Текст книги "Хэдли и Грейс"

Автор книги: Сюзанна Редферн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

36

ХЭДЛИ

Они доковыляли до трейлера и снова запутались. Эластичный бинт зацепился за костыли Хэдли, из-за чего ей пришлось цепляться за агента, пока он пытался их распутать. Он изо всех сил старался быть джентльменом, а она очень озорно сводила все его попытки на нет, в ней расцветало годами сдерживаемое безрассудство.

Она намеренно натыкалась на него таким образом, что его связанные руки вынуждены были схватить ее за талию, его ладони обжигали открытую полоску кожи между ее блузкой и юбкой. Он быстро отодвигал их, что заставляло ее хихикать над тем, какой он джентельмен – полная противоположность Фрэнку и почтительный до невозможности.

Она понятия не имела, что на нее нашло, чувствовала себя слегка сумасшедшей. Возможно, от возбуждения. Но так ли это? Или все из-за перспективы попасть под арест? Она не понимала. Что она знала, так это то, что она больше не будет вести себя хорошо, играя по правилам, и остается лишь надеяться, что каким-то образом все наладится.

– Не двигайся! – приказал он, и она подчинилась, оставаясь на месте, пока он наматывал и снимал бинт, поднимая ее руки и двигая ногами. Его лицо сморщилось от напряженной концентрации.

Она уперлась ему в плечи и перепрыгнула через бинт, двигаясь таким образом, что ее груди коснулись его носа. Она знала, что это была та часть ее тела, которую он изо всех сил старался избегать. Его взгляд сконцентрировался на ее груди, но он резко отвел его, что очень позабавило Хэдли.

Любитель сисек. Ей всегда нравились такие мужчины, по крайней мере, раньше. Обычно они очень ценили женские изгибы и готовы были тратить много времени, любуясь ими.

Она наклонилась, чтобы осторожно снять эластичный бинт с лодыжки, и обхватила руками его шею, словно нуждаясь в поддержке, ее груди прижались к его уху.

– А ты знаешь, – начал он, – что я мог бы одолеть тебя прямо сейчас?

Она хихнула высоким девичьим смехом.

– Ну, рискни, – сказала она.

– Чтобы сбежать, – уточнил он, краснея. – Я мог бы побороть тебя и сбежать.

Она наклонилась немного ближе.

– Конечно, но, если бы ты это сделал и Грейс бы вернулась, она бы запросто тебя застрелила.

– Верно, – согласился он, – но, по крайней мере, я ушел бы в сиянии славы.

Он маневрировал вокруг нее, но она двигалась вместе с ним, сводя на нет весь достигнутый прогресс.

– Не двигайся, – приказал он.

– Как тебя зовут, мистер Сияние Славы?

Он заколебался, не зная, стоит ли называть свое имя или фамилию.

– Марк, – наконец сказал он, и Хэдли мысленно зааплодировала.

Маркус? Маркхэм? Или просто Марк? – раздумывала она. Пишется через «c» или через «k»? Марк Уолберг. Марк Твен. Марк Слоан из «Анатомии страсти» – Мистер Макстими. Она улыбнулась.

– Вот, – объявил он, отступив назад, чтобы полюбоваться своей работой, эластичный бинт теперь висел между ними. Он торжествующе улыбнулся, полагая, что после этого, вероятно, будет в безопасности.

Она подпрыгнула к нему. Он отступил. Она прыгнула вслед с ним.

– Хэдли… – начал он, врезаясь в стену.

– Марк, – перебила его она. Безрассудство било через край, опьяняя ее.

Он открыл рот, чтобы продолжить, но ее губи прижались к его губам, заставив его замолчать. Это был неловкий поцелуй, его связанные руки были прижаты к ее груди, а ее шея вытянулась. Он застыл, когда Хэдли неуклюже прижалась к нему.

Он отвоевал небольшое пространство между ними.

– Хэдли…

– Нет! – отрезала она, покачав головой.

– Но…

– Нет, – снова сказала она, слезы выступили у нее на глазах, и пара капель упала на пол между ними.

Затем произошло нечто из ряда вон выходящее. Она была на грани срыва, между отчаянием и горем, и тогда его руки поднялись, обхватив ее подбородок, он наклонился и коснулся ее губ своими. Она знал, что это всего лишь доброта, утешение, чтобы смягчить удар его отказа, но под его прикосновением пульсировал настоящий голод. Она почувствовала это – его боль и желания, которые были так похожи на ее собственные, и когда она обняла руками его шею, чтобы притянуть ее ближе, он проиграл эту битву, и его губы слились с ее.

