Текст книги "Грехи отцов. Том 1"

Автор книги: Сьюзан Ховач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Я думал о его покойном отце Стиве Салливене, который в тридцатые годы боролся с Корнелиусом за право управлять банком. Я подумал о том, как Корнелиус когда-то сказал: «Конечно, будет сложно его устранить». И я подумал о моей роли в этом устранении.

Впоследствии я говорил себе, что у меня не было выбора, пришлось подчиняться приказам, но после Нюренбергского процесса этот довод получил заслуженную оценку, поэтому, чтобы облегчить душу, единственное, что я мог теперь сделать, – это забыть все, что тогда произошло. Однако это оказалось невозможным. Даже если бы я обладал талантом забвения того, что я не хотел помнить, присутствие Скотта в банке всегда мешало бы мне совершенствоваться в искусстве амнезии.

Признать, что мне не нравилось его присутствие в банке, означало бы признать мою вину в том, что произошло в прошлом, поэтому я всегда старался скрыть свои чувства. На самом деле я делал огромное усилие полюбить его, и в некоторой степени в этом преуспел, но, по правде говоря, при нем я чувствовал себя неловко, и эта моя неловкость не только не проходила, но с годами усиливалась. Но почему я чувствовал себя неловко – этого я понять не мог. Было бы слишком просто сказать, что он напоминает мне ту страницу моего прошлого, которую я хотел бы забыть; без сомнения, это было верно, но человек всегда старается приспособиться к обстоятельствам, и давно прошло то время, когда при виде Скотта я машинально вспоминал о смерти Стива Салливена. В этом мне помогало то, что Скотт не был явно похож на своего отца. Он не курил, не пил и, как всякому было известно, не имел постоянной подруги. Каждый вечер он работал допоздна, и часто оставался в банке и в выходные дни. Одевался он консервативно, зачаровывал клиентов своей компетентностью в беседе и посылал своей мачехе Эмили букеты каждый год в День матери. Трудно было найти молодого американца со столь образцовыми манерами, как часто говорил мне Корнелиус с почти отцовской гордостью, но я начинал подозревать, что именно по этой причине Скотт вызывал у меня неловкость: он был слишком хорош, чтобы быть настоящим.

Продолжая держать в руках последний биржевой отчет, я сел и попросил по интеркому еще кофе.

Секретарша моего помощника вбежала быстрым шагом. Я взял трубку красного телефона, который непосредственно соединялся с офисом старшего партнера этажом ниже.

– На связи офис мистера Ван Зейла, – ответили мне на другом конце провода.

– Это Келлер. Он здесь?

– Нет, сэр, его еще нет.

Я повесил трубку. Пришел мой секретарь с внутренней почтой. Зазвонил телефон.

– Фиксируйте все телефонные звонки.

Я собрал новую кипу бумаг, сдвинул ее в сторону и вернулся к отчету Скотта. Снова позвонил телефон и продолжал звонить. Я снова переключился на интерком:

– Ради Бога, подойдите к телефону! – Шум прекратился. Вернувшись к отчету, я обнаружил, что он составлен безупречно, затем я снова потянулся к интеркому.

– Сэм? – ответил Скотт через мгновенье.

– Зайди ко мне.

Он явился уже чисто выбритым. Я протянул ему отчет:

– Это очень хорошо. Спасибо. А теперь давай обсудим, как нам пробраться во вражеский стан и узнать, какую цену они собираются предложить. Нам надо выиграть сделку с «Хаммэко», Скотт. Девяностомиллионная сделка, это нешуточная игра. Есть ли у нас полный список членов синдиката конкурирующей стороны?

Он у него был с собой. Это произвело на меня впечатление, но я промолчал, просто взглянул на список фамилий, но вдруг на мгновение я вернулся в тот давно ушедший день накануне краха, когда я стоял на том же месте, где сейчас стоял Скотт, а его отец сидел в моем кресле. Воспоминания обрастали деталями, как снежный ком. Молчание затянулось. Я продолжал смотреть в список, который держал в руках.

– Сэм? – нервно сказал, наконец, Скотт. – Что-нибудь не так?

– Нет, нет, все очень хорошо. Я просто пытался представить, какая из этих фирм является слабым звеном, которое мы сможем вырвать, чтобы разобраться, что происходит. Постой... Боннер, Кристоферсон – может, здесь у нас что-нибудь получится. Корнелиус вытащил недавно Боннера из неприятности с комиссией по ценным бумагам и биржам, чтобы примириться с ним после того, как в сорок третьем он увел у него из-под носа выгодный подряд от «Панпацифик Харвестер». Конечно, теперь Кристоферсон умер, и Боннер хочет снова быть с нами, когда «Харвестер» выпустит свои акции. Позвони Боннеру. Он несговорчивый клиент, но на него надо нажать. Я думаю, он понимает, с какой стороны его хлеб намазан маслом.

– Сам Боннер не входит в этот синдикат, Сэм. Его зять Уайтмор входит.

– Это еще лучше. Я знаю Уайтмора много лет, он бесхребетный, как медуза. Именно из-за него Боннер попал в беду. Позвони Уайтмору и не просто нажми на него – сожми его так, чтобы запищал, как говорил этот английский негодяй Ллойд Джордж. Я хочу установить связь с вражеским лагерем сегодня же, Скотт. Мне не важно, как ты этого добьешься, но сделай это.

– Хорошо, Сэм. Это все?

Я вздохнул, беспокойно подошел к окну и посмотрел вниз на магнолию во внутреннем дворике.

– Я думаю все... Как меняется время! – добавил я импульсивно. – Когда я был молодой, мы здесь на Уолл-стрит сидели как боги и ждали, когда клиент приползет на брюхе просить у нас денег. Теперь же клиенты посиживают у себя, а мы боремся с банками-конкурентами за их заказы. Конкурентные цены! Боже мой, Пол Ван Зейл перевернулся бы в гробу!

Скотт улыбнулся, но ничего не сказал, почтительный молодой человек, снисходительно относящийся к ностальгическим настроениям старшего поколения.

– Ладно, – резко сказал я. – Это все. Расскажешь мне потом, как поговоришь с Уайтмором.

– Да, Сэм, – сказал он уходя.

Я снова подошел к красному телефону.

– Связь мистера Ван Зейла, – коротко ответили мне в трубке.

– Господи, его все еще нет? – Я повесил трубку и позвал секретаршу. – Я пойду проводить заседание партнеров. Достаньте мне большое досье на «Хаммэко».

В конференц-зале я нашел с дюжину партнеров, которые собрались за столом заседаний и болтали о гольфе. В старые времена, еще задолго до моего появления в фирме, полдюжины партнеров сидели за огромными столами красного дерева в огромном банковском зале, а главный партнер сидел в отдельном кабинете, который теперь принадлежит Корнелиусу, однако позже, когда в 1914 году банк слился с другим, большой зал предназначался для отдела консорциума, а партнерам были отведены личные кабинеты на втором этаже. Теперь, когда банк разросся, помещение было заново перераспределено; за Корнелиусом остался кабинет главного партнера на первом этаже, и шесть самых старых партнеров фирмы сохранили свои кабинеты на втором этаже, а остальные партнеры были переведены обратно в общий зал, до сих пор носящий название «кон-зал» в память о тех временах, когда в нем размещался отдел консорциума. Служащие консорциума переехали в здание по соседству с банком, которое мы купили в ходе нашего расширения после войны, по адресу Уиллоу-стрит, 7.

Корнелиус выбирал партнеров со свойственной ему проницательностью. Сначала шла так называемая «витрина», шесть человек в возрасте около шестидесяти лет, обладающие не только большим опытом, но и выполняющие роль солидного респектабельного фасада. Затем следовали шесть пятидесятилетних человек, которые могли быть в некотором смысле менее ортодоксальными, но смирившиеся с тем, что им никогда не придется сидеть в кресле старшего партнера. Далее остались три сорокалетних человека, и за ними велось строгое наблюдение на случай, если ими овладеет мания величия и они захотят получить больше власти, чем им полагалось по положению.

Как всегда, мы с Корнелиусом были самые молодые. Корнелиус еще не достиг возраста, когда ему захотелось бы нанять партнера моложе себя, хотя теперь, когда нам исполнилось по сорок одному году, мы знали, что он должен, пока не поздно, позаботиться о более молодых партнерах. Многие находили это странным и говорили, что большинство людей в его положении приветствовали бы возможность проявить свое влияние на молодых людей, но я очень хорошо понимал позицию Корнелиуса. Мы с Корнелиусом слишком хорошо знали, насколько опасными могут оказаться честолюбивые молодые люди.

Когда я вошел в конференц-зал, партнеры выпрямили свои спины и перестали обсуждать гольф. Я с теплотой улыбнулся им. Они мне ответили тем же.

На самом деле я считал собрания партнеров напрасной тратой времени и приветствовал, что их сократили до одного в неделю. С помощью различных информаторов мы с Корнелиусом прекрасно знали, что происходило в кон-зале, и поэтому, если нам не удавалось попасть на совещание, мы все равно были в курсе всех событий, однако, подобно мудрым диктаторам, Корнелиус стремился придерживаться видимости демократии. На этих совещаниях делался вид, будто мы решаем, что именно лучше всего для фирмы, иногда мы даже проводили голосования, результаты которых Корнелиус спокойно игнорировал, если они не совпадали с тем, чего он сам хотел. Иногда партнеры бывали недовольны, но это длилось недолго. Корнелиусу не нравилось, когда его окружали недовольные люди, и тем партнерам, которые высказывали жалобы, осторожно советовали сменить фирму.

– Поскольку в конце концов, – торжественно говаривал Корнелиус, – мне не хотелось бы сознавать, что вы несчастливы.

Уцелевшие партнеры усваивали урок и старались в присутствии Корнелиуса выглядеть довольными. Корнелиус держал контрольный пакет акций, что давало ему абсолютное право нанимать и увольнять кого угодно. К тому же каждый партнер знал: он далек от того, чтобы быть незаменимым. История банка Ван Зейла уходила корнями в девятнадцатый век, и не было недостатка в хороших специалистах, которые хотели бы работать на Уолл-стрит.

– Какие новости о «Хаммэко», Сэм? – спросил партнер, один из пятидесятилетних индивидуалистов, один из тех, за кем требовалось внимательно следить.

– Хорошие, – сказал я. – Торги закрываются завтра. Все складывается неплохо.

– А в чем состоит дело с «Хаммэко»? – спросил один из седовласых ветеранов, который только что вернулся из отпуска во Флориде.

– Это выпуск акций на девяносто миллионов долларов для «Хаммер мэшин корпорейшн», которая планирует распространить свои деловые интересы на оборонную промышленность. Учитывая, что холодная война постепенно подогревается, совершенно ясно, что это хороший бизнес, особенно для корпорации подобной «Хаммэко». Условия фирмы довольно жесткие, у меня скоро будет копия условий продажи, предварительный проспект и заявление о покупке разослано вам по внутренней почте. У нас состоялась встреча по всей форме в офисе «Хаммэко», а также предварительное совещание нашего синдиката. Совещание об основной цене будет завтра утром, а встреча для установления окончательной цены – завтра в два часа дня.

– А как обстоят дела в лагере конкурентов? – спросил другой ветеран. Эти партнеры всегда любили меня погонять.

– У меня есть кое-какие сведения о них. Насколько я знаю, все, что они могут запросить, мы сможем перебить. Я не вижу здесь трудностей. – Я повернулся к двум партнерам из кон-зала, которые отвечали за кропотливую черную работу отделов синдиката над предложением цены «Хаммэко». – Мне бы хотелось вас на пару слов после окончания этого заседания.

Послышался стук в дверь, и вошел Скотт.

– Сэм, важный телефонный вызов.

Я взглянул на партнеров.

– Извините меня, джентльмены. – В углу у телефона я прошептал Скотту: – Это Нейл?

– Нет, президент «Хаммэко».

– Господи! – Я взял трубку и услышал, что президент хочет пригласить меня на ланч. Я согласился. – Отмени мою договоренность о ланче, – сказал я Скотту, когда повесил трубку, – и попробуй разобраться, вдруг произойдет чудо и наши соперники не смогут идти с нами в ногу и отступят. – Я не успел отойти к столу заседаний, телефон снова зазвонил, заставив меня подпрыгнуть.

– Келлер, – сказал я, подняв трубку.

– Я хочу тебя видеть, – сказал Корнелиус ледяным голосом и резко бросил трубку, как нож гильотины, отрубающий голову.

Я не переставал думать о том, что сделал. Иногда лучше не думать, если ты теряешь голову, думая о воображаемых несчастьях. Я зажег сигарету, вежливо предложил старейшему из партнеров занять место ведущего, а затем, не переставая бояться худшего, – каково бы оно ни было, – бросился вниз в офис главного партнера, готовый встретиться лицом к лицу со львом в его логове.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Корнелиус, выглядевший таким измученным, как будто он перенес приступ астмы, сидел, съежившись, в крутящемся кресле за огромным столом. Я хотел справиться о его здоровье, но, увидев жесткую линию его рта, решил промолчать.

– Если я задам тебе очень простой вопрос, – начал Корнелиус усталым голосом, предвещающим, что вскоре он потеряет выдержку, – есть ли хоть малейшая надежда получить от тебя простой ответ?

Мне было предложено взять быка за рога.

– В чем дело?

– Давно ли ты завел привычку пересказывать конфиденциальные разговоры, которые мы ведем с тобой в этой комнате? Мне неприятно, когда такая ситуация возникает между нами с тобой, Сэм. Я очень расстроился.

– Перестань, Нейл. Ты прекрасно знаешь, что я не бегаю раззванивать на весь свет частные разговоры.

Корнелиус немедленно вскочил на ноги, наклонился вперед, опершись обеими руками о стол, и закричал:

– Тогда какого черта ты сказал Алисии, что я хотел, чтобы ты женился на Вики?

– Потому что она сделала вид, что давно об этом знает, – мои навыки отводить нападение были настолько тонко разработаны, что только после того, как я ответил, мое сердце больно сжалось в груди. Я стиснул кулаки за спиной, глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и сделал классический выпад от защиты к контрнаступлению. – А какого черта ты не сказал мне, – сердито спросил я, – что Алисия убеждена, будто ты разделяешь ее надежду на то, что Вики выйдет замуж за Себастьяна? Как, ты думаешь, я себя чувствовал, когда мы с Алисией кончили разговор, не понимая друг друга, и она догадалась, что ты пытался ее надуть? Мне тоже не нравится, когда ты ведешь со мной нечестную игру, Нейл, и не думай, что только тебя одного расстраивают друзья.

Корнелиус снова откинулся в своем кресле. Долгий опыт общения с ним подсказал мне, что, когда он злится на самого себя, он часто пытается выместить свою злость на других, а долгий опыт отношений со мной убедил его, что я преуспел в поглощении его злости и нейтрализации ее тем, что сохраняю полную бесстрастность. Его злость иссякла, и осталось одно унижение. Он начал неровно дышать и я отвернулся, когда он достал таблетки, которые помогали ему при астме. Он ненавидел, когда кто-нибудь видел, что ему плохо.

– Нейл, поверь мне, я извиняюсь, если в результате это вызвало недоразумение между тобой и Алисией, но...

– Я не имею привычки обсуждать свой брак с тобой, – сказал он, но, когда он замолчал, чтобы проглотить таблетки, я догадался, что он просто мечтает обсудить его, но сдерживается из-за сложных чувств, которых я не понимал. – И кстати о браке, – изрек он, продолжая дышать с трудом, но не в силах остановить следующий приступ гнева, – Алисия сказала мне, что ты не можешь жениться на Вики. Это звучит как интересное решение, особенно потому, что ты дал мне вчера понять, что готов обдумать эту идею. Возможно, ты сможешь сказать мне об этом еще что-нибудь? Я ужасно не люблю, когда важные решения передают мне через других лиц.

Теперь я действительно попал в переделку. Сдунув следы пыли с кресла для клиентов, я вальяжно уселся в него, чтобы выиграть несколько драгоценных секунд и составить план моей стратегии. Нужно ли мне лгать, увиливать или говорить правду? Я решил, что ситуация настолько вышла из-под контроля, что полная ложь была бы бесцельной, но я не мог решить, говорить ли всю правду или только часть ее. Наконец, не в силах решить, какую часть правды говорить, я передумал, не стал увиливать и приготовился говорить неприкрашенную правду.

– Послушай, Нейл, – сказал я с улыбкой, которую один друг может припасти для другого в очень неблагоприятных обстоятельствах, – не думай, что твое предложение не было для меня соблазнительным. И не думай, что в нормальных обстоятельствах я не сделал бы все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, но боюсь, именно сейчас мои обстоятельства нельзя назвать нормальными. Я очень сильно полюбил Терезу – девушку, которая живет у Кевина – и решил жениться на ней.

Он смотрел на меня, не говоря ни слова. Его тонкие классические черты лица были достойны быть изваянными в мраморе. Затем он попытался говорить, но приступ астмы усилился, и слова заглушились судорожными вздохами.

Чтобы не смущать его, я подошел к бару, спрятанному за книжной полкой, и наполнил стакан водой. Я не собирался поднимать тревогу или звать на помощь. Поставив стакан с водой перед ним, я отошел к окну, и, стоя спиной к нему, сказал ровным голосом:

– Я понимаю, тебе нелегко понять, почему я мог влюбиться в нищую польскую девушку из города угольщиков в Западной Виргинии, но я уже все решил, и я солгал бы тебе, если бы дал повод думать, что ты, или кто-нибудь другой в состоянии изменить мое решение. Я люблю Вики, она мила и очаровательна, но она не для меня, Нейл, и если бы я на ней женился, никому бы это не принесло пользы, и самой Вики в меньшей степени.

Я замолчал, чтобы прислушаться. Его дыхание частично улучшилось, казалось, таблетки уже подействовали, и я решил рискнуть и повернуться к нему лицом.

– Может, ты хочешь, чтобы мы продолжили этот разговор позже? – сказал я, давая ему шанс отделаться от меня и потихоньку прийти в норму без свидетелей.

– Да, – прошептал он. – Позже. За ленчем?

– У меня ленч с Фредом Бухгольцем из «Хаммэко».

Корнелиус не смог скрыть облегчения. Его дыхание успокоилось, и когда чуть заметный румянец снова проступил на его щеках, он поглядел мне прямо в глаза и предложил:

– Выиграй эту сделку и забудем все остальное, даже Вики.

Корнелиусу было несвойственно уступать или менять намерения без видимых причин. Сделка с фирмой «Хаммэко» была важной, но вряд ли решающей для благосостояния нашей фирмы, и, когда я бросил на него скептический взгляд, он увидел, что я удивлен, и усмехнулся.

– Ты слишком хорошо меня знаешь, Сэм! – сказал он, забыв наконец свой гнев. – Да, безусловно, «Хаммэко» – это всего лишь одна сделка из многих. По правде говоря, я изменил намерения относительно Вики. Прошлой ночью Алисии удалось убедить меня, что, во-первых, было бы ошибкой для девушки выходить за тебя замуж в любом возрасте. Таким образом, мы оставили все предыдущие планы. Я сожалею, что поставил тебя в неловкое положение.

Я знал, что Алисия имела на него огромное влияние, но я также знал, что Корнелиус склонен упрямо цепляться за все свои самые бредовые идеи, и я все еще не верил, что он отказался от своего плана.

– Хорошо, – сказал я. – Забудем это. – Я направился к двери.

– Как-нибудь ты должен рассказать мне про Терезу, – заявил Корнелиус. – Может быть, когда вы будете официально помолвлены. Мне всегда нравились твои помолвки. Ты был бы уже три раза женат, если бы тебе удалось дотащить всех своих невест до алтаря?

Я улыбнулся.

– На этот раз я постараюсь, чтобы история не повторилась! Я зайду позже, чтобы отчитаться о встрече с человеком из «Хаммэко», Нейл.

– Желаю удачи.

Дверь закрылась. Задний вестибюль был мрачный и холодный. Я остановился на мгновение, чтобы избавиться от неприятного ощущения под ложечкой, затем вернулся в свой кабинет, чтобы прийти в себя от недавнего разговора. Но, прежде чем я смог расслабиться, зазвонил телефон. На линии был представитель отдела инвестиций нашего банка.

– Сэм, я обеспокоен этим делом с «Хаммэко». При таком падении цен на цинк и сталь...

– У меня неофициальная информация из министерства финансов о том, что никакого внезапного спада не будет, несмотря на все разговоры о падении цен.

После того, как я его успокоил, я от него отделался и позвал свою секретаршу.

– Соедините меня с министерством финансов.

Мне хотелось выпить, но было всего десять часов утра. Вместо этого я закурил еще одну сигарету, но через пять минут, когда неофициальная информация из министерства финансов перестала быть лишь плодом моего воображения и обрела материальное воплощение в виде козырной карты, я почувствовал достаточный прилив бодрости, чтобы позвонить Терезе.

– Привет, – сказал я ей, когда она взяла трубку. – Скажи мне сразу, если я звоню в неподходящий момент, но я только хочу знать, как твои дела.

– У меня все в порядке. – Но голос ее звучал неуверенно. – Я сожалею, что так себя вела вчера вечером, Сэм, это все оттого, что я слишком подавлена.

– Конечно, я понимаю. Это ничего, – поскольку научно доказано, что женщины чаще поддаются смене настроений, чем мужчины, мне пришлось сделать огромное усилие, чтобы оставаться разумным. – Мне бы хотелось встретиться с тобой сегодня вечером или завтра, – сказал я, – но мне бы хотелось дать тебе больше времени, чтобы ты уладила свои рабочие проблемы. Однако я собираюсь прийти и похитить тебя в субботу вечером, даже если мне придется применить силу! Я достал билеты на спектакль «На знойном юге»!

– О, колоссально.

Последовала пауза, во время которой я пытался подавить разочарование.

– Извини, Сэм, ты сказал «На знойном юге»? О, это было бы замечательно! Как тебе удалось раздобыть билеты? Вот это сюрприз!

Я почувствовал себя намного лучше.

– Мы устроим огромный праздник, – сказал я, – будет о чем вспомнить. – Затем я послал поцелуй в трубку, положил ее на аппарат и, прийдя в замечательное настроение, вызвал Скотта, чтобы он рассказал о дальнейших событиях, связанных с борьбой за этот контракт с «Хаммэко».

– Сэм, это выше моих сил, – вздохнул Скотт. – Та сторона находится в постоянных отлучках. Я звонил Уайтмору из «Боннера и Кристоферсона», но он отказывается со мной разговаривать, и вообще секретарша постоянно говорит, что он на совещании.

– Ах он сукин сын! Подумать только, я помог этому негодяю получить его место, Когда позволил Боннеру ухватить кусок пирога, железную дорогу в тридцать пятом году, – ему бы никогда не удалось жениться на дочери босса, не имей он за душой такой победы! Хорошо, Скотт, бери отводную трубку и поучись, как ставить сети на скользкую рыбку.

Затем последовал один из тех разговоров, к которым я уже привык за многолетнюю работу в качестве правой руки Корнелиуса. На самом деле метод превращения противника в союзника был мне настолько знаком, что я смог бы вести этот разговор во сне. Я позвонил в офис «Боннера и Кристоферсона». Уайтмор снова попытался спрятаться за свою секретаршу, что вызвало у меня сильное неодобрение. Я ненавижу трусов бизнесменов и считаю, что они должны иметь смелость хотя бы на словах выпутываться из тяжелого положения.

– Скажите мистеру Уайтмору, – приказал я секретарше, – что я своим звонком оказываю ему большую честь. Я получил частную информацию из министерства финансов.

Он тут же схватил трубку.

Откинувшись в своем крутящемся кресле, я лениво наблюдал за тем, как солнечный зайчик играет на мягкой мебели, отделанной красным деревом, и прислушался к собственному голосу, который мягко произносил поток избитых фраз. Когда я был молодым и от волнения прибегал к вкрадчивым избитым фразам, я с удивлением заметил, что почти всегда мои оппоненты падали духом под напором гипнотической силы, исходящей от набора банальных фраз, произнесенных медоточивым голосом. Этого урока я никогда не забывал.

– Ба, да ведь это Френк! Сколько лет, сколько зим! Как дела? Как жена... дети... О, это замечательно! Я счастлив это слышать. Кстати, Френк, я звоню потому, что ты мой старый и дорогой друг, и я хочу, чтобы ты знал, я могу оказать тебе услугу. Я никогда не забываю своих друзей, Френк. Кого я не выношу, так это тех, кто забывает свои обязательства перед друзьями...

Я некоторое время продолжал в том же духе. Если очистить все это от чепухи, я напомнил ему, что его тесть Боннер хотел, чтобы Ван Зейл включил его фирму в следующий «Пантихоокеанский Харвестер-синдикат». Я напомнил ему, что банк Ван Зейлов всегда осаждают фирмы, желающие участвовать в синдикатах, в которых прибыли гарантированно высоки, и неизбежно, некоторые фирмы остаются за бортом. Я напомнил ему, что даже если в последнее время отношения между Ван Зейлом и «Боннером и Кристоферсоном» улучшились, я могу представить себе обстоятельства, при которых снова может наступить ухудшение, в результате чего Боннер будет исключен из следующего синдиката.

– ...а твой восхитительный тесть, как он, кстати? Замечательно! Твой замечательный босс был бы по-настоящему разочарован, и если и есть что-то, что меня расстраивает, то это мысль о том, Френк, что такой замечательный человек, как мистер Боннер, будет разочарован...

И так далее, и тому подобное.

– ...итак, я думаю, мы с тобой могли бы встретиться в каком-нибудь тихом месте сегодня вечером...

– В шесть тридцать в Университетском клубе? – с надеждой предложил Уайтмор.

– Метрополитен-клуб, – отрезал я, – и пусть будет ровно в шесть.

Я повесил трубку и продолжал наблюдать за солнечным лучом, врывающимся в окно. В этот момент Скотт вошел в комнату.

– Поздравляю, Сэм! – воскликнул он с энтузиазмом. – Ты здорово его ухватил!

Я посмотрел на него. Не было причин сомневаться в его искренности, но я усомнился. Всего лишь на мгновение, и это было трудно объяснить. Как всегда, за подобной неловкостью следовал приступ вины за то, что я ему не доверяю, и, чтобы загладить мое необъяснимое подозрение, я постарался хотя бы минуту быть с ним полюбезнее, прежде чем не отослал его.

После его ухода я снова захотел вызвать своего секретаря, как вдруг мой взгляд упал на календарь, который подсказал мне, что осталась всего неделя до Великой пятницы. Чтобы подчеркнуть свое религиозное воспитание, Корнелиус установил для своих сотрудников выходные на Великую пятницу и на Пасхальный понедельник, и я всегда пользовался этими длинными уик-эндами, чтобы навестить свою мать в Мэне. Я решил позвонить ей, чтобы подтвердить, что я приеду, и машинально представил ее себе в ее маленьком некрасивом каркасном доме, который я купил ей после смерти отца. Я бы не выбрал ей такой дом, но мать настояла на этом. Она не хотела жить в новом доме в предместье города с видом на море. Она хотела жить неподалеку от магазинов и церкви, чтобы можно было ходить пешком. Она не хотела иметь машину. Я подарил ей множество вещей для дома, но впоследствии она куда-то их дела, потому что считала, что они слишком хороши, чтобы ими пользоваться. Я уже не приглашал ее пожить со мной в Нью-Йорке, потому что смирился с тем, что она никогда не приедет. Ее пугала мысль о полете на самолете, она не любила поезда, а мое предложение прислать за ней лимузин с шофером настолько ее смутило, что она его всерьез и не рассматривала, в то время как кроме боязни путешествий она испытывала непоколебимое убеждение в том, что, как только ее нога ступит на землю Нью-Йорк-сити, она будет ограблена или убита. Мой отец, намного более склонный к риску, с гордостью посещал меня раз в год, но ни он, ни я не смогли ее убедить покинуть свой Мэн.

Во время моих визитов домой я мало виделся с матерью, потому что она целые дни проводила на кухне, готовя мои любимые блюда. Обычно я гулял по Маунт Дезерт. Если мне случалось встретить кого-нибудь из знакомых, я тут же приглашал его в ближайшее кафе на кружку пива, так что никто не мог пожаловаться моей матери, что я зазнаюсь перед старыми друзьями, но других попыток к общению я не делал. Я вполне охотно выслушивал жалобы старых знакомых на своих жен, на большие взносы за дом и на то, как тяжело крутиться на жалованье в три тысячи в год, но, к несчастью, я мало что мог сообщить о своей жизни, не вызвав у собеседника недоверие, зависть и неприязнь.

По вечерам мы с матерью вместе смотрели телевизор. Это было большим облегчением, поскольку требовалось и слушать, и смотреть на экран. В старые времена во время прослушивания радиопрограмм наши взгляды иногда встречались и нам приходилось делать какие-нибудь замечания, но теперь можно было спокойно смотреть на экран, зная, что до конца программы можно не делать никаких комментариев. Моя мать гордилась своим телевизором, который я ей менял каждый год, и для меня было большим облегчением, что я, наконец, нашел подарок, который она смогла использовать и оценить.

– Привет, – сказал я, когда она взяла трубку. – Как у вас там дела на Дальнем Востоке?

– Хорошо. Погода ужасная, очень холодно. Мой ревматизм снова разыгрался, но доктор только и сказал принимать аспирин, – пять долларов за прием, все, что он мог сказать, это принимать аспирин. Миссис Хейуорд умерла, ей устроили хорошие похороны. Мери Эш разошлась с мужем – он пьет. Я всегда говорила, что он ни на что не годится. Телевизор работает хорошо. Других новостей нет. Ты приедешь на следующей неделе? Что тебе приготовить из еды?

Мы обсудили пищу. Под конец мать сказала резким голосом, чтобы скрыть волнение:

– Буду рада тебя видеть. Как там Нью-Йорк?

– Хорошо.

Мать никогда не спрашивала о моих подругах, никогда не говорила, что мне пора жениться, никогда не жаловалась, что у нее нет внуков. Однажды очень давно она спросила меня что-то о моей личной жизни, и мой отец вышел из себя.

– Не преследуй мальчика своими проклятыми бабскими вопросами! – закричал он. – Ты что, не понимаешь, что, если ему будет здесь неудобно, он больше сюда не вернется! – А когда я возразил, он также разозлился и на меня. – Ты думаешь, я глупый? Думаешь, я не понимаю?

Хрупкость наших отношений пугала мать и часто заставляла меня задуматься о родительском бремени. Как родители могут годами выносить тяжелый труд, жертвовать собой ради того, чтобы их дети имели все самое лучшее, и в конце концов обнаружить, что все это было ради такой малости, быстрого визита на всеобщие праздники и несколько часов, проведенных вместе у телевизора в полном молчании, когда ни одна сторона не знает, о чем разговаривать? Мне хотелось, чтобы матери понравились все те подарки, которые я хотел ей подарить, чтобы заглушить то чувство вины, которое я испытывал. Я хотел бы, чтобы нашлись волшебные слова, которыми я бы смог смягчить напряженность между нами. После смерти отца мне пришло в голову сказать ей: «Стоило ли это таких усилий?» – но она не поняла, и, когда я попытался объяснить, она просто сказала: «Конечно. Если ты счастлив».

– Я довольна, что ты счастлив, Ханс, – сказала мать по телефону, пока я наблюдал за солнечным светом, скользящим по моему ковру. Мое немецкое имя все чаще слетало с ее языка после смерти отца. – Я рада, что у тебя все хорошо в Нью-Йорке.