Хэдли. Через секунду Майлз уже лежал у нее на коленях, бутылка была у него во рту. Он хватал ее своими жадными маленькими кулачками, яростно посасывая.

– Все в порядке, – успокоила ее Хэдли, видя явное огорчение Грейс. – Ты справишься. Просто нужно время.

Грейс покачала головой.

– Я отвратительная мать.

И Грейс могла поклясться, что Хэдли, сама того не желая, не успев проконтролировать движение, подняла подбородок сначала вверх, а потом вниз, подтверждая то, что Грейс и так знала: она совершенно некомпетентна в самой важной работе на свете.

– Садись, – приказала Хэдли.

Грейс плюхнулась рядом с ней. Майлз продолжал глотать, его глаза закатились в восторге.

– Вот, возьми его, – сказала Хэдли, прижимая ее сына к себе.

Грейс отшатнулась в сторону и покачала головой.

– Он и так выглядит счастливым.

Хэдли снова притянула Майлза к себе, одной рукой поглаживая его ногу, пока он ел.

Через мгновение губы Хэдли искривились в улыбке, и она неожиданно выпалила:

– Знаешь, что бы я делала, если бы была сейчас дома?

Был вечер воскресенья, почти полночь. Грейс понятия не имела, что бы делала Хэдли, но она знала, что бы делала она сама. Она была бы дома с Майлзом, который орал бы во всю глотку, а она пыталась бы утешить его всеми возможными способами, молясь, чтобы он заснул и чтобы она могла заснуть рядом с ним.

– Все было бы также, – начала Хэдли. – Без Майлза, конечно. Но я бы сидела на кровати, тайком выкурив сигарету. Только не наслаждалась бы ей, потому что вспоминала бы, как сильно Фрэнк ненавидит то, что я курю, и беспокоилась бы, что он может прийти домой и почувствовать от меня запах никотина. В общем, я была бы параноиком, нюхала бы воздух, пытаясь почувствовать запах собственного дыхания, возможно, ходила бы взад-вперед или убиралась. Я так делаю, когда нервничаю. Убираюсь.

– Значит, для тебя сейчас настали хорошие времена? – спросила Грейс.

– Что не красит мою жизнь.

– Твоя жизнь еще не закончилась.

– Но мне почти сорок.

– Правда? Я думала, ты старше.

Лицо Хэдли вытянулось, и Грейс ухмыльнулась, глядя на нее.

– Ха-ха, очень смешно. Давай подождем, пока у тебя не появятся первые морщины. Тогда и посмотрим, как ты посмеешься.

Майлз заснул, из его открытого рта потекла смесь, но он все еще держал бутылку.

– Пусть отрыгнет на тряпку, – скомандовала Хэдли, и Грейс протянула ей маленькое полотенце.

Хэдли перекинула Майлза через плечо, вытянув из него несколько маленьких пузырьков газа. Грейс никогда бы так не сделала, он бы просто дала ему поспать.

Хэдли заметила выражение лица Грейс.

– Нужно выпускать воздух, иначе он вызовет колики. – Она огляделась. – Дай мне одно из банных полотенец.

Грейс принесла полотенце из ванной.

– Положи его на кровать.

Хэдли положила Майлза на полотенце по диагонали и загнула нижний угол к его ногам.

– Он не любит, когда его пеленают, – возразила Грейс.

– Конечно, любит, – отозвалась Хэдли, разозлив ее.

Грейс сложила руки на груди, ожидая, что Майлз завоет, когда Хэдли закончит. С самого рождения он ненавидел ограничения, ему не нравилось, когда его плотно пеленали одеялом.

Хэдли закончила и выпрямилась.

– Ну вот, наш большой мальчик, ты готов ко сну.

Он не завыл. Он крепко спал, уютно устроившись в своем коконе, подняв руки над головой.

– Большинству мальчиков нравится спать со свободными руками, – объяснила Хэдли, как будто в этом не было ничего страшного, как будто все это знали. Но Грейс этого не знала. Никто никогда не говорил ей об этом. Это было чудо, самый простой, самый замечательный трюк в мире. Майлз был полностью доволен, его лицо не было перекошено, как обычно бывало, когда он боролся со сном.

– Ты освоишься, – повторила Хэдли, встала и потянулась к костылям. – Ладно, спокойной ночи. Завтра будет еще один важный день, надеюсь, не такой насыщенный, как сегодня.

– Спасибо, – выдавила из себя Грейс, чувствуя дискомфорт в груди.

Хэдли наклонила голову.

– Ты же понимаешь, что все должно быть наоборот? Что это я должна благодарить тебя?