Когда он отстранился, в его ярко-голубых глазах вспыхнул стыд.

– Здесь только мы, – прошептала она, прижимая пальцы к его губам, чтобы остановить его протест. – И только этот момент.

Она понятия не имела, откуда взялись эти слова, но они казались правильными. Слишком много ужасов осталось позади нее и столько же ждало впереди, ей не хотелось думать об этом, она создала вакуум во времени и пространстве, все, что существовало для нее сейчас, – это он, она и эта секунда.

Она положила руки ему на грудь и снова поцеловала его. И когда она опустила руки и начала расстегивать его рубашку, он позволил ей. Хэдли стянула рубашку с его плеч, и та застряла где-то в районе локтей, потому что связывающие их путы мешали спустить ее ниже.

Они посмотрели вниз и дружно рассмеялись. Он брыкался, прыгал и вертелся, пытаясь освободиться, они смеялись все громче, сгибаясь пополам от приступов хохота.

– Я сделаю это, – сказала она. – Наклонись-ка!

Марк сделал, как она велела, и Хэдли схватила подол рубашки, дернув через голову и выворачивая ее наизнанку.

– Чудесно, – заявил он, хлопая локтями, как утка крыльями, чтобы продемонстрировать, что его руки свободны.

Они снова поцеловались, но уже веселее. Рубашка болталась между ними, напоминая о комичной ситуации. Они неловко сняли с себя остальную одежду, и она поняла, как нелепо они, должно быть, выглядели: его рубашка застряла у него на локтях, ее рубашка и лифчик болтались на эластичном бинте между ними, его штаны и боксеры сбились на лодыжках, а ее юбка была задрана до талии. Но, честно говоря, ей было все равно. В течение пятнадцати лет единственная любовь, которую она знала, исходила от мужчины, терроризировавшего ее, а сейчас она была с мужчиной, с которым познакомилась менее суток назад, но он был так заботлив, нежен и добр.

То, что они делали, было до странного обыденным, и все же они оба осознавали, насколько это было замечательно, будто самая естественная вещь в мире.

Все закончилось слишком быстро, и она почувствовала, как он разочарован в себе, хотя она ничуть не была расстроена. Он был возбужден, как и она – два человека ждали этого так долго, что невозможно было сдерживаться.

Это было великолепно, – хотела сказать она, но поняла, как банально это прозвучало бы.

Он скатилась по нему, и теперь он лежал на спине, его грудь тяжело вздымалась.

– Извини, – сказал он. – Наверное, я немного отвык от этого.

Она перевернулась так, что ее голова оказалась на его плече.

– Правда? – спросила она, рисуя круги на его груди. – Немного отвык заниматься любовью с женщиной в душном трейлере посреди пустыни со связанными руками?

Он усмехнулся и наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку. Это был такой странный и знакомый жест, и она снова удивилась, насколько ей было комфортно, будто она знала его всю свою жизнь, или, скорее, ей суждено было знать его всю свою жизнь, но встретились они только сейчас.

– Ну, – хмыкнул он, – могу честно сказать, что никогда раньше не делал этого с подозреваемой.

– Похитительницей, – поправила его она.

– Точно, с похитительницей.

Это должно было быть шуткой, но что-то в этом слове портило момент.

Она провела пальцем по шраму на его левом плече. Поврежденная кожа задрожала под ее прикосновением.

– Война? – спросила она.

– Футбол.

– Полузащитник?

– Талисман команды.

Она улыбнулась, оперлась на локоть и наклонилась, чтобы поцеловать его. Когда она снова улеглась, он придвинулся ближе и взял ее пальцы в свои.

– Значит, ты живешь в Лас-Вегасе? – спросила она.

– В округе Колумбия. Я переехал туда два года назад.

Он рассказывал ей о своей жизни, а она ему о своей. Он вырос в Бостоне, играл в футбол за «Нотр-Дам», служил в морской пехоте, потом начал работать в ФБР. Он сиял, когда говорил о своих детях, Шелли и Бене, о его любви, такой большой, что она наполняла всю комнату, и она ощутила его боль, когда он рассказал о своем браке, как будто эта неудача каким-то образом отражала его суть.

Он сказал ей, что должен увидеться с ними завтра и что они с сыном собираются выбрать собаку. Она рассказала ему о Принце Чарльзе и о том, как горько ей было оставлять его. Она знала, что не должна расстраиваться из-за домашнего животного, но Принц Чарльз был с ней большую часть ее брака, он помог ей пережить самые тяжелые времена, поэтому она не могла не чувствовать, что бросила его после долгих лет верной службы.

Он спрашивал ее о Мэтти и Скиппере и немного о Фрэнке, хотя было очевидно, что он и так много о нем знает и составил уже определенное мнение.

– Почему ты не ушла от него раньше? – спросил он, когда она закончила рассказывать ему об инциденте с пиццей в ночь отъезда, и это признание показалось ей одновременно и предательством, и облегчением. Она впервые рассказывала кому-либо правду о своем браке.

– Я верила в любовь, – пробормотала она, чувствуя себя глупо. – В браке. – Она покачала головой. – Мы были семьей, и… Не знаю, наверное, я просто верила в то, что это можно выдержать, знаешь, несмотря ни на что – и что любовь всегда будет со мной, со всеми ее недостатками.

Он напрягся, и она задумалась о том, что его покоробило: то, что она так долго оставалась с ним, или то, что она могла быть такой наивной.

– Хэдли, – сказал он после долгой минуты, – мне нужно, чтобы ты меня выслушала…

– Не надо, – перебила она. – Я просто хочу полежать. Пожалуйста.

Она почувствовала, что он не хочет уходить от темы, но, к счастью, он промолчал, и они вернулись к тихим объятиям.

Она заснула, а когда проснулась, он разглядывал ее.

– Теперь Грейс меня точно застрелит, – вздохнул он.

Хэдли рассмеялась. Румянец гордости расцвел на ее щеках при мысли о том, что Грейс обнаружит, что она сделала, почти надеясь, что так и будет, чувствуя себя гладиатором после победы на арене. Потом она подумала о Мэтти и Скиппере, и все мысли вылетели из головы.

Внезапно запаниковав, она поднялась и схватилась за одежду. Ее рубашка и лифчик запутались в эластичном бинте, а еще она понятия не имела, куда делись ее трусики.

Марку удалось натянуть штаны, но он совершенно не знал, как опять надеть рубашку через голову. Она натянула лифчик и попыталась помочь ему вывернуть рубашку наизнанку. Она все еще была занята его рубашкой, когда к ним стал приближаться звук шин, скользящих по гравию.

– Черт! – выругалась она, бросая его одежду и сосредоточиваясь на своей.

Она застегнула последнюю пуговицу на рубашке, когда машина остановилась. Забыв, что она привязана к агенту и что не может опираться на больную лодыжку, она запрыгала к двери.

Марк рухнул, и она тоже упала. Прежде чем она успела выпрямиться, дверь открылась, и она подняла глаза на Грейс, стоящую в проеме с сумками в руках.

Она посмотрела на них сверху вниз, принюхалась, и ее глаза расширились.

– Да ты смеешься? Нет, скажи, что ты шутишь!

– Шучу о чем? – спросила Мэтти, подходя к ней сзади с Майлзом на руках.

– Мэтти, подожди снаружи, – быстро проговорила Хэдли, отталкивая Марка и падая на колени.

Грейс закрыла дверь, чтобы Мэтти ничего не увидела, и подлетела к столу.

– Ты понимаешь, что он пытается нас арестовать? – воскликнула она, ставя сумки. – Его задача – закрыть нас, посадить за решетку, отправить в тюрьму!

Хэдли, пошатываясь, встала на ноги, Марк помогал ей, как мог, своими связанными руками.

– Камера восемь на десять, – распалялась Грейс, – с сокамерницей по имени Берта. – Она практически сбросила бутылки с водой со стола. – Женщина, которая откусывает хвосты крысам и дает имена своим ногтям. Ты же в курсе, да?

Хэдли застенчиво взглянула на нее, ее щеки горели, а Грейс выглядела так, будто очень хотела ударить ее фонариком, который держала над головой. Она нахмурилась еще больше, покачала головой и фыркнула, но недостаточно сильно, и Хэдли решила, что она, возможно, даже немного рада за нее. Грейс снова фыркнула и вернулась к распаковке продуктов.

Хэдли отвязала свое запястье от запястья Марка, извиняясь взглядом, снова привязала свободный конец к столу, стягивая его двойным и тройным узлом.

Его глаза умоляли ее передумать, но она быстро отвела взгляд. Грейс достала из сумки сэндвич и протянула его ей.

– Я подумала, что ты, наверное, проголодалась. Индейка и швейцарский сыр на итальянском хлебе, из овощей только салат, с майонезом.

– Неужели я и правда такая предсказуемая?

Взгляд Грейс скользнул по Марку.

– Уже нет.

Хэдли ухмыльнулась, а Грейс бросила на нее раздраженный взгляд, из-за чего Хэдли улыбнулась еще шире, не в силах поверить, что она сделала то, что сделала.

Грейс отнесла Марку второй бутерброд. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Грейс перебила его.

– Если откроешь рот не для того, чтобы съесть этот бутерброд, то я с удовольствием оставлю тебя здесь только с водой и батончиками мюсли.

Он захлопнул рот, и Хэдли прошептала:

– Извини.

Пока Хэдли ела, Грейс снова привязала Марка к столу с помощью кабельных стяжек, сплетая их вместе таким образом, чтобы получилась толстая веревка, которая приковала его правое запястье к столу, оставив левую руку свободной. Потом она переместила купленные припасы так, чтобы они были в пределах его досягаемости.

Она купила еды на неделю, а также две дюжины бутылок воды, журналы, надувной матрас, спальный мешок, подушку… и ведро. Хэдли с любопытством посмотрела на ведро, но, когда поняла, для чего оно было нужно, съежилась и отвела взгляд, не в силах смотреть в глаза Марку, понимая, что это происходит с ним и из-за нее тоже.

– Это плохо закончится, – предупредил Марк, когда они собрались уходить.

На мгновение Хэдли испугалась, что Грейс может выполнить свою угрозу и оставить ему только батончики мюсли. Вместо этого, повернувшись спиной, она кивнула и спросила:

– У тебя есть дети?

– Мальчик и девочка.

– Тогда ты должен понимать, – отозвалась Грейс и вышла за дверь.

37

ГРЕЙС

Единственная радиостанция, которую у них получилось поймать, транслировала музыку кантри, и Мэтти откровенно страдала, прижав руки к ушам, пока Грейс и Хэдли распевали «Спасите лошадь».

У Хэдли был самый ужасный голос, который Грейс приходилось слышать. У женщины абсолютно не было слуха, ее пение было похоже на звук казу[8]8
  Казу – американский народный музыкальный инструмент.


[Закрыть]. Этот факт делал Грейс невероятно счастливой. Может, Хэдли и выглядит на миллион долларов, но ее голосом можно пугать собак… Кошек, мышей, тараканов.

Майлз что-то бормотал. Выяснилось, что малыш – фанат музыки кантри. И поэтому, несмотря на то, что сейчас был тот самый колдовской час ночи – время его обычного нервного срыва, он был очень счастлив, бормоча и лепеча под музыку и размахивая ногами.

Доктор сказал, что в конце концов колики пройдут сами собой и у него больше не будет приступов, но все это продолжалось так долго, что Грейс уже не верила словам врача. Может быть, он просто перерос это, может быть, изменение обстоятельств спровоцировало прогресс. В любом случае, она была за это чрезвычайно благодарна, словно с ее груди сняли огромный груз. Потому что, хотя врач и уверял ее, что она не виновата в страданиях сына, ей казалось, что виновата, и поэтому с тех пор, как она стала мамой, она чувствовала себя неудачницей. И вот как будто вдруг она прошла проверку.

Оставить Торелли в Бейкерсфилде не получилось. В основном потому, что Грейс сглупила. Она пропустила поворот, и к тому времени, когда она осознала это, она была так далеко от него, что легче было просто продолжить путь. Поэтому Грейс почти убедила себя, что это произошло случайно.

Проблема была в том, что в то время, когда она должна была поворачивать, все спали без задних ног после их предрассветного пробуждения. Хэдли провалилась в сон, прислонившись к окну, не дергаясь и не издавая звуков. Майлз храпел в своем автокресле, сжимая бейсбольную кепку Скиппера в своем маленьком кулачке. Сам же Скиппер свернулся калачиком на коленях у Мэтти, положившей голову на его спину.

Если бы кто-то из них не спал, Хэдли, Скиппер и Мэтти, вероятно, сейчас уже сидели бы в поезде, направляющемся в Омаху. Но все получилось не так. Все они мирно спали и нисколько не раздражали. Нужный поворот появился и исчез, и было слишком поздно поворачивать назад, по крайней мере, так убеждала себя Грейс. Чувство вины мучило ее каждый раз, когда она смотрела на Майлза и снова осознавала опасность, которой она его подвергла.

Она запела еще громче, и Хэдли принялась подпевать ей, пока Мэтти вопила: «Жестокое обращение с детьми!»

* * *

У Грейс болела спина. У сидений пикапа не было поясничной опоры, и всю дорогу она сутулилась, из-за чего мышцы сводило судорогой, а спину – спазмами. Они ехали через горный городок Мамонт, и теперь радио передавало рок-н-ролл восьмидесятых.

Майлз издал громкое «Ба-ба-ба», и она посмотрела на него в зеркало. Теперь он много бормотал. Поразительно, как быстро это произошло, как будто он обнаружил, что его голос можно использовать не только для крика, но и для чего-то еще.

Скиппер оставил свои занятия, склонился над ним и сказал: «Мяч», держа перед лицом Майлза бейсбольный мяч, который они купили в Walmart. «Мяч», – еще раз повторил он. Глаза Майлза загорелись, и он потянулся к белой сфере.

– «Мяч», скажи «мяч», – подбадривал его Скиппер.

Скиппер был полон решимости научить Майлза первому слову, и он работал над этим весь день, повторяя ему это слово с такой частотой, что Грейс даже не сомневалась, что он добьется своего. Хэдли же хотела научить его слову «мама», она говорила его Майлзу каждый раз, когда Грейс держала его на руках.

– Мама. Это твоя мама. Скажи «мама». – Грейс делала вид, что ей все равно, но, конечно, это было не так.

Все это навевало ей мысли о Джимми – она отчаянно хотела позвонить ему и рассказать обо всех этих событиях – и каждый раз ей приходилось напоминать себе, что его поступок прощать нельзя. Снова и снова она говорила себе: «Перестань думать о нем», но это не помогало. С тех пор, как она наткнулась на Хэдли и агента в трейлере археологов, образ Джимми не выходил из ее головы.

Они въехали в центр города, и Грейс снизила скорость до законных тридцати пяти миль в час, плетясь по опустевшему городишке. Они уже почти миновали его, когда сине-красные огни заполнили ее зеркало заднего вида.

– Хэдли, – хрипло позвала она.

Хэдли оглянулась, заметив настоящее световое шоу, отражающееся в стекле, и выругалась:

– Вот черт. Ты превышала скорость?

– Нет. Ничуть.

Без колебаний Хэдли заявила:

– Есть идея, – и прежде чем Грейс успела что-то ответить, вылезла из машины на костылях.

Грейс наблюдала в зеркало, как Хэдли запрыгала к полицейской машине. Офицер все еще сидел на своем месте, разговаривая по рации. Заметив Хэдли, он вышел из машины и, стоя за дверью, говорил ей что-то, чего Грейс не могла расслышать. Она опустила окно.

– Мэм, пожалуйста, вернитесь в свой автомобиль, – повторил он.

– Грейс, вас с мамой арестуют? – спросила Мэтти сдавленным голосом.

Грейс покачала головой, ее нога зависла над педалью газа, в голове крутились мысли о том, чтобы вдавить ее в пол и оставить Хэдли там. Следующая мысль – пустить пикап задним ходом и врезаться в его машину в попытке вывести ее из строя. Но ей мешала Хэдли.

– Подвинься, – процедила она, эта идея ей нравилась все больше.

Она раздумывала и о пистолете, револьвере Фрэнка, лежащем неподалеку в переднем кармане рюкзака. Она искала любой способ остановить ее арест и пребывание в тюрьме, где она будет ждать суда за многочисленные преступления, включая стрельбу по федеральному офицеру, кражу его машины и похищение. За все это ее запрут в тюрьме на всю оставшуюся жизнь.

Майлз булькал: «Гггггг», и ее глаза устремились на его отражение в зеркале. В голове поселилась паника, Грейс полезла в рюкзак и положила пистолет себе на колени.

– Что ты делаешь? – прошипела Мэтти.

Грейс спрятала его под толстовку, проигнорировав вопрос, глядя, как Хэдли идет к офицеру.

– Мэм, вернитесь в свой автомобиль, – твердо повторил он.

Хэдли наклонила голову, как будто не понимала его, а затем произнесла:

– Oui, авто-мо-биль – это машина, правильно? – Ее французский акцент был слишком сильный и очень фальшивый.

Полицейский, лысый мужчина средних лет с густыми усами и широким лицом, улыбнулся и вышел из-за двери.

– Да, мэм, автомобиль – это машина.

Хэдли запрыгала назад, пока не оказалась у задней двери пикапа.

– Теперь ты меня обыскать? – спросила она, отчего глаза Грейс вылезли из орбит.

– Нет, серьезно?! – воскликнула Мэтти, как и Грейс, не впечатленная ее действиями. Действиями не только совершенно неубедительными, но и смешными. Будь то француз или любой другой человек, никто не спрашивает копа, будет ли он их обыскивать.

Нога Грейс вновь зависла над педалью газа, готовая сорваться вниз, женщина была уверена, что офицер сейчас вытащит пистолет и спросит, какие Хэдли принимает наркотики.

– Нет, нет, нет, – успокоил ее офицер, размахивая руками перед собой. Теперь его улыбка расплылась от уха до уха.

– Нет? – спросила Хэдли. – Ты не делаешь этого здесь? Это мой первый раз, когда меня оставили.

– Остановили, – поправил он.

Хэдли наклонила голову, и Грейс не могла видеть выражение ее лица, но она вообразила себе его – кошачьи глаза широко раскрыты, а брови нахмурены, когда она невинно смотрит на офицера.

– Я остановил тебя, а не оставил, – объяснил он.

– Вы говорите, сдавил?

Мэтти и Грейс рассмеялись.

– Действительно! – хихикала Мэтти.

Майлз вторил ей: «Аа, аа, аа, аа».

Скиппер, будучи абсолютно невосприимчивым к окружающему его стрессу, как и Майлз, протянул ему мяч и сказал:

– Мяч. Скажи мяч.

– Чемпион, не сейчас, – попросила Мэтти.

Скиппер передал мяч Майлзу, и Майлз засмеялся от удовольствия, положив его себе в рот, а затем уронив. Скиппер вновь вернул ему мяч.

Грейс снова перевела взгляд на зеркало. Теперь офицер стоял рядом с Хэдли, его поза была расслаблена, а большой живот покачивался от удовольствия, видимо, от каких-то слов, сказанных Хэдли.

– Так зачем ты сдавил… То есть оставил меня? Мой друг едет слишком медленно? Она водит как старушка. Моя девяностолетняя тетя водит быстрее. Как вы говорите, нервная курочка? Просто нервная курочка.

Сквозь страх у Грейс прорвалось раздражение.

– Нервная дурочка, – поправил офицер. – Но нет, я не поэтому тебя остановил. Сломана задняя фара. – Он указал на левую фару внизу бампера.

Хэдли подпрыгнула, чтобы встать рядом с ним, немного ближе, чем нужно было, ее голова была запрокинута, когда она смотрела на сломанную фару.

– Ты дашь мне за это штраф?

– Формально я выпишу штраф твоей подруге, так как это она за рулем.

– Но это не ее пикап. Это пикап моего брата.

– Но именно она получит квитанцию, потом она отдаст ее твоему брату, и он должен убедиться, что фару починили. Это не дорого. Мы называем это квитанция-на-исправление. – Он объяснял все это очень вдумчиво и четко, как будто он был профессором, обучающим особо медлительного студента.

Хэдли покачала головой, ее лицо стало серьезным.

– Нет, – пролепетала она. – Ты не можешь отдать квитанцию моему брату. – Ее голос дрожал, полный страха. – Ты даешь квитанцию мне. Дай мне штраф за превышение скорости или что-нибудь другое, мне все равно. Но ты не даешь квитанцию моему брату. Он убивает меня.

Грейс почти забыла, что Хэдли играет, ее захватило бедственное положение этой бедной иммигрантки, пытающейся получить квитанцию, чтобы не отдавать ее своему брату-людоеду.

– Эй, успокойся. Все в порядке, – перебил ее офицер, и Грейс поняла, что Хэдли решила подключить слезы.

Голова Хэдли продолжила трястись, она задрожала всем телом, тараторя:

– Не в порядке. Ты не знаешь моего брата.

Офицер вздохнул, и Грейс чуть ли не зааплодировала, зная, что будет дальше.

– Вот что, – заключил он. – Давай сделаем вид, что я тебя не видел?

Грейс улыбнулась, когда Хэдли посмотрела на офицера исподлобья взглядом, который одновременно был соблазнительный и обожающий.

– Вы делать это? Вы не сажать меня?

– Да, так и есть. Я не сажать тебя, – самодовольно усмехнулся он. Кивнув Грейс и наклонив кончик воображаемой шляпы, он вернулся к своему автомобилю, героически расправив плечи.

Проезжая мимо, он махнул рукой, и Грейс удалось заставить себя поднять руку, чтобы помахать в ответ.

Хэдли забралась внутрь, ухмыляясь, как будто она была кошкой, съевшей канарейку, и вытерла влажные щеки.

– Восемь из девяти, – сообщила она, протягивая Грейс руку для того, чтобы «дать пять».

Рука Грейс продолжила висеть в воздухе, сердце бешено колотилось в груди.

Мэтти переспросила:

– Восемь из девяти… что? – Она протянула руку, чтобы хлопнуть маме по руке.

Хэдли с гордостью ответила:

– Вашу маму останавливали девять раз, и единственный раз, когда я и правда получила штраф, был тогда, когда я попыталась заигрывать с женщиной-полицейским, и она, кажется, этого не оценила.

Грейс была почему-то расстроена, ее кровь кипела из-за паники и необъяснимого гнева. Она должна была быть вне себя от радости из-за извращенного таланта Хэдли к флирту, игре и сочинению убедительных историй на ходу, но вместо этого ее глаза покраснели, а костяшки пальцев на руле побелели.

– Отличный урок ты преподаешь своей дочери, – прорычала она.

Хэдли посмотрела на нее, склонив голову набок.

– Да в чем проблема?

– Что дальше – научишь ее танцевать на коленях, чтобы получить бесплатную выпивку? Или, может быть, просто перейдешь к последнему жизненному уроку и научишь ее, как выйти замуж по расчету?

Хэдли моргнула, и Грейс отвернулась от нее, переключив передачу и вырулив на дорогу.

– Серьезно, – опешила Хэдли, – в чем проблема?

Грейс снова посмотрела на Мэтти, ее щеки горели, она сама не знала, в чем проблема, она была уверена только в своей ярости. Наконец, она выплюнула:

– Это неправильно. – Единственные слова, которые она смогла придумать, чтобы описать то, что она чувствовала. – Секс – это не инструмент торга, или, по крайней мере, не должен им быть. У большинства из нас восемь из девяти раз не получится. Слышишь, Мэтти? Если только ты не будешь похожа на свою маму и не овладеешь искусством делать мужчин глупыми, тыча им в лицо своими сиськами…

– Я не совала сиськи ему в лицо.

– Да нет, вроде бы так и было, – возразила Мэтти.

Хэдли фыркнула, скрестив руки на вышеупомянутых сиськах.

– Я уберегла нас от ареста, вот что я сделала.

Грейс дернула руль, чтобы съехать на обочину, и едва успела открыть дверь, прежде чем ее вырвало. Пистолет упал на землю рядом с рвотными массами, она бросила на него взгляд, и ее дыхание сбилось.

Хэдли стояла рядом с ней. Она убирала волосы Грейс от лица, пока Грейс выплевывала остатки еды.

Мэтти вышла из машины и протянула ей бутылку воды.

– Принеси ей салфетку, – попросила Хэдли, ее голос был полон беспокойства, она поглаживала Грейс по спине.

Глаза Грейс наполнились слезами. Это уже слишком, – подумала она. Вчера, сегодня и то, что произошло только что, – все это слишком. Она зажмурила глаза и втянула воздух через нос.

– Больше никаких заигрываний из-за штрафов. Очень обидно для Грейс. Я сделаю себе соответствующую пометку, – успокаивала ее Хэдли, и Грейс выдавила слабую улыбку, наклонившись, чтобы поднять пистолет.

– Ты собиралась его застрелить? – спросила Хэдли и, вернувшись к своему фальшивому французскому акценту, добавила: – Может быть, флирт работать лучше, а?

– Да как тебе угодно, – сдалась Грейс и забралась обратно в машину. Она представила себе, как стоит перед судьей, а рядом с ней стоит Хэдли – судья улыбается Хэдли, снимая с нее все обвинения, а потом с силой ударяет молотком, приговаривая Грейс к пожизненному заключению.