Текст книги "Счастье Раду Красивого (СИ)"
Автор книги: Светлана Лыжина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)
Он и меня обнадёжил, и я продолжил расспрашивать:
– А дальше о чём разговор был?
– Султан спрашивал, где были дети до того, как оказаться в Джурджу. Я сказал, что в Букурешть. Он спросил: "А до этого? Их куда-нибудь возили?" Я сказал, что иногда ты их возишь с собой по монастырям. Султан оживился и спросил, когда ты возил их в монастырь последний раз. Я ответил правду: что не так давно ты возил их в монастырь Дялу близ города Тырговиште. Султан ещё больше оживился и спросил, верно ли, что Тырговиште расположено севернее, чем Букурешть. Я сказал, что да.
Это ещё больше меня обнадёжило. Непостижимым и чудесным образом моя история, выдуманная от начала и до конца, очень удачно наложилась на действительные события, а Милко, видя мою радость, весь расцвёл:
– Господин, значит, я тебя не погубил своими ответами?
– Ты отвечал очень хорошо, – улыбнулся я, а он признался:
– Султан явно хотел узнать у меня что-то важное, а мои слова ему понравились. Мне страшно было всё испортить, поэтому дальше, что бы султан ни спрашивал, я повторял ему всё то же самое, ничего не добавляя.
– Молодец!
После этого я рассказал Милко выдуманную историю про то, как я якобы хотел переправить детей к султанскому двору, и мы договорились, что впредь будем придерживаться этой истории, чтобы султан перестал называть меня лгуном и изменником.
* * *
Вечером меня привели к Мехмеду в покои, и хотя он сразу же отпустил стражу, было заметно, что султан настороже. Мне не предложили сесть на возвышение, заваленное подушками, а указали на тюфяк, лежащий рядом на полу, на расстоянии четырёх шагов.
К тому же возле возвышения стоял круглый столик, а на нём был виден колокольчик, до которого Мехмед мог легко дотянуться. Если бы я решил кинуться на султана, то колокольчик сразу зазвенел бы, зовя на помощь.
– Давай поговорим откровенно, Раду, – сказал султан. – Ты злишься на меня?
Привычка лгать тут же подсказала ответ: "Повелитель, я обижен оттого, что ты заподозрил меня в предательстве", – но я вдруг подумал, что хватит уже притворства, и сказал:
– Я тебя ненавижу.
– Ай-ай, зачем же так? – улыбнулся Мехмед. – Да, я поступил с тобой несправедливо, но ты тоже виноват, потому что не говорил мне всю правду до конца. Я видел это, а когда ко двору приехал тот человек и сказал, что ты лжёшь, то его словам трудно было не поверить.
Я молча сидел на тюфяке и оценивал свои возможности: "А что если и впрямь броситься на него, схватить за руку, чтобы не успел дотянуться до колокольчика, а другой рукой сразу вцепиться в горло, чтобы предотвратить крик? Нет, не получится. Он обязательно успеет либо закричать, либо схватить колокольчик. И даже если просто смахнёт его со стола, звон всё равно будет".
– Да, теперь я понимаю, что ты не лгал мне, – тем временем продолжал султан. – Недавно проведённое дознание убедило меня в этом. Ты лишь скрывал часть правды, но я тебя прощаю.
Это означало, что мне не следует пытаться убить Мехмеда, потому что не всё потеряно. Если он прощает, значит, готов снова доверять мне, убрать стражу от моих покоев, а это, возможно, позволит мне сбежать из дворца.
– Я сразу понял, что ты затеял, – снова улыбнулся Мехмед. – Ты хотел с моей помощью наказать своего врага Штефана-бея, который очень сильно тебе досадил. Ты понимал, что я не стану собирать большое войско лишь по одному твоему слову, и потому ты готов был отдать мне кое-что очень ценное – своих сыновей. Не могу не признать, что это была хорошая сделка, но я хотел сбить цену. Когда речь идёт о крупных сделках, любой пытается. Попытался и я. А ты не хотел отдавать мне сыновей дешевле той цены, которую назначил. И заподозрил, что я хочу тебя обмануть? – Мехмед помолчал немного, очевидно рассчитывая на ответ, но не дождался от меня ни слова и примирительно улыбнулся: – Мы оба пытались перехитрить друг друга, оба хотели выгадать как можно больше, но теперь я говорю тебе: ты победил, я согласен платить назначенную цену.
Наверное, султан рассчитывал увидеть радость на моём лице, но я холодно спросил:
– Как может быть победителем тот, кого в любую минуту могут отправить обратно в тюрьму, где он уже провёл много дней?
– Всё ещё подозреваешь меня в обмане? – Мехмед тихо засмеялся. – Так знай же, что поход против твоего врага состоится! Соберётся большая армия. Больше ста тысяч. Завтра об этом будет объявлено на совете и, значит, решение уже не может быть изменено. Ты получишь, что хочешь. Или ты допустишь, чтобы в поход вместо тебя отправился Басараб-бей? Если мы с тобой не договоримся, так и будет. Но мы же договоримся?
Султан опять не увидел радости на моём лице и опять не услышал никакого ответа, поэтому удивился:
– Что тебе ещё нужно?
Я с горечью произнёс:
– В обмен на услугу мои сыновья будут служить тебе так же, как когда-то служил я.
– Конечно, – продолжая удивляться, ответил Мехмед. – Иначе и быть не может.
– А если у них не окажется особой склонности? Они могли бы преданно тебе служить. Но станешь ли ты заставлять их исполнять такую службу, которая окажется им противна?
– Я думал об этом, – признался Мехмед, – поэтому хотел увидеть их прежде, чем окончательно решить дело о походе.
Султан вздохнул, и на его лице вдруг появилось такое выражение, как будто он только что заглянул в манящие двери рая, а теперь сожалеет, что не способен ступить через порог.
– У них не может не быть склонности, – уверенно произнёс турецкий правитель. – Ведь эти дети так на тебя похожи! Они почти такие, как ты был когда-то. Их красота и свежесть в один миг покорили меня. Глядя на твоих сыновей, я почувствовал, будто за окнами наступила весна. А в моём сердце она и впрямь наступила. Глядя на этих мальчиков, я поверил, что вечная молодость возможна. Даже для вечнозелёных кипарисов рано или поздно наступает старение, но весной кипарис даёт побеги и через них остаётся юным. А твои дети... они – весна, новая жизнь, новая любовь. А особая их ценность в том, что это близнецы. Их двое, и они похожи не только на тебя, но и друг на друга...
– Но им всего по десять лет.
– Я подожду года два-три. За это время мальчики привыкнут ко мне, перестанут меня стесняться. Не беспокойся. Я не стану их принуждать, как и тебя не принуждал в своё время. Ты сам захотел подчинился.
Меня внутренне передёрнуло: "Захотел? Я воткнул тебе кинжал в ногу! Уже не помнишь? А затем ты сказал, что отрубишь мне голову, если я не подчинюсь тебе. И я подчинился. Это называется "захотел"? Вот так тебе это видится?"
Снова взглянув на меня, султан недовольно скривил губы:
– В чём дело? Ты же смирился, что моё сердце не может принадлежать лишь тебе. Ты же смирился, что на мой небосклон старая луна уже не взойдёт. Или ты лгал мне, когда говорил, что смирился? Тогда смирись сейчас, потому что ты смешон. Ты как стареющая мать, которая завидует красоте дочерей вместо того, чтобы радоваться за них.
– Мне не завидно, повелитель, – всё так же с горечью произнёс я, – а что касается смирения, то я обманывал сам себя. Не могу и не хочу смириться с тем, что любовь так зависима от свежести лица. Уходит свежесть, и лицо уже не вызывает любви. Разве это истинная любовь? Может, это ты обманывал меня долгие годы, повелитель? Обманывал, когда говорил, что любишь.
Мехмед снова засмеялся:
– Посмотрите, кто уличает меня в обмане! Притворяешься печальным из-за того, что я тебя больше не люблю, а ведь сам ты уже давно нашёл себе утешение. Думаешь, я не понял, кто этот юноша, которого ты поставил присматривать за своими сыновьями? По правде говоря, мне странен твой выбор. Этот юноша совсем не красивый. Ты мог бы найти кого-нибудь получше. Но, может, у него есть скрытые достоинства, о которых я не знаю?
Султан явно намекал на достоинства или умения, которые ценятся лишь на ложе, поэтому мне снова захотелось кинуться на этого человека и попробовать задушить. Ранее он в очередной раз унизил меня, назвав старым, но к такому я давно привык, уже не чувствовал обиду. А вот когда Мехмед своими замечаниями стал обесценивать любовь, которую я открыл для себя... И всё же следовало думать не об этом, а о возможном побеге.
– Ладно, хватит злиться, Раду, – теперь султан улыбался примирительно. – Ты получишь от меня, что хочешь, и я получу от тебя, что хочу. Этого достаточно, чтобы нам с тобой быть друзьями, а не врагами.
"От такого человека надо бежать, как можно дальше", – меж тем думал я, а вслух произнёс:
– Перестану злиться, когда ты дашь мне увидеть моих сыновей. Мне сказали, что их держат взаперти и охраняют, никого к ним не пускают. Если ты говоришь, что я твой друг, то поступай с моими детьми, как с детьми друга, а не врага.
– Конечно, – поспешил ответить Мехмед, – завтра же всё изменится. Ты увидишься с сыновьями.
– Почему не сегодня?
– Потому что завтра состоится совет, помнишь? – султан хитро сощурился. – Я уже придумал, как сделать так, чтобы каждый из нас был уверен, что другая сторона исполнит обещание. Завтра будет совет, но сам я на совете присутствовать не буду. Мы с тобой будем в смежной комнате, примыкающей к залу, за ширмой. Ты своими ушами услышишь, как объявят о будущем походе. А затем к нам в комнату приведут твоих сыновей, но ты ни слова не скажешь им о том досадном недоразумении, которое между нами приключилось. Я сказал твоим сыновьям, что ты в отъезде. И завтра ты подтвердишь, что был в отъезде. А затем скажешь своим сыновьям, что теперь они будут жить у меня во дворце. Скажешь им, что я твой очень хороший друг, и что двенадцать лет назад помог тебе получить трон.
Моя надежда на побег таяла с каждым мгновением, но мне следовало дослушать, а Мехмед говорил, всё больше увлекаясь:
– И ещё ты скажешь сыновьям, что до того, как с моей помощью стал правителем, жил в моём дворце. Жил точно так же, как теперь станут жить они. Вели им во всём меня слушаться. И добавь, что очень огорчишься, если узнаешь об их непослушании.
Когда ребёнку десять лет, как было Мирче и Владу, он легко поверит, что "всё" это и впрямь "всё", даже если велят делать отвратительные вещи. Если бы я сказал такое сыновьям, то мог бы считать их уже сломленными, но всё же у меня оставалась небольшая лазейка.
– А после этого мне можно будет провести с сыновьями хотя бы несколько дней? Я покажу им дворец, покажу город.
Мехмед напрягся:
– Нет. Тебе будет не до того, потому что ты поедешь возвращать свой трон. Я дам распоряжение никополскому бею, чтобы опять помог. Ты снова станешь правителем и начнёшь собирать своих людей для войны со Штефаном-беем. Конечно, моё войско будет велико, но и твои люди окажутся там не лишними. Поход состоится этой зимой. Дело решённое.
Султан ясно давал мне понять, что исполнит свою часть обещаний, но мне это было безразлично, потому что я понял: "Если велю сыновьям слушаться султана, у меня уже не будет возможности взять своё слово назад, и тайно увезти сыновей тоже не смогу, а в следующий раз султан позволит увидеть их лишь после того, как слова уже не будут иметь значения".
Мне снова захотелось кинуться на султана и попытаться задушить, но я заставил себя улыбнуться:
– Договорились, повелитель.
Я сказал это, чтобы завтра мне дали хотя бы увидеть моих детей. Вероятнее всего, в последний раз.
* * *
Вернувшись в свои покои, я всё рассказал своим слугам и Милко. Рассказал, чего Мехмед добивается от меня, и что я не намерен подчиниться, поэтому буду наказан, но мне не хотелось, чтобы султанский гнев коснулся кого-то ещё.
– Не хочу, чтобы вы понесли наказание заодно со мной. Поэтому завтра утром, до того, как начнётся заседание совета, уезжайте. Вас не хватятся. Вы султану не нужны. И вам незачем приносить ради меня жертвы. Это ничего не изменит.
Сидя на тюфяке посреди комнаты, я внимательно оглядел всех. Они сидели на коврах вокруг меня и слушали, а теперь большинство слуг опустили глаза:
– Прости, господин, но мы уедем. Ты был добр к нам, хорошо платил, мы с радостью тебе служили, но у нас жёны, дети. Нам надо заботиться о них, нам нельзя умирать.
– Уезжайте, – кивнул я. – Я же сам отпускаю вас. Зачем вы оправдываетесь? Это мне надо говорить вам "простите". Я знаю, что в минувшие годы порой вёл себя безрассудно и в своём безрассудстве думал только о себе, подвергая опасности всех вас. Наверное, вам и теперь кажется, что я веду себя неразумно? Но в этот раз всё по-другому, потому что ваш господин о вас не забыл, вы из-за меня не пострадаете.
Ответом мне было молчание, но стало ещё очевиднее, что челядинцы смущены и чувствуют вину.
– А мы не поедем, – сказали двое слуг, которым было больше всего лет. – Мы останемся, господин, ведь никто не знает, как дело обернётся. Если тебя опять посадят в Семибашенный замок, кто-то должен будет о тебе позаботиться.
Я знал, что у одного из этих слуг жена умерла, а дети уже давно выросли. Второй же никогда не был женат, и никто не ждал его.
– Оставайтесь, – кивнул я, а сам ждал ещё одного решения.
Это решение должен был принять Милко, но что бы тот ни решил, я намеревался отослать его. Обидится? Ну и пусть!
– Я тоже останусь, – сказал он.
– Зачем? – возразил я. – Уезжай. Ты ничем здесь не поможешь.
– Я хочу с тобой быть, господин.
– А я приказываю тебе уехать.
– Нет, – мой возлюбленный мотнул головой и хотел ещё что-то сказать, но я не собирался продолжать этот спор в присутствии слуг: поднялся на ноги, подошёл к Милко, взял его за локоть, заставил встать и потащил в другую комнату.
– Зачем ты упрямишься? – тихо спросил я, закрыв двери, чтобы никто нас не слушал.
Уже давно наступила ночь, и в комнате было темно, ведь почти все светильники оказались отнесены в соседнее помещение, где состоялось собрание. Там, где я теперь находился с Милко, осталась одна лампа и она почти не давала света, но мне вдруг показалось, что в темноте легче разговаривать:
– Милко, ты должен меня слушаться.
– Это не упрямство, – послышалось в ответ. – Я люблю тебя, господин, и хочу остаться с тобой.
– Зачем?
– Разве нужна ещё причина?
– Я же сказал, что ты ничем мне не поможешь, если что. Но ты можешь испытать на себе гнев султана. Можешь даже умереть. Ты хочешь, чтобы я винил себя за это?
– Господин, в этом не будет твоей вины, потому что это моё решение.
– Нет, будет, потому что я старше и опытнее. И я знаю, что позднее ты пожалеешь, если останешься.
– Не пожалею, господин. Даже если придётся умереть. Не пожалею, если вместе с тобой.
– Поверь, на свете очень мало людей, достойных, чтобы за них умереть.
– Ты – один из них!
– Нет.
– Да.
– Но ты ведь не хочешь умирать, Милко.
– Ты тоже не хочешь, господин.
– Мне придётся, потому что я не могу обречь своих сыновей на ту участь, которая когда-то выпала мне. Пусть лучше султан меня убьёт, но я не скажу своим детям: покоритесь султану. Вместо этого скажу им обратное: чтобы они ни в коем случае не покорялись. А если они покорятся ради меня, то не приму такой жертвы.
– А если они всё же покорятся? – спросил Милко. – Покорятся не ради тебя, а ради себя?
– Это их выбор. Но я не буду указывать им этот путь и говорить, что он верный. Султан меня не заставит. Ты, наверное, не понимаешь моего упорства. Ты, наверное, думаешь, что лучше бы я покорился, и все были бы живы, и я даже получил бы от этого выгоды...
В темноте я не видел выражения лица своего собеседника, поэтому подумал: "Вот, как он может меня погубить. Отговорить от моей затеи. Ведь если я откажусь, тогда всё, что делает меня мной, окончательно погибнет. Мы – это наши убеждения, и если мы поступаем наперекор им, то убиваем частичку себя. Сколько я в себе убил за те годы, что подчинялся Мехмеду! А если я сам отдам своих детей, это буду уже не я. Останется только воля Мехмеда, а меня не будет совсем".
Вот почему я так обрадовался, когда Милко поспешно подошёл и, осторожно поймав мои ладони в свои, зашептал скороговоркой:
– Нет, господин. Я не буду тебя отговаривать. Я слишком хорошо чувствую, как ты мучаешься всякий раз, когда вспоминаешь о прошлом, о том, как был "мальчиком" султана. Ты не хочешь, чтобы твои дети так же мучились. Я понимаю. Но и ты пойми меня... – он ненадолго остановился и продолжал. – Я хочу остаться с тобой. А если ты умрёшь, то пусть и меня казнят, потому что без тебя я жить не хочу. Как представлю, что это будет за жизнь, сразу думаю, что лучше умереть. Ведь я останусь один, а я не хочу.
Увы, эта его готовность следовать за мной даже в могилу смущала меня сильнее, чем смутили бы любые слова и доводы. Он говорил "делай, как знаешь, но позволь разделить твою участь", но для меня это звучало как "не надо, не делай". Как мне было отговорить его?
– Ты ещё очень молод. Ты найдёшь ещё кого-нибудь и полюбишь.
– Нет, – Милко крепче сжал мои руки. – Точно знаю, что нет, потому что буду тебя вспоминать. И потому не смогу полюбить никого другого.
– Любовь не вечна. Поверь мне как человеку, умудрённому опытом.
Мне было трудно это говорить, когда Милко стоял рядом, держа меня за руки. Я сам себе не верил. И поэтому он тоже не поверил:
– Я тебя не забуду. Поэтому не хочу остаться один, если тебя не будет. Лучше, если уж умру в том же месте, что и ты, и одновременно с тобой. Тогда на том свете мне не придётся искать тебя в толпе бесплотных душ. Мы будем рядом.
– В аду, – напомнил я. – Я в своих грехах так и не раскаялся.
Он отпустил мои руки, но лишь затем, чтобы обнять меня, а я всё продолжал:
– Зачем тебе следовать за мной? У тебя ещё будет время раскаяться. Дай себе время.
– Не хочу.
– Это юношеские бредни! – крикнул я, вырвался из его объятий, отошёл в другой угол комнаты. – В юности совершается много безрассудных поступков, о которых позднее жалеешь. Жалеешь, если можешь.
– Я уже не юноша, а мужчина, – напомнил Милко. – И прежде, чем решить, думал много. Ещё в Джурджу об этом думал. Поэтому не уеду, даже если ты станешь меня прогонять. Даже если скажешь, что не любишь больше. Я выбрал, и ты должен принять это.
Я вздохнул и теперь сам подошёл к возлюбленному, обнял:
– Что же мне с тобой делать?
– Не прогонять.
* * *
И вот настало утро следующего дня. В назначенный час в мои покои, по-прежнему охранявшиеся стражей, вошли султанские слуги и сказали, что отведут меня к своему повелителю, а я, услышав это, поспешно поднялся и всеми силами старался не выглядеть так, как будто меня ведут на казнь.
Уже выйдя в коридор, я увидел, что стража последовала за мной, и это означало, что моим челядинцам никто не помешает уехать, как они и собирались. Сами же челядинцы толпились в дверях и смотрели на меня, будто говорили: "Прощай, господин".
Ещё на рассвете, после того, как меня побрили и причесали, а затем одели в лучший кафтан, все слуги по очереди поцеловали мне руку и сказали, что для них была честь служить мне. Даже те, кто не собирался уезжать, сделали это, ведь могло оказаться, что они видят меня живым в последний раз.
Милко не прощался, а когда меня повели к султану, пошёл следом. Разумеется, перед дверями султанских покоев он оказался вынужден остановиться, ведь его дальше не пустили, но он встал возле стены, всем своим видом давая понять, что не собирается уходить.
Наконец, мы вошли в комнату, примыкавшую к залу заседаний – соединённую с ним узкой дверью, которую загораживала ширма. Мехмед уже ждал, полулёжа на небольшом возвышении и это было явно удобнее, чем сидеть на троне. Наверное, поэтому, когда двор окончательно переехал в Истамбул, турецкий правитель завёл обычай присутствовать на заседаниях, находясь за ширмой, а в зал выходил только в особо торжественных случаях, когда надо было принимать послов или кого-то подобного.
В комнате было прекрасно слышно всё, что говорят в зале, на совете, который уже начался, поэтому султан жестом предложил мне сесть на тюфяк рядом с ширмой и слушать. Сквозь сетку ширмы я даже мог различать очертания зала и видеть фигуры собравшихся там сановников.
И вот объявили о том, что Мехмед, который слишком долго терпел самоуправство Штефана-бея, приказывает собирать войско, чтобы наказать Штефана-бея и всех его людей. Султан, продолжая лежать на возвышении, улыбнулся мне, а затем мы вместе слушали, как турецкие сановники возгласили хвалу своему повелителю за такое решение и выразили надежду, что Аллах поможет в этом благом деле.
После этого совет завершился, все сановники постепенно поднялись со своих мест, чтобы разойтись, а Мехмед сделал знак слуге, стоявшему возле той двери, через которую меня ввели.
– Я выполнил, что обещал. Теперь твоя очередь, Раду, – сказал султан, и почти сразу после этого в комнату вбежали двое моих сыновей:
– Отец, отец, ты приехал!
Они хотели кинуться ко мне, но один из слуг, бывший с ними, ухватил их за пояса и повернул к султану. Мирча и Влад догадались, что нужно поклониться, и даже произнесли на ломаном турецком:
– Моё почтение повелителю.
Но это были только слова, ведь никакого почтения дети не проявляли, чувствовали себя свободно, а Мехмед, судя по всему, поощрял это:
– Идите к отцу, – сказал он, милостиво улыбнувшись.
Я уже успел встать с тюфяка, когда они обняли меня:
– Отец, где ты был? Куда ты так долго ездил?
Их звонкие голоса могли быть слышны в зале, поэтому я приложил палец к губам:
– Не кричите. Вас не должны слышать там, за ширмой.
Я, конечно же, говорил с детьми по-румынски, поэтому Мехмед не понял слов, но догадался о смысле и засмеялся:
– Ничего. Пусть делают, что хотят. В этом дворце им всё можно, – а затем повелел: – Скажи им то, о чём мы договаривались.
Я помрачнел, к горлу подступил ком, но к счастью Мехмед не придал значения тому, как я переменился в лице. Он думал, что мне просто жалко расставаться с сыновьями.
– Мирча, Влад, послушайте, – начал я вполголоса. – То, что я скажу сейчас, очень важно...
Я продолжал говорить по-румынски, поэтому султан не понимал. Кажется, никто из султанских слуг тоже не понимал, что я говорю, но вдруг один из них округлил глаза и крикнул Мехмеду по-турецки, указывая на меня:
– Он говорит не то!
Но было поздно. Основную часть я уже сказал. Мехмед и сам увидел это, потому что мои сыновья, которые только что вели себя так свободно, теперь в страхе прижались ко мне и смотрели на Мехмеда так, как будто перед ними был сам дьявол.
– Ах ты, лжец! – воскликнул султан, вскочил с ложа и, оказавшись возле меня, зашипел, глядя прямо в лицо: – Ты поплатишься за это!
Затем он схватил обоих моих сыновей за воротники кафтанов, как щенков хватают за шкирку, и разом дёрнул к себе:
– Они всё равно мои. Сделку не отменить.
Наверное, Мехмед хотел увести их, но дети, как только оказались оторваны от меня, разом заверещали, принялись крутиться и вырываться так, что с трудом можно было удержать, а младший, Влад, вдруг извернулся и вцепился в ладонь Мехмеда зубами.
Султан вскрикнул и выпустил обоих мальчиков, которые снова кинулись ко мне и прижались ещё крепче.
Слуги уже подавали Мехмеду платок, потому что на укушенной руке выступила кровь:
– До крови прокусил, щенок! – шипел султан, с ненавистью глядя на меня.
– Когда у мальчика острые зубы, это очень плохо, – ответил я по-гречески. – Такого мальчика не для всякой цели можно использовать. А поскольку мои сыновья – близнецы, то и у второго зубы не менее остры. Берегись.
– Что ты им обо мне наговорил? – спросил Мехмед по-турецки.
– Я сказал правду, – ответил я всё так же по-гречески, будто издеваясь. Нравится, как звучит греческая речь, тогда слушай!
– Какую ещё правду?
– Что ты – содомит, а это страшный грех. Сказал, что ты заставишь моих детей грешить, и что после смерти они попадут в ад, но Бог наверняка накажет их ещё при жизни. Я сказал, что они станут мерзкими для праведных людей. Сказал, что праведные не захотят даже прикасаться к ним, как не прикасаются к прокажённым. Я сказал, что мои сыновья должны бояться тебя, бежать от тебя и не исполнять твоих повелений, а если ты станешь грозить им, то пусть затыкают уши и не слушают.
– Тогда пусть послушают тебя, – резко ответил Мехмед. – Скажи им, что если они не станут меня слушаться, я отрублю им головы. Скажи им это сам. А если не скажешь, всё равно так и будет.
Вдруг один из слуг султана с поклоном приблизился к нему и что-то шепнул на ухо, а Мехмед сразу повеселел и кивнул, дескать, исполняй.
Я не знал, что задумал султан, но снова обратился к своим сыновьям по-румынски. Сказал им, чем угрожает султан, но добавил, что не нужно бояться смерти. Пусть я произносил им смертный приговор, но по счастью мой голос не дрогнул:
– Если султан убьёт вас, вы попадёте в рай, станете похожи на ангелов. А если согласитесь совершать грех, то попадёте в ад, и Бог сделает так, чтобы вы мучились, как в аду, ещё при жизни. Будете мучиться и при жизни, и после смерти.
– Отец, мне страшно, – сказал Мирча и готов был заплакать, но я повторил:
– Не бойся. Если султан убьёт вас, то убьёт и меня. Мы будем вместе. Я не дам вам заблудиться в стране мёртвых, покажу, куда идти.
Это была правда, ведь всякой православной душе после смерти предстояли мытарства. В течение сорока дней решалась её судьба, а на весах взвешивались её грехи и добрые дела – что перевесит. И я собирался пройти этот путь вместе сыновьями, упросить небесных служителей, чтобы разрешили проводить детей до самых ворот рая. Мирче и Владу не обязательно было знать, что после нам придётся разлучиться. Я нисколько не надеялся, что мои дары монастырям и другая помощь, которую я оказывал нуждающимся, перевесят вторую чашу весов – чашу с грехами.
Султан внимательно следил за нашим разговором, но на этот раз не догадался о смысле:
– Ты, наверное, думаешь, что я их не казню? Думаешь, мне слишком жаль будет казнить таких красивых детей?
– Я сказал им, что ты отрубишь им головы, но также сказал, что это не страшно, – ответил я теперь уже по-турецки.
– Не страшно? – улыбнулся султан. – Сейчас они увидят, как это не страшно.
Он снова уселся на возвышение и мы ждали некоторое время, которое показалось мне вечностью, а затем в комнате появился человек с большой тяжёлой саблей. Я уже видел такие не раз – такими саблями рубят головы.
Никаких сомнений не осталось, когда в комнату также внесли колоду, на которую должен класть голову казнимый. "Неужели, султан не боится запачкать ковры?" – подумал я, но в следующее мгновение забыл о коврах, потому что в комнату в сопровождении четырёх стражников вошёл Милко, у которого руки теперь были связаны за спиной.
– Ну, что? Пусть увидят, как это не страшно? – очень серьёзно спросил меня Мехмед.
Вместо ответа, я велел своим сыновьям отвернуться.
– Нет, нет, – покачал головой султан, – вели им смотреть. А то я скажу слугам, чтобы они заставили твоих сыновей видеть всё.
Я вынужден был сказать детям, чтобы смотрели, но Милко почему-то выглядел очень спокойным. Он безмятежно улыбнулся, а поскольку в отличие от большинства присутствующих понимал, что я говорю детям, то уверил их:
– Это совсем не страшно. Когда умираешь быстро, это не страшно. Видите? Я совсем не боюсь.
Он без всякого сопротивления опустился на колени и, положив голову на колоду, продолжал улыбаться.
Султан несколько мгновений смотрел на всё это, а затем вдруг сделал знак палачу остановиться и снова вскочил с возвышения:
– Нет, так не пойдёт. Мы как будто в игру играем.
Я ещё ничего не успел понять, когда Мехмед вдруг крикнул:
– Это не игра! – с этими словами он кинулся ко мне, оторвал от меня Мирчу и, снова схватив его за шиворот, потащил к колоде.
Мой сын опять начал кричать, вырываться, но безуспешно. Пинком оттолкнув Милко, султан заставил моего сына положить голову на освободившееся место.
Мирча продолжал кричать, а султан велел стражникам держать мальчика, в то время как сам схватил его за волосы, чтобы голова не шевелилась:
– Руби! – раздался приказ.
Тяжёлая сабля палача опустилась, а Мехмед поднял за волосы голову моего сына, теперь отделённую от тела, и велел мне:
– Спроси своего второго сына, хочет ли он, чтобы я сделал то же самое с ним.
Я был так потрясён всем увиденным, что язык перестал меня слушаться. Не получалось произнести ни слова, и вдруг оказалось, что младший из близнецов, Влад, который до этого в страхе смотрел на казнь, вдруг ринулся вперёд, встал перед Мехмедом и крикнул, сверкая глазами:
– Пусть Бог тебя убьёт!
Наконец, я совладал с собой и сумел произнести:
– Султан хочет знать, согласен ли ты умереть, – а Влад оглянулся на меня и ответил:
– Отец, Мирча там один и ему страшно. Пойдём к нему.
Так же спокойно, как до этого Милко, Влад подошёл к колоде, опустился на колени и положил голову, куда нужно.
Мехмед, казалось, до последнего мгновения сомневался, что мальчик действительно не боится и хочет смерти. И всё же приказ палачу прозвучал:
– Руби.
Когда голова второго моего сына упала на ковры, я вдруг встретился глазами с Милко. Тот, кого выбрали для показательной казни, но в последнее мгновение отвергли, всё так же находился возле колоды и наблюдал, как умирают другие, но не мог ничем помочь. Теперь он был в смятении.
И я вдруг испугался, что султан, казнив моих сыновей, так и не казнит меня, оставит жить, и я не смогу выполнить обещание, которое дал Мирче и Владу – быть с ними в период мытарств.
Я кинулся вперёд, но не к султану, как все подумали, а к палачу. Ударив его в лицо, вырвал у него саблю. Она была очень тяжела. Ею невозможно было биться, то есть отражать удары, но я надеялся, что успею нанести один удар – не сверху вниз, как палач, а взмахнуть справа налево. Сабля была острая, и если бы я хоть кончиком дотянулся до султана, получилась бы широкая резаная рана в живот – такая, от которой кишки сразу вываливаются наружу.
Увы, мне не хватило мгновения. Четверо стражников уже вытащили свои сабли из ножен. Я сделал шаг к султану и, схватив рукоять обеими руками, даже успел отвести их далеко вправо, для замаха, когда почувствовал, как тонкий клинок пронзает мне левый бок, входит между рёбер. Глубоко.