Хэдли уже почти стояла у двери, когда Грейс произнесла:

– Я рада, что встретила тебя.

Хэдли повернулась.

– Вне зависимости от того, как все повернется, я просто хотела, чтобы ты знала это. Это… Это прозвучит довольно глупо… Но последние два дня… Ну, они были довольно забавными.

Хэдли улыбнулась, склонив голову, но потом выпрямила ее и спросила:

– Трудно было?

– Мучительно.

Хэдли широко улыбнулась и вышла за дверь, а Грейс долгое время смотрела туда, где она стояла, зная, как это опасно, когда кто-то начинает тебе нравиться.

Она твердо решила не дать этим чувствам развиться. Майлз – ее семья и ее единственная забота. Хэдли, Мэтти и Скиппер – это всего лишь чужие люди, которых она случайно встретила и которых однажды вспомнит с нежностью, но завтра ей нужно будет оставить их позади.

Она снова потерла костяшками пальцев грудь, опять ощутив пугающую пустоту.

40

ХЭДЛИ

Шоссе уходило вниз от Сьерры, сквозь верхушки деревьев пробивались солнечные лучи. По обеим сторонам дороги гигантские сосны взмывали в небо – величественный, великолепный пейзаж; Хэдли почувствола себя маленькой, а проблемы показались такими далекими! Она позволила себе потеряться в нем – никакого внешнего мира, никаких забот, никаких сожалений – только невероятная красота и абсолютное великолепие природы.

Но как только они выехали на шоссе, на полосу асфальта, протянувшуюся до самого горизонта, Хэдли вспомнила о вчерашнем дне и обо всем, что произошло за последние три дня, эмоции зашкаливали – неверие сменилось удивлением: Я скрываюсь от закона. Преступница! Я спала с Марком. С агентом ФБР, с которым была знакома до этого всего один день!

Она знала, что должна сосредоточиться на первом пункте, но ее мысли постоянно застревали на втором, смех Марка и его прикосновения заполнили ее разум и не давали думать ни о чем другом.

Она никогда не делала ничего спонтанно и всегда так сильно беспокоилась о том, чтобы поступать правильно, что шанс сделать нечто выдающееся неизбежно ускользал от нее. Но вчера… вчера казалось, что все колебания и сомнения чудесным образом исчезли, и впервые она совершенно не беспокоилась о том, что напортачит или сделает что-то, о чем потом пожалеет, – такая смелая и бесстрашная, она никогда такой не была.

Она подумала о том, как сильно Марк хотел быть хорошим, о том, как он отступил назад, когда она прыгнула к нему, вспомнила его связанные руки и выражение страха на его лице, как будто ее можно было бояться, словно дьявола, пытающегося украсть его душу. Хотя, возможно, так и было.

Она засмеялась, и Грейс оглянулась, закатила глаза и включила радио, словно пытаясь ее заглушить.

Хэдли отвернулась и уставилась в окно, прокручивая в уме те замечательные минуты. – Двадцать? Тридцать? Или меньше? Так мало, но так важно. Она будто начала меняться. Или уже изменилась. Она посмотрела на Грейс и задумалась, возможно ли, что часть удивительного мужества этой девушки передалась и ей.

Они столько смеялись над всем этим – проблема с их одеждой, эксперимент, как можно заняться сексом со связанными руками и эластичным бинтом между ними. Никогда еще она не получала такого удовольствия от секса! Она восприняла происходящее как нечто серьезное, но оно не должно быть таковым. Должно быть весело.

Но было в этом и что-то еще. Она наклонила голову, чтобы обдумать это, определить, что же она чувствует. Дело в простоте, – подумала она, чувствуя, что разгадала великий секрет. Заниматься сексом с подходящим тебе человеком так же просто, как найти идеальный кусочек пазла из десяти тысяч подобных.

Однажды Мэтти делала доклад о морских коньках – потрясающих маленьких существах, которые спариваются один раз на всю жизнь. Они выбирают партнера, к которому привязывают свой хвост, а потом вместе бесконечно плывут по океану. Но прежде чем они примут это важное решение, они ухаживают, танцуя друг вокруг друга в течение нескольких дней, чтобы убедиться, что они совместимы, их системы синхронизированы – их ритмы, пульс, циклы.

Вот как это было у них с Марком, как будто они были идеально синхронизированными морскими коньками. Она улыбнулась, думая, насколько они были похожи.

– Да ты издеваешься! – взорвалась Грейс, и Хэдли поняла, что она снова хихикнула.

