Текст книги "Гематофаги (ЛП)"
Автор книги: Стивен Козеневски
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
– И что вы сделаете для меня взамен?
– Мы забираем ваши припасы. Забираем топливо. Но мы оставим вам кислород и отправим маяк вашей корпорации, чтобы они забрали вас. Это лучшее, на что вы можете надеяться.
Еще один удар в переборку разбивает последние остатки моих нервов. Я смотрю в глаза Заниб. Я не доктор – ни медицинский, ни какой-либо другой, – но я вижу, что она в шоке. Ее зрачки расширены, и она выглядит так, будто хочет только одного – сорваться с места, как заяц. Меня начинает грызть под ложечкой, когда я понимаю: если моя опытная соседка, настоящий космический волк, так напугана, то мы действительно в опасности.
– Вы разорвали бы нас на части только ради того, чтобы дать нам умереть в космосе?
Ниа поворачивается к одной из своих парящих протеже.
– Скажи Ханне, чтобы включила консервный нож.
Прядь русовато-каштановых волос залетает в ухо Нии, щекоча его до раздражения. Она отталкивает парящее тело Делилы.
– И пусть кто-нибудь уберет эту штуку и разрежет на запчасти, – oна поворачивается обратно к Диане. – Нам так нужны свежие органы. Любому медицинскому кораблю они нужны. Вам не пришлось бы узнавать об этом на собственном опыте, если бы вы были разумны и позаботились о своей команде. Но у меня такое чувство, что вы пытаетесь меня задержать, госпожа директор. Так что предложение, каким бы скудным оно ни было, снимается.
Громкий металлический гул раздается прямо за переборкой, и почти сразу же – визг металла о металл. Обещанный Нией консервный нож уверенно режет переборку, безошибочно прокладывая дорогу к нам. Одна из аналитиков отдела расчетов вскакивает с места. Мы все поворачиваемся к ней. Она выглядит так, будто готова крикнуть или сделать что-то, что-то запоминающееся. Ее глаза мечутся по комнате и наконец останавливаются на степлере на конференц-столе. Это, наверное, самая тяжелая вещь здесь, и самое близкое к оружию.
Аналитик хватает его и поворачивается лицом к переборке.
– Мы должны бороться, да? Мы должны что-то делать, да?
Комнату наполняет неестественный, пронзительный хихикающий смех. Безкожие не отключили трансляцию – они ждут, чтобы посмотреть, что с нами сейчас произойдет.
Еще одна аналитик, в строгом коричневом костюме, встает и протягивает руку ладонью вверх к первой. Они сидели рядом. Возможно, она ее начальница.
– Иззи, – шепчет начальница, но в такой тесноте и с такими расшатанными нервами мы все слышим каждое слово. – Мы не сможем дать отпор плазменным горелкам. Уж точно не степлером. Все, что у нас осталось – это наше достоинство.
Начальница поднимает взгляд на Диану. Диана не произносит ни слова, но своим видом дает понять, что согласна. Иззи выглядит так, будто хочет сказать еще что-то, но смущенно вкладывает импровизированное оружие в руку начальницы. Они обмениваются взглядом, который говорит о том, что они либо работают вместе очень давно, либо близкие подруги. Взгляд перерастает в объятия.
– О, нет-нет, пожалуйста, сопротивляйтесь, – хихикает Ниа. – Пожалуйста, дайте нам отпор. У нас здесь так мало развлечений.
– Сука, – шипит начальница Иззи, усаживая подругу обратно на место.
Визг консервного ножа продолжается, не ослабевая. Я смотрю в глаза Заниб. Она кладет руку мне на плечо и вздыхает. Мы знакомы всего ничего, а уже утешаем друг друга как можем. Я никогда не думала, что буду просто ждать, смирившись со своим концом.
Консервный нож затихает и останавливается. На экране Ниа быстро оглядывает свой командный центр.
– Что? Что случилось?
Экран гаснет на мгновение, и я позволяю своему сердцу взлететь. Неужели кто-то пришел нам на помощь? Неужели больные пираты просто решили, что мы не стоим усилий? Гротескное, сочащееся влагой лицо Нии развеивает эту надежду еще до того, как она снова включает звук.
– О, прошу прощения за всю эту театральщину. Похоже, мы взломали вашу систему быстрее, чем ожидали. Мы войдем прямо сейчас.
