Текст книги "Грехи отцов. Том 1"
Автор книги: Сьюзан Ховач
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)
Наступила тишина. Внезапно я почувствовал огромную усталость, гнев и ярость по отношению к нему куда-то улетучились. Кто знает, может быть, в его положении я испытал бы такие же заблуждения и наделал таких же ошибок, и я верил ему, когда он говорил, что лгал мне только для того, чтобы не причинить мне еще большей боли. Насколько легче было бы мне, если бы я думал, что он агрессор, а Тереза – его невольная жертва. Мысль о том, что их роли были распределены как раз наоборот, была для меня нестерпимой.
– Я не вернусь к ней, – наконец произнес Корнелиус. – Я не могу после всего этого, нет.
Я повторил то, что сказал тогда в мансарде:
– Забирай ее, она твоя.
Кевин строго заметил:
– Мне кажется, что прежде, чем окончательно разрешить ситуацию, вы должны поговорить с Терезой.
– Кевин, неужели ты не видишь, что мне дали отставку в наихудшем варианте? На месте Нейла мог быть кто угодно. Тереза, очевидно, была готова уйти. Вероятно, я подсознательно догадывался об этом с тех пор, как она стала искать поводы, чтобы не видеться со мной.
– Да, но... – Кевин отбросил назад волосы смущенным жестом. – Но остается много того, чего я не могу понять, – сказал он в итоге, – теперь мы знаем, что у Нейла были личные проблемы, заставившие его действовать несообразно своему характеру. Но мы так и не знаем, почему Тереза вела себя столь ей несвойственно. Почему она «пустила тебя под откос» наихудшим способом, изменив тебе с твоим лучшим другом. Вот этого я не могу понять.
Я так изнемог, что едва пожал плечами.
– Нейл разбирается в искусстве. Он интересней меня. Это же не вопрос, менять ли прошлогодний автомобиль на новый, лучшей модели!
Последовала небольшая пауза, после чего Кевин спокойно спросил:
– Сэм, ты уверен, что хорошо знаешь Терезу? Она не поверхностный человек, легкомысленно меняющий одного партнера на того, кто лучше выглядит и может поговорить об искусстве. Она сложная натура. Видимо, она решила, что Нейл может помочь ей справиться с ее проблемами лучше тебя. – Он поставил свой стакан и, повернувшись к двери, собрался уходить. – Сэм, уезжай в Германию, – спокойно продолжал он, не глядя в мою сторону, – и найди себе там женщину, знающую лишь «три К»: Kinder, Küche и Kirche8. Поверь мне, ты никогда не будешь счастлив с женщиной типа Терезы. Ты не можешь уловить конфликт, возникающий в ее работах, и даже если сможешь, в чем я сомневаюсь, то вряд ли сумеешь совладать с ним. Давай, Нейл, пошли. Я полагаю, Сэму надо дать отдохнуть.
Корнелиус задержался в холле.
– Сэм, мы переживем это, правда? Я знаю то, что случилось, ужасно, но...
– О, ради Бога, убирайся к черту и оставь меня одного!
Корнелиус ушел, маленькая несчастная фигурка с уязвленным самолюбием.
После того как они ушли, я оставался в холле, пока не услышал, что лифт спустился в вестибюль, но потом, когда наступившая тишина стала невыносимой, я вернулся к бутылке бренди и постарался отгородиться от своей боли.
Она пришла ко мне на следующий день. На ней был строгий черный костюм, свободная белая блузка и маленькая черная шляпка с пером. Я с трудом узнал ее.
Я еще не пришел в себя и не мог ясно мыслить, и когда услышал ее голос в интеркоме, моя первая мысль была: она хочет, чтобы я к ней вернулся. Но, увидев официальность ее одеяния, я понял, что дело, по которому она пришла, далеко от этого.
– Привет, – сказала она с какой-то неловкостью в голосе, руками она крутила ремень сумки, – очень мило с твоей стороны разрешить мне подняться, я обещаю, это не займет много времени.
Будучи не в состоянии говорить, я открыл дверь в гостиную. Когда она проходила мимо, меня охватило огромное желание обнять ее. Но прежде, чем я пошевелился, она сказала:
– Я пришла потому, что должна тебе две вещи: извинение и объяснение.