Она пыталась перестать думать об этом, зная, что сейчас не время для такого счастья. Но она просто не могла этого сделать. Как бы она ни старалась, каждый раз, когда она отгоняла от себя мысли о нем, образ Марка тут же возвращался в ее мысли, улыбаясь, смеясь и делая с ней разные вещи – игривые, ужасные, чудесные вещи – вообще не спрашивая ее разрешения.

Она была ошеломлена тем, что чувствовала себя безудержно влюбленной девочкой-подростком. Но у нее кружилась голова и ей трудно было дышать. Возможно, она даже немного влюбилась.

Могло ли это случиться на самом деле? Любовь? Спустя так мало времени?

Она не могла даже вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя так. И чувствовала ли? Может быть, в средней школе? Она была влюблена в солиста бойз-бэнда, но это все было нереально. А Марк был реальным.

Радиостанция переключилась на песню о том, как кто-то собирается повеселиться в следующие тридцать лет[10]10
  Речь идет о песне Тима Макгро «My next thirty years».


[Закрыть], и она кивала в такт словам.

Арахисовое масло и желе. Индейка и швейцарский сыр. Жареный цыпленок и вафли. Пятнадцать лет она боролась, не понимая, что делает не так. Как же это было тяжело! А затем – бам – как будто штора распахнулась, и все вдруг стало таким ясным. Просто химия, уникальный магнетизм двух тел. Вчера они с Марком пенились, шипели и пузырились повсюду, смеялись, веселились и обнимали друг друга, как будто это было самой естественной вещью в мире.

Она прислонила голову к окну и вздохнула.

Его сына зовут Бен. Его дочь зовут Шелли. Она представила себе собаку, которую они с Беном выберут. Она надеялась, что они заведут щенка или, по крайней мере, молодую собаку – этот детский опыт бесценен.

Каково быть частью этого? Что, если бы она и Мэтти жили вместе с Марком, Беном, Шелли и новой собакой? Идея надуманная и возмутительная, фантастическая и бредовая, но в то же время восхитительная, возмутительные идеи часто бывают такими. Полная очарования и возможностей, идея порхала в ее сознании, как бабочка, переливаясь и мерцая, пока не засияла так ярко, что весь ее разум наполнился ею.

Она подумала, есть ли вероятность того, что когда-нибудь она снова найдет подобную магию. Ей уже тридцать восемь, а она почувствовала ее только однажды – насколько же малы шансы: один к ста тысячам, а может быть, и к миллиону.

– Все хорошо? – спросила Грейс.

– Хорошо, – солгала Хэдли, совсем расстроившись.

* * *

Они пообедали у реки Траки, устроив пикник, состоящий из сэндвичей и чипсов, купленных на стоянке дальнобойщиков в нескольких милях оттуда. Река была очень красивая, на берегу они сидели в одиночестве. Майлз лежал рядом с ней на пляжном полотенце, практикуя свой новый талант – переворачиваться, лучше всего у него получилось переворачиваться с живота на спину.

День поминовения. Если бы она была дома, то сидела бы на пляже. Каждый год соседи собирались в частной бухте их района, чтобы поесть барбекю и поиграть в волейбол, буги-борд и – это было любимым занятием Скиппера – в вифлбол. Фрэнку и Скипперу нравилось все это. Она и Мэтти это ненавидели.

В этом году все прошло бы лучше, чем в прошлом. Экономика росла, так что ее богатые соседи были бы не такими напряженными. Вино было бы дороже, все бы обсуждали предстоящие выборы. Она вздохнула, вспомнив об этом, радуясь, что не будет принимать в этом участие: не будет кивать, улыбаться и болтать, все время втягивая живот.

Она посмотрела на часы. Фрэнк, возможно, сейчас там. Она надеялась, что так и было. Она не звонила ему с тех пор, как два дня назад они поужинали в «Denny’s» в Бейкере, а значит, даже если он не прознал о ее проблемах или о том, что она украла деньги, он точно понял, что она не следует его плану. Она вся похолодела, раздумывая об этом. Неизвестно, чего она боялась больше – что ее поймает ФБР или выследит Фрэнк.

Она отбросила эту мысль и вместо этого сосредоточилась на моменте. Она лежала на берегу реки в Неваде, смотрела, как резвится Майлз, а Мэтти и Скиппер сидели, опустив ноги в реку, и играли на своих приставках, засовывая в рот чернику.

Мэтти высунула фиолетовый язык, и Скиппер рассмеялся. Это порадовало Хэдли до глубины души. Давно она не видела такой гармонии между ними.