Шлюз содрогается и трясется. Я ахаю вместе со всеми, хотя мы знали, что конец близок. Повреждения, нанесенные консервным ножом внешней стороне шлюза, теперь явно мешают ему открыться, поэтому они просто пытаются открыть его обычным гидравлическим способом. Шлюз стонет от боли и, наконец, открывается примерно на четверть.
В проеме стоит безкожая, замотанная от головы до пят в бинты, а поверх них – во второй слой пластикового взрывозащитного костюма, похожего на пузырь. В руках она держит опасную, зубастую плазменную горелку – оружие, больше похожее на огнемет, чем на паяльник. Плазменные горелки уже давно стали излюбленным оружием космических бойцов. Плазма необходима для резки переборок, потому что, в отличие от метательного или лазерного оружия, плазменная горелка не может случайно пробить дыру в переборке и вызвать взрывную декомпрессию.
Судя по размеру сопла и количеству добавок в баллоне за ее спиной, безкожая может мгновенно испарить весь состав совещательной комнаты. Вопрос в том, сколько из нас добровольно пойдут с ней на вскрытие – или, от одной мысли меня передергивает, на вивисекцию – ради того, чтобы наши органы продлили жизнь больным пиратам.
– Госпожа директор, – говорит безкожая, ее голос приглушен слоями бинтов, но звучит отчетливо не хрипло, как у остальных безкожих.
– Хелена, – отвечает Диана.
Я с удивлением понимаю, что мы все отвернулись от экрана и от злорадных наблюдателей, в которых превратились безкожие. Очевидно, отвлечение было не только для нашего блага. Безкожие на другом корабле так увлеклись наблюдением за нашим шлюзом, что не заметили приближения людей Хелены к их собственной рубке.
Два охранника во взрывозащитных костюмах, прикрепленные к кораблю безкожих с помощью того, что я предполагаю магнитными ботинками, наводят лучевые винтовки на прозрачный купол, служащий командным центром безкожих. Я ахаю, когда они начинают стрелять – сначала я думаю, что беспорядочно, но когда головы безкожих откидываются назад, а груди взрываются, я понимаю, что охранники целятся со смертоносной и преднамеренной точностью.
– Нет, вы, ублюдки! – визжит Ниа, ее голос поднимается на октаву, на которую я не считала ее способной.
Когда дальняя сторона купола превращается в решето, взрывная декомпрессия наступает почти мгновенно. Цель охранников Хелены – не захватить вражеский корабль и не разграбить их товары, как намеревались сделать безкожие с плазменной горелкой. Нет, их цель – убийство, обдуманное и профессиональное. Я удивлена, но испытываю странное облегчение о того, что на борту есть два таких хладнокровных профессионала.
Тела ее команды кувыркаются вокруг нее, Ниа тянется за камерой и умудряется схватить ее. Мы видим, как как она отчаянно цепляется за связь с нами, пока ее мешок с морфием втягивается в сторону увеличивающихся рядов дыр. В этот миг я чувствую к ней сочувствие как к человеку, забывая, что она – гротескный служитель смерти, который мгновение назад с удовольствием смотрел бы, как меня сжигают заживо. Я вижу только больную женщину, отчаянно пытающуюся удержать свой медицинский мешок и из последних сил цепляющуюся за жизнь.
В конце концов, камера отрывается и, кувыркаясь, отскакивает от разных поверхностей купола.
– ...и, думаю, на этом достаточно, – говорит директор так, будто прерывает особенно болтливую подчиненную.
Она тянется и отключает трансляцию. Мы все стонем, как группа детсадовцев. Меня поражает, что мы только что вскрикнули в знак протеста против того, что нам прервали просмотр кровавого зрелища. Это тревожит что-то глубоко внутри меня.
Диана поднимается с места, наполовину отталкиваясь, наполовину подтягиваясь за тяжелый конференц-стол. Она тянется к своим костылям, которые двое людей хватают и практически засовывают ей под мышки без просьбы.
– Леди, – ровно произносит она, – приношу извинения за этот спектакль. Как некоторые из вас уже догадались, это было необходимо.
Затем директор объясняет то, что мы только что видели.
Хелена и директор контролировали ситуацию с самого начала. Хелена и ее люди без труда вычислили проникших на борт. Затем Хелена, замаскировавшись под одну из них, начала общаться с кораблем безкожих. Затем проблемой стал пластисталевый купол на вершине их корабля. Безкожие, способные смотреть во все стороны, заметили бы любого приближающегося и, предположительно, подняли бы защитный экран.