Я собрал осколки своего «я», чтобы не дать моей боли прорваться наружу, и внезапно ко мне пришло мое так называемое «профессиональное обаяние», защищавшее меня от суровостей жизни, которую я сам себе выбрал. Я пытался его сбросить, но это оказалось невозможным. Оно стало частью меня, как кожа, и, если я его сорву, я знаю, что буду на грани смерти.
– Итак, я полагаю, что могу принять извинения, – сказал я, улыбаясь Терезе, – спасибо.
Тереза ответила вежливым голосом.
– Я не собираюсь приносить извинения за то, что спала с Корнелиусом.
Но нет такого панциря, который нельзя было бы пробить. Я отвернулся в исступлении.
– Проходи в гостиную и садись, – сказал я, еле сдерживаясь, спокойным и вежливым голосом. – Извини, что выгляжу как бродяга. Мне надо начать вставать раньше по воскресеньям. Тебе сделать кофе?
– Нет, спасибо.
Мы прошли в гостиную, и я твердой рукой дал ей прикурить. За окном опять моросил дождь. Я видел, как мои растения на террасе намокли и дрожат на холодном ветру, гулявшему по Парк-авеню.
– Я хочу попросить прощения за то, что была с тобой не честна, – сказала Тереза. – Я хочу извиниться за то, что «подложила тебе свинью», вместо того чтобы сказать всю правду. Я струсила, Сэм. Мне хотелось думать, что я не могу тебе сказать правду потому, что я искренне и нежно отношусь к тебе, и я знаю, как тебя тревожит все это. И это, конечно, только одна из причин того, что я струсила. Есть еще одна. Я не могла посмотреть правде в глаза. Мы все живем с нашими маленькими иллюзиями, не так ли? И иногда нелегко сбросить этот флер и посмотреть в лицо обстоятельствам.
– Я понимаю.
– Да? Сомневаюсь. Здесь мы уже перейдем от извинений к объяснению. Было бы легко сказать: «О, ты никогда меня не понимал!» Но ситуация не настолько проста. Я думаю, что теоретически ты понимаешь меня очень хорошо: проблемы европейских иммигрантов рабочего происхождения, приехавших в Нью-Йорк, и продолжающееся давление на них, заставляло идти на компромисс с чужими принципами для того, чтобы вырваться наверх... – Ей пришлось сдержать себя, прежде чем спокойно продолжить. – Ты понимаешь все это. Но ты, как ребенок, пытаешься сделать математическое действие, не выучив правил арифметики. Ты можешь определить все действующие лица, но не можешь собрать их вместе.
– Я не уверен, что уловил мысль.
– Разреши привести пример. Теоретически ты знаешь, как важна для меня моя работа. Однако в жизни ты продолжаешь обходиться со мной так, словно я могу вести нормальную жизнь, и ты ни в коей мере не способен принять меня такой, какая я есть. Когда ты предлагал пожениться, ты предлагал это не мне, ты предлагал это женщине, которой, как ты решил, я должна стать.
– Но это неправда! Я никогда не пытался изменить тебя, Тереза! Я никогда не просил тебя бросить рисовать! Я всегда уважал твою карьеру!
– Ты так многословен, Сэм. Боже, ты даже не представляешь, что это значит! Ты уважаешь мою карьеру. Конечно! Но она всегда будет на втором месте после твоей карьеры. Главенствующим в нашем браке всегда будет то, что ты хочешь, и то, что ты думаешь.
– В любом браке должны быть свои приоритеты.
– У меня есть только один приоритет, Сэм. Моя работа. Именно поэтому я не хочу жить с кем бы то ни было, или быть домохозяйкой, или пытаться ставить интересы мужа на первое место, как это должна делать хорошая жена. Может быть, ты поймешь то, что я хочу тебе сказать: моя тяга к работе сильнее, чем к сексу. Я люблю секс – его ничем не заменишь, и, конечно, мне его не хватает, когда его нет. Без него я могу как-то прожить, но я не могу прожить без моей работы. Вот почему я была такой несчастной последнее время. Я была в таком замешательстве из-за моей личной жизни, что была не в состоянии работать. Я обнаружила, что невозможно что-либо создать, находясь в состоянии моральной дезорганизации. Но только сейчас я привела себя в порядок, поняв, кто я есть на самом деле, и, должна признаться, это было нелегко. Нелегко.
– Что-то я не очень понимаю. Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что намного проще притворяться, что ты такой же, как все, пока не придет прекрасный принц, и не зазвонит в свадебные колокольчики, и не взмахнет волшебной палочкой, поставив на первое место семейное счастье. Я имею в виду, что намного проще притворяться сентиментальной, зависимой и домашней, какой должна быть настоящая женщина. Но я не такая, и никогда ей не буду. Я не собираюсь меняться, и однажды, повернувшись лицом к правде, мне пришлось признаться, что мне нужен не такой мужчина, как ты. Я думала, что такой. Я хотела хотеть тебя. Но я не могу ужиться с милым парнем с нормальными домашними склонностями. Мне нужен кто-нибудь, кто отдает себе отчет в том, что всегда будет занимать второе место после моей работы; кто-нибудь, уже имеющий жену, которая обеспечивает семейный уют, который я не могу обеспечить, кто-нибудь, кто примет временную связь; другими словами, кто-нибудь, кто также, как и я, полностью отдается работе. Словом, мне нужен человек типа Корнелиуса.
Прошла вечность, прежде чем я встал и подошел к окну. Дождь продолжался, и облака задевали крыши небоскребов. Пристально глядя на Уолл-стрит сквозь легкий туман, в конце концов я спросил:
– Как это все произошло?
– Мне кажется, я не могу обсуждать с тобой Корнелиуса.
– Меня не интересует его поведение в постели. Я хочу знать, как вы там очутились. – Сняв очки, я стал протирать их. – Наши отношения, возможно, закончились, – сказал я, – но я хочу разобраться в этой ситуации прежде, чем смогу подумать о ком-нибудь еще, и я не могу с этим примириться, не зная всей правды. Я начинаю верить, что случившееся было неизбежным, но мне надо быть уверенным в этом, ты понимаешь? Я бы не просил тебя рассказывать, если бы не считал это важным.
– Хорошо, я... можно мне чего-нибудь выпить?
– Конечно. – И, посмотрев на часы, я удивился, что уже полдень.
– Что тебе налить?
– У тебя, конечно же, нет «Уайлд Тюрки».
Мы вежливо усмехнулись, два чужих человека, связанных старыми воспоминаниями.
– Как насчет мартини?
– Годится.
Я приготовил два мартини с «Бифитером», очень сухих, с большим количеством льда и тремя оливками. Пить мне не хотелось, но я понимал, что это лучшее средство, которое сделает голову ясной.
– Ты помнишь, в прошлую среду я отказалась пустить тебя к себе на мансарду? – начала Тереза.
– Помню.
– После твоего ухода я поднялась наверх, пыталась работать, но безуспешно. В конце концов я сдалась и спустилась вниз, чтобы убраться на кухне, но когда я попыталась все вымыть, то почувствовала себя совсем плохо. Я села и задумалась: мне двадцать пять лет, я осталась без средств к существованию и каких бы то ни было перспектив. Я никогда не считала, что умираю с голода ради искусства. Правда состояла в том, что мои сбережения кончились, и некоторое время меня поддерживал Кевин. В то утро он дал мне две недели, чтобы я нашла работу и начала жить собственной жизнью. Однако в тот момент я жила за его счет. Не важно, что он гомосексуалист. Ситуация усугублялась тем, что я брала у него деньги и не давала ничего взамен. Я подумала, какая же я обманщица. Какое лицемерие кичиться независимостью, беря при этом деньги у Кевина, каждый раз подставляя тебя. Я презирала себя.
Потом приехал Корнелиус. Было достаточно поздно, и, когда я сказала ему, что Кевин лег спать, он ответил, что это не имеет значения, и спросил, может ли он выпить чашечку кофе на кухне. Я не могла даже вообразить, в каком он состоянии. Он молча сидел за кухонным столом и пил кофе. Это было жутко. При нормальных обстоятельствах я бы смутилась, но я была так расстроена и просто подумала: «Уходи. Я не хочу разговаривать с тобой». И вдруг он спросил: «А тебе нравится та картина Брака, которая висит в гостиной у Сэма?». Я ответила: «Я видела лучше».
Мы некоторое время болтали об искусстве. Не знаю, почему Кевин считает Корнелиуса обывателем. Хотя Корнелиус не способен держать кисть в руке, у него хороший художественный вкус. Тем не менее он спросил о тебе. Я ответила, сказав об этом вслух впервые, что все это несерьезно, и я собираюсь порвать наши отношения. Потом он сказал: «Вот здорово! Можно мне посмотреть твои картины?» И мы оба засмеялись, потому что это была избитая фраза, вариация на старую тему, когда я ответила ему, что они ему не понравятся. «Посмотрим», – сказал он. Я не могу описать, как он выглядел. Внезапно я интуитивно почувствовала, что этот человек создан для меня, и ответила: «Хорошо». Мы поднялись наверх. Я без умолку говорила, так как немного нервничала, он же был спокоен. Потом вдруг я поняла, что чувство это было взаимным и что он по какой-то причине тоже решил, что я создана для него. Ему очень понравились мои картины... очень. Трудно объяснить, но это была правда. Я бы сразу поняла, если бы он был не искренен.
Через несколько мгновений я ответил:
– Все ясно.
Неловко затушив сигарету, она встала.
– Мне больше нечего сказать. Я ухожу. Прости меня, Сэм. Я плохо вела себя по отношению к тебе, и мне очень жаль, что я причинила тебе столько боли. Надеюсь, ты еще встретишь настоящую любовь.
Я поднялся, чтобы проводить ее до дверей.
– Я хочу попросить тебя об одном маленьком одолжении, – сказал я спокойно. – Могу я купить одну из твоих картин? Я хочу купить ту, на которой изображена улица с горой мусора на заднем плане и маленькой белой церковью на холме.
Наступила полная тишина. Посмотрев на нее, я увидел, что она стоит недвижимо, и бесстрастно подумал, как должно быть странно мы выглядим вместе – она в своем строгом черном костюме и я, неуклюжий, в своей жеваной пижаме.
Внезапно она разрыдалась, слезы наполнили ее глаза и потекли по щекам, но она ничего не отвечала.
Я спросил:
– Ты ее продала?
Она кивнула и стала искать платок в сумке.
– Сколько картин он купил?
– Все!
– Когда будет выставка?
– Осенью... в его галерее. Он собирается представить коллекцию американских примитивистов.
– Н-да. Мои поздравления!
– О Сэм, дорогой.
– Не волнуйся, – ответил я, – я не буду спрашивать, обещал ли он тебе выставку до того, как вы переспали, или после. Прощай, Тереза. Мы больше не будем любовниками, но, я надеюсь, останемся друзьями. И если тебя прижмет жизнь, ты просто позвони, и я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе. Поверь мне, тем, кто связался с Корнелиусом Ван Зейлом необходима поддержка.
Он купил ее.
Я принял душ, тщательно побрился, надел свой лучший серый костюм, накрахмаленную белую рубашку и свой любимый темно-синий галстук.
Я мог бы его простить, если бы их объединил внезапный общий интерес к искусству. Я мог бы его простить, если бы это была любовь с первого взгляда, что не реально, но возможно. Я даже мог бы его простить, если бы в ее спальне он открыл для себя некое волшебство, недостижимое более нигде. Но Корнелиус был богат и красив. Он мог иметь любую женщину, которую захотел, для удовлетворения тех сексуальных потребностей, которые не утоляла его жена. У него не было необходимости отнимать у меня Терезу, разрушая ее неповторимый образ и превращая в неуклюжую стеснительную женщину в черном, которую я с трудом узнал. Правда состояла в том, что он увидел, очаровал и завладел ею, как если бы она была картиной Кандинского, висящей у него в офисе. Я вспомнил Пола Ван Зейла, одержимого навязчивой идеей заполнить, внедрить в чистые и восприимчивые умы своих протеже собственный цинизм, и увидел, каким я был дураком, когда вовлек ее в испорченный мир Пола Ван Зейла. С иронией я вспомнил, что долгое время всерьез и не думал о женитьбе на ней, так как не считал ее подходящей для этого мира. Теперь благодаря Корнелиусу она приспособилась, и очень хорошо приспособилась.
Я завязал галстук, причесался, постаравшись сделать прямой пробор, и когда закончил, скрупулезно осмотрел себя в зеркале. Я был безукоризненно одет, тщательно подстрижен и отлично гармонировал со своим роскошным пентхаузом. Выйдя из спальни, я вернулся в гостиную допить бренди.
Дождь прошел. Облака рассеялись и открыли блестящую махину Крейслер-Билдинга. Мгновение я смотрел в окно как в свое прошлое, пытаясь увидеть себя тем молодым человеком, каким я был в Бар-Харборе. Но молодой человек канул в лету. И я уже плохо помню свою прежнюю жизнь. Дорога к ней была забита грязью, через которую мне пришлось пройти к своей американской мечте. Прошлого не вернуть. Я мог вернуть его с помощью Терезы, но она ушла, не вынеся всей той грязи. И сколько бы раз впоследствии я не возвращался в Бар-Харбор, я никогда не вернусь домой. Прошлое было похоронено. Осталось только будущее.
У меня была одна, только одна мысль. Я громко сказал Крейслер-Билдингу: «Ему не удастся избежать этого». А себе сказал: «Я заставлю его заплатить».
Германия может подождать. Германия потом, в конце, а теперь мне надо раздать долги своему прошлому. Сейчас я займусь не работой для Управления экономического сотрудничества, а непосредственно Корнелиусом Ван Зейлом.
Я вспомнил, что говорил мне Корнелиус в прошлом по поводу каких-то неприятных моментов:
– Когда имеешь дело с врагом, всегда целься в ахиллесову пяту.
Я размышлял об ахиллесовой пяте Корнелиуса. Я долго думал об этом.
Конечно же, я не причиню ей никакого вреда. Как я смогу? Мне было бы приятно заботиться о каком-нибудь милом, привлекательном существе с жизнерадостным характером. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы она стала самой счастливой девушкой в Нью-Йорке. У нее будет красивый дом, много прислуга, счет у Тиффани, ребенок хоть каждый год, все как в раю. Вообще-то женатым быть неплохо, и мне с такой молодой женой, как Вики, будут завидовать все мои друзья. Я представил выражение лица моей мамы, когда она увидит своего первого внука. Я представил идиллическую картину нашей свадьбы и медового месяца. Я представил ужины при свечах с женой в годовщину нашей свадьбы, на которую я буду дарить ей бриллианты, меха и все, что она пожелает.
Моя практичность заставила меня остановиться. Рассмотрев всю ситуацию с более отстраненной точки зрения, я пришел к такому же решению. В моей личной жизни было достаточно грязи. У меня было достаточно женщин, оставивших, предавших или изменивших мне с другими. Теперь мне хотелось чистоты, невинности и нормального респектабельного дома с красивой молодой женой и четырьмя смышлеными многообещающими детьми, а затем красивый дом сначала в пригороде Нью-Йорка, а затем Бонна...
Корнелиус конечно же разозлится, но что он сможет сделать? Я вытянул свой билет. Я обставлю его.
Я подошел к телефону, и когда англичанин-дворецкий снял трубку в особняке Ван Зейлов, я уже не сомневался.
– Это мистер Келлер, Каррауэй, – сказал я вежливо. – Пожалуйста, могу я поговорить с мисс Вики?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
АЛИСИЯ
1949
ГЛАВА ПЕРВАЯ
– Сэм женился на Вики! – произнес, задыхаясь, Корнелиус. Он едва мог говорить. Дыхание его было неустойчивым.
Мне понадобилось всего три секунды, чтобы осмыслить ужасную новость, а затем я полностью переключилась на его состояние.
– Я достану твои лекарства, – сказала я, соскользнув с кровати. – Приляг.
Он стоял в дверях между нашими спальнями, но пока я говорила, он послушно прошел ощупью к моей постели и рухнул на подушки. Он был очень бледен.
В его ванной я нашла пузырек, две таблетки и стакан воды. Я жила с ним слишком долго, чтобы испугаться его астматического приступа, но я была огорчена, потому что знала, насколько он не любил, когда я видела его в таком унизительном состоянии.
Мучительно медленно прошли полчаса. Я хотела послать за врачом, но он не позволил. Корнелиус прекрасно разбирался в том, насколько опасен каждый приступ, и как раз в тот момент, когда я была готова, вопреки его решению, послать за врачом, ему стало лучше. Но все равно он не пытался заговорить еще двадцать минут. Его первыми словами были:
– Это был самый худший день в моей жизни.
– Ну-ну, успокойся, Корнелиус, или приступ начнется снова.
– Сэм женился на Вики! – закричал он на меня.
– Да, дорогой. Я не могу представить себе, почему ты так огорчен. Разве это не то, чего ты добивался? – Я наклонилась, чтобы поправить постель.
Повернувшись, Корнелиус со стоном зарылся лицом в подушки. Его светлые волосы разметались по белому полотну, и, воспользовавшись тем, что он отвернулся, я опустилась на постель и дотронулась до пряди его волос. Так как в волосах нет чувствительных нервов, он ничего не почувствовал, но я все еще сдерживала дыхание из-за боязни, что он меня обнаружит.
Как только я неохотно отдернула руку, он перевернулся на спину, и из-за резкого движения открылась его грудь. Его пижамную куртку я расстегнула в начале приступа, и я увидела, что у него еще сохранился слабый загар с февральских каникул на Карибском море. Под кудрявыми золотыми волосами, покрывающими аккуратный овал в середине его груди, я могла видеть его тонкие ребра и гладкую кожу.
– Я слышала телефонный звонок, – сказала я наконец. – Откуда они звонили?
– Из Аннаполиса. Они поженились сегодня днем в Элктоне, Мэриленд, после выполнения предварительных местных требований. По-видимому, история, которую нам всучила Вики, о том, что она остановилась у старой школьной подруги в Чеви Чейзе, была полной фикцией, они встретились с Сэмом в Вашингтоне сразу, когда она приехала из Веллетрии.
– Я не понимаю, – сказала я вежливо, отводя взгляд от темных очертаний, просвечивающих через ткань штанов. – Почему они решили скрыться?
– Сэм знал, что я решительно против его идеи жениться на Вики.
– Ты против? Почему ты не сказал мне? Я не подозревала об этом.
– Этот вопрос вызывал такие проблемы, что я не хотел поднимать его вновь.
– Но что же заставило тебя передумать?
– Я... попал в беду. Случайно. И я подозревал, что это Сэм все затеял.
– О чем ты говоришь?
– Если быть честным: я не доверяю Сэму. Я хотел, чтобы Вики вышла замуж за человека, которому я доверяю на сто процентов.
– Но...
– Забудем об этом. Я больше не хочу говорить об этом.
Почувствовав резкие нотки в его голосе, я попыталась изменить тему разговора, пока он не положил ему конец, вернувшись в свою комнату.
– Ладно, – сказала я быстро, – меня удивляет не то, что они решили пожениться. В конце концов, Вики очень мила, и Сэма, хотя он и некрасив, нельзя назвать непривлекательным мужчиной. Разумеется, я сомневаюсь, пришло бы ему самому на ум жениться на ней, если бы ты не подал ему эту идею, однако это не относится к делу. Меня удивляет, как Эмили могла допустить, чтобы это случилось. Вики была у нее под носом целых два месяца – шесть недель в Европе и теперь последние две недели в Веллетрии. Конечно, она должна была что-то заподозрить. По-видимому, Сэм как-то общался с Вики – возможно, письмами или по телефону...
– Необязательно. Он, вероятно, затеял все это, когда снова неожиданно поехал в Европу в конце апреля. На самом деле я не поверил в его историю, будто один из наших клиентов захотел выйти на мировой рынок.
– Но он был в Париже всего неделю!
– Алисия, Сэм может изучить акционерное общество, реконструировать его, слить его, разделить акции среди торговых синдикатов и положить доходы в банк, – все это за сорок восемь часов. Не говори мне, что он не смог бы организовать собственную женитьбу за неделю!
Он замолчал и выпил воды. Он лежал, опираясь на правый локоть спиной ко мне, и у меня перед глазами был просвет между штанами его пижамы и курткой. Протянув руку, я остановила свои пальцы в миллиметре от его кожи.
– Что ты собираешься делать? – сказала я, механически убирая руку, когда он поставил стакан.
– Что я могу поделать? Он взял меня за яйца. – Этот вульгарный оборот, совершенно несвойственный его обычно корректной речи, свидетельствовал о степени его отчаяния. Он застегнул куртку, тайком проверил ширинку, убедившись, что она застегнута, и отбросил постельное белье.
– Давай спать, – сказал он, вставая с постели и двигаясь к двери, соединяющей наши комнаты. – Уже за полночь.
– Но, Корнелиус... – Я так надеялась, что он проведет остаток ночи в моей комнате, что автоматически пыталась задержать его. – Возможно, это не будет таким несчастьем, – сказала я быстро. – Сэм хорошо относится к Вики, и, несмотря на то, что ты сказал, я уверена, он приложит все усилия, чтобы стать хорошим мужем. Разумеется, жаль, что Вики не вышла замуж за человека, который искренне ее любит, но...
– О, Боже, опять ты со своей навязчивой идеей о Себастьяне! Это просто патология!
– Не большая патология, чем твоя навязчивая идея относительно твоей дочери! – вскипела я, а затем вздрогнула, когда он хлопнул дверью, даже не удосужившись ответить.
В сильном волнении я опустилась на край кровати. Шло время, но я не двигалась.
Только я смирилась со своим одиночеством, как он проскользнул обратно в комнату. Он затянул тесемку пижамы, но штаны по-прежнему болтались на талии, так как он был очень худ. Садясь на кровать сзади меня, он положил свои руки на мои.
Я сидела, глядя на его прекрасные руки, которые должны были бы принадлежать художнику, и на миг представила, как они пишут прекрасную картину или, возможно, играют ноктюрн Шопена. Но Корнелиус не играл ни на каком инструменте и ничего, кроме своей подписи, не писал. За всю свою жизнь я получила от него только два письма; он написал мне в больницу, после того как я родила второго ребенка от первого мужа. Я сохранила эти письма, и теперь, через восемнадцать лет после рождения Эндрю, перечитала их, чтобы вспомнить время, когда общение было легким и непринужденным.
После того как мы промолчали еще целую минуту, я спокойно сказала:
– Я сожалею, что задержала тебя, сделав такое глупое замечание. Ты должен сейчас лечь в постель, или приступ астмы снова повторится.
Без колебания он скользнул в постель, и, когда я выключила свет и легла рядом, его пальцы сразу сплелись с моими. Мы лежали так некоторое время, соединенные, но все-таки разделенные, он со своими мыслями, я со своими, и как только я почувствовала, что не могу больше выносить напряжение, его рука ослабла в моей, так как он заснул.
Я подождала до тех пор, пока не была уверена, что его сон глубок. Тогда я прижала его руку к моему телу и прижалась к нему в темноте так сильно, как могла.
Он проснулся на рассвете. Я почувствовала, как его пальцы скользнули по моему бедру, и в мгновение ока проснулась, охваченная паникой из-за боязни, что он поймет, что я положила его руку туда, куда хотела. Притворяясь, что все еще сплю, я чуть-чуть отодвинулась.
Мы лежали неподвижно. С облегчением я подумала, что он снова заснул, однако он сказал тихо: «Алисия», и, когда я не ответила, он зажег свет.
Яркий свет ослепил нас обоих. Когда я смогла открыть глаза, я увидела, что он все еще загораживает лицо рукой. Я быстро отвернулась.
– Алисия...
– Нет, не будем говорить, Корнелиус. Как ты сможешь высидеть целый день в офисе, если не выспишься? Сейчас не время для разговоров и, во всяком случае, сейчас не о чем говорить.
– Боже мой, – вздохнул он, – иногда я действительно думаю, что нам было бы лучше разойтись.
Приподнявшись и выпрямившись, я откинула волосы с глаз и закричала на него:
– Не говори так! Как ты можешь так говорить! Ты не должен это говорить никогда, никогда, никогда!
– Но я не могу видеть тебя такой несчастной. – Он был в отчаянии. В его глазах была боль. – Я люблю тебя так сильно, что не могу выносить это. Я думал, что после того апреля мы нашли какое-то решение, но...
– Корнелиус, – сказала я более спокойным тоном, – было бы величайшей ошибкой в такой момент, когда мы оба возбуждены, пересматривать решение, к которому мы с большим трудом пришли в апреле. Наше решение было единственно возможным при тех обстоятельствах, и я чувствую громадное облегчение, когда вижу, как оно осуществляется. У тебя появилась любовница. Я восхищена. Ничто не может доставить мне большего удовольствия. Я осознаю, что решила остаться одна, но это мое собственное решение, и у тебя нет необходимости беспокоиться. Пожалуйста, не сомневайся, я абсолютно счастлива, и, хотя, разумеется, сожалею, что мы не близки, как были когда-то, ты должен знать, что я полностью принимаю наши новые отношения и остаюсь вполне довольной нашей супружеской жизнью.
Он лежал в постели без движения.
– Но если мы оба согласились с этим, – сказал он медленно, – почему мы не находим душевного покоя?
– Нужно, чтобы прошло время. Нельзя перейти от сексуальных отношений к платоническим так же легко, как щелкнуть выключателем. Послушай, Корнелиус, ты не должен считать эту ситуацию странной или необычной. Так или иначе большинство пар не спят вместе через восемнадцать лет после свадьбы. В этом нет ничего особенного.
– Интересно, что бы случилось, если бы...
– Это наиболее опасная фраза в английском языке. Пожалуйста, не произноси ее. Я ненавижу ее. Она является прелюдией к бессмысленным воспоминаниям, которые лучше забыть.
– Но я не понимаю, почему мы должны так страдать...
– Это не страдание. Мне чрезвычайно повезло, и мы счастливы. У нас есть деньги, мы хорошо выглядим, и, хотя твое здоровье оставляет желать лучшего, это не помешало тебе сделать успешную карьеру. У нас трое чудесных детей, и, хотя я признаю, что порой твоя дочь доводит меня до отчаяния, в глубине души я очень преданна ей, как и ты, я знаю, предан моим мальчикам. Конечно, печально, что у нас нет общих детей, однако, поскольку я с этим смирилась, думаю, ты тоже должен примириться. Не следует чувствовать себя виноватым, Корнелиус. Я говорю это по прошествии стольких лет, но не перестану повторять, если есть хоть малейший шанс тебя убедить. Что случилось, то случилось. В тридцать первом году ты заболел не по своей воле. Это не твой проступок. Это деяние Господа.
– За что Господь так наказал меня...
– Это просто жалость к себе, Корнелиус. Я понимаю, мужчине трудно примириться с фактом, что он не может дать жизнь ребенку, но подумай, насколько осложнилась бы твоя жизнь, если бы ты был не только бесплоден, но и совсем неспособен вести половую жизнь. В одной из мыльных опер, которую я смотрела на днях, герой заболел полиомиелитом и его парализовало, в результате его жена...
Он застонал.
– Пожалуйста! Разве недостаточно проблем в реальной жизни? Зачем заниматься воображаемыми проблемами воображаемых людей?
Я засмеялась, и, когда он увидел, что я развеселилась, ему также удалось засмеяться. Я еле сдерживала слезы.
Резко отвернувшись, я увидела наше отражение в зеркале в глубине спальни, счастливая красивая пара, отдыхающая в роскошных апартаментах.
– Я очень тебя люблю, – сказал он, – ты самая прекрасная женщина в мире.
– Я тоже тебя люблю, дорогой.
Казалось, зеркало поглотило наши слова и сделало их такими же нереальными, как наше отражение. Я думала обо всех журнальных историях, которые читала об истинной любви, супружеском счастье и счастливых развязках, и внезапно отражение в зеркале стало расплывчатым, как будто действительность одержала, наконец, победу над грезами.