Грейс дремала на большом валуне. Сегодня утром она чувствовала себя немного неважно, но сейчас, похоже, ей было лучше. Сегодня Хэдли сильно беспокоилась о Грейс. Она выглядела очень усталой и, несмотря на свою стойкость, казалась немного потерянной.

План состоял в том, чтобы Грейс отвезла их в Солт-Лейк-Сити, а там утром Хэдли купит машину и попробует ее повести. Ее лодыжке было немного лучше, и к завтрашнему дню она, вероятно, сможет нажимать на педаль газа.

Мысль о расставании с Грейс и Майлзом ужасно огорчала Хэдли. За последние три дня она невероятно привязалась к ним. Она посмотрела на Майлза, лежащего на одеяле: его ноги болтались в воздухе, а маленькие кулачки размахивали вокруг. Она будет скучать по нему… Скучать по ним обоим.

Скиппер издал победный возглас, Хэдли подняла глаза и улыбнулась Мэтти, зная, что она позволила ему победить, проявив щедрость и доброту, которой и в помине бы не было еще неделю назад – угрюмую, сердитую девушку, которой она была раньше, будто подменили на ту, какой была ее дочь год назад.

Этим утром за завтраком она даже завела разговор, расспросив Хэдли о ее первой машине. Все они от души посмеялись, когда Хэдли рассказала ей, что это был старый «Бентли» ее отца, огромное чудовище размером с полуприцеп с красным кожаным салоном и хромированными дисками. Она разбила тачку через месяц после того, как отец отдал ее, и она могла поклясться, что это и был его план с самого начала.

После того, как Мэтти спросила о машине, она выдвинула нелепую идею о том, что Грейс научит ее водить машину, чтобы Мэтти могла помочь, когда они останутся одни. Хэдли улыбнулась, думая об этом, идея была просто смехотворной. Мэтти ведь всего четырнадцать.

Она снова согнула ногу, сдержав гримасу боли, и беспокойство омрачило ее беспечные мысли. Путь от Солт-Лейк-Сити до Денвера занимает почти восемь часов. Это большая нагрузка на лодыжку, которая все еще болела.

Мэтти подошла и плюхнулась на одеяло рядом с Майлзом, ее щеки раскраснелись от прохладного воздуха, а волосы развевались на ветру. Хэдли улыбнулась ей. Даже ее макияж сегодня стал светлее, сквозь слой тонального крема виднелись бледные веснушки на носу.

Она лежала на животе, так что ее лицо находится на одном уровне с лицом Майлза, который вертелся, как перевернутая черепаха, пытаясь разгадать тайну переворота на живот. Мэтти подтолкнула его, чтобы помочь, и он издал радостный визг, горделиво, как павлин, отталкиваясь руками, а потом быстро перекатываясь на спину и продолжая размахивать руками.

Мэтти хихикнула, ее смех был похож на звон колокольчика, и вдруг Хэдли вспомнила маленькую девочку с широко раскрытыми глазами, которая держала своего Винни-Пуха, забираясь к маме на колени, чтобы прижаться к ней. Время словно воришка, – подумала она. Кажется, будто у тебя его бесконечно много, но вот ты моргнул, и все исчезло, все стало по-другому.

– Как дела, детка? – спросила она.

– Хорошо, – рассеянно ответила Мэтти, по-прежнему сосредоточившись на Майлзе. Через мгновение она сказала:

– Мама, а что, если ничего не получится? – Она изо всех сил старалась показаться ей беззаботной, как будто несмотря на ответ Хэдли, все будет в порядке и ничего страшного не случится, но ее голос дрожал.

Хэдли боролась с собственной неуверенностью, убирая росток виноградной лозы с лица Мэтти и заправляя его себе за ухо.

– Тогда мне нужно, чтобы ты была сильнее, чем когда-либо.

Мэтти храбро улыбнулась, и сердце Хэдли наполнилось гордостью. Она была поражена силой и отвагой своей дочери, рада, что она унаследовала немного твердости Фрэнка.

Мэтти оглянулась на Майлза и снова помогла ему перевернуться, вызвав такой же восторг, потом пробормотала:

– Надеюсь, я стану лучше.

– Лучше?

– Ну, знаешь, чем раньше.

Хэдли ничего не ответила. Она подумала, что Мэтти и так очень хороша. Возможно, она не была так популярна, как ей хотелось бы, но она получала хорошие оценки, избегала неприятностей, слушая восторженные отзывы от своих учителей. Хотя, возможно, она подумала о своем отце, мечтая, как и Хэдли, быть сильнее или иметь возможность что-то изменить.