Вся эта история с якобы вскрытием совещательной комнаты и выуживанием кодов была нужна только для того, чтобы приковать внимание каждой безкожей в командном центре к экрану и наблюдению за тем, как мы корчимся от страха. Диана подыгрывала, пытаясь вовлечь Нию в разговор, но когда это не сработало, они перешли к плану "Б" – постановочному спектаклю. И пока все внимание безкожих было сосредоточено на нас, двум охранницам удалось обогнуть дальнюю сторону вражеского корабля и напасть на них, ничего не подозревающих.
Звонит обычный телефон, и Хелена снимает трубку.
– Служба безопасности. Поняла. Хорошая работа. Да... я не думаю, что это решать мне. Я спрошу, – oна протягивает трубку Диане, хотя, похоже, не особенно хочет, чтобы та ее брала. – Госпожа директор, у Проссер и Тампы живьем предводительница пиратов. Следует ли нам... исправить это положение?
Диана с некоторым трудом поворачивается, чтобы посмотреть на Хелену, стоящую позади нее.
– Я, конечно, не специалист по вопросам безопасности, но, если я правильно помню свой курс по надзору, корпоративные правила предписывают нам брать пиратских капитанов живыми и удерживать их для сбора разведывательной информации.
Маска хладнокровия Хелены начинает сыпаться на глазах. Ее лицо, включая поврежденный рот, застыло в недоумении, будто Диана только что сказала ей, чтобы она шла на хер. Ее губы шевелятся, как будто она пытается что-то произнести.
– Правила изменились? – язвительно спрашивает директор.
– Ну... нет.
– Тогда откуда такая растерянность?
Внезапно мне становится неловко. Это выговор, и он не должен происходить у нас на глазах. Но Хелена сама навлекла это на себя.
– Вы... вы собираетесь тратить на нее еду? И кислород? После того как она ворвалась на нашу территорию? Угрожала нашим жизням?
То, как Хелена это говорит, показывает, что ее гораздо больше возмущает вторжение в ее священные владения, чем угроза ее благополучию. Жизнь – второстепенна для специалиста по безопасности глубокого космоса. Святость рабочего места – вот что главное.
– Это не твое решение, Хелена. И, честно говоря, не мое тоже. Еда и кислород на этом корабле не мои, чтобы я могла распределять их по своему усмотрению. Они принадлежат корпорации, а мы – всего лишь ее служащие.
Она оглядывает комнату, как будто впервые вспоминает, что у нее есть зрители.
– Вот урок, который каждая из вас может принять близко к сердцу. Трудный день. Мы встретимся через шесть часов, чтобы завершить брифинг. Это будет за час до прибытия к цели.
8
Я сдерживаю зевок изо всех сил, но не могу дождаться, пока весь коридор опустеет, чтобы наконец дать ему волю. Главное, что директор меня не видела.
– Устала, целочка? Лучше бы вздремнула немного.
Я вымотана. До предела. Весь адреналин улетучился из моего тела, словно крысы, спасающиеся от бульдозера при сносе дома. Но кое-что еще дает о себе знать на переднем плане телесных сигналов.
Как по команде, мой желудок урчит. У меня во рту не было ни крошки с тех пор, как мы ели вместе в последний раз. Не уверена, слышит ли она это (в каком-то смысле я надеюсь, что нет, потому что ничто не может так быстро убить дружбу, как нежелательный обмен телесными звуками), но я все равно похлопываю себя по животу.
– Я пойду, но сначала перехвачу что-нибудь поесть. Согласна на твой восьмой рибай за сегодня?
– Не, в этот раз я пас, может, встретимся позже. Но смотри, съешь настоящей человеческой еды, а не эту сублимированную лапшу.
Я еще не знаю Заниб близко, но отказ от еды – это совсем на нее не похоже.
– Что у тебя такого важного?
Она улыбается.
– Мне нужно навестить моих деток.
Она произносит "деток" с умильным ударением. Наверное, она направляется к сверхсветовому телефону. Честно говоря, я слегка ошарашена. Космические волки не славятся как семейные люди, а Заниб, к тому же, выглядит слишком молодо для этого. Не говоря уже о том, что ее фигура не намекает ни на одну беременность, не говоря уже о нескольких. Хотя, с другой стороны, у нее, должно быть, метаболизм верблюда, чтобы есть так, как она, и выглядеть вот так.
– Я не знала, что у тебя есть дети.
Она откидывает голову и разражается таким долгим и громким смехом, что ей приходится опереться на стену, чтобы перевести дух.
– Дети? Настоящие дети? Да нет, целочка, рано ты меня списываешь со счетов. У меня еще годы впереди, чтобы бороздить космос. Ты что, думала, я домой звоню?
Ну, а как еще это можно было понять? Мой рот непроизвольно кривится в усмешке.
– Ну, да.
– Господи, новенькая, ты хоть что-нибудь знаешь? У нас тут нет бесплатной связи. Все, что передается сверхсветом, – это только сертифицированные, нотариально заверенные дела с главным офисом. Ты что, собиралась проверять, как там дела дома?
– Ну, теперь нет, наверное. Ну а что же это за твои детки тогда?
– Прошу за мной, – говорит она, изображая зловещий акцент и злодейский смех.
Она ведет меня в рабочую зону «Боргвардта». Погруженная в исследовательский режим, я не успела углубиться в изучение корабля как следует. Все примерно так, как я и ожидала от корпоративного судна. У каждого отдела есть свой отсек, заставленный столами, разделенными кабинками с войлочными перегородками. Напротив каждого открытого отсека – два-три отдельных кабинета для линейных руководителей, и на большинстве из них есть таблички с именами и должностями.
Из-за атаки безкожих на пол полетели степлеры, личные фотографии и телефоны, но многие сотрудники уже вернулись за свои столы и тщательно раскладывают вещи. В отделе расчетов одна женщина очень оживленно разговаривает по планшету с кем-то, кто, судя по тому, что только что сказала Заниб, должен быть где-то на корабле. Надеясь не пропустить интересного, я останавливаюсь, чтобы заглянуть в отсек кредиторской задолженности, и, как и ожидалось, собеседница раздраженной женщины находится там и выглядит не менее раздраженной.
Заниб хватает меня.
– Из всех мест, которые тебя могли заинтересовать, ты выбрала бухгалтерию?! Идем, мы почти пришли.
Когда мы проходим мимо рабочих отсеков, мы попадаем в зоны для технической работы, заставленные лабораторным оборудованием и исследователями в белых халатах. Я не узнаю, над чем они работают, но замечаю различия между дисциплинами по названиям на отсеках. Ксеноклиматологи все в шлепанцах и с короткими рукавами, будто привыкли отдыхать на инопланетных пляжах. Чистые математики – все в толстых, размером с кулак, коротких шейных шарфах, которые сейчас в моде на Броатоа. Они, кажется, предпочитают старомодные грифельные доски, в то время как у инженеров – экран на всю стену, на котором они пишут, перечеркивают и переписывают идеи друг друга.
На этот раз я прохожу мимо Заниб, не заметив, что она остановилась, чтобы открыть шлюз в крошечный, почти как чулан, отсек.
– Это что? – спрашиваю я, недоумевая.
Шлюз не помечен ничем, кроме знаков биологической опасности и предупреждений о запрете входа, варьирующихся от просто строгих до откровенно панических.
– Здесь я держу своих деток. Моя детская.
Наконец, что-то поддается, и шлюз приподнимается на гидравлических петлях. Если бы я не знала лучше, я бы заподозрила, что у нее даже нет ключа. Но Заниб, вероятно, просто создает образ таинственности, чтобы позабавиться/шокировать меня, и могла бы легко открыть его в любое время.
Комната маленькая, но только для двух человек. Для ее обитателей она идеально подходит. Заниб включает свет, и гротескное чувство тревоги, которое я испытывала в темноте, ослабевает, но лишь слегка. Темнота была полна монстров, но только самых обычных. Маленьких, пушистых, чешуйчатых, иногда слизистых, кровососущих.
– Гематофаги, – шепчу я.
– Динь-динь-динь, – говорит она, будто я выиграла приз на ярмарке.
Вот существа, о которых она намекала на совещании. Пара пиявок в небольшом мутно-коричневом аквариуме. Две летучие мыши-вампира, висящие на жердочке в своем пещерном вольере. Есть клещи, птицы, бабочки, несколько червей и почти целая переборка с различными видами комаров.
– По две каждого?
Она кивает.
– Размножающиеся пары. Настоящий ковчег Заниб.
– А не проще ли хранить их в виде замороженной спермы?
– Ты когда-нибудь пробовала оплодотворить комара вручную, целочка?
Я усмехаюсь.
– Нет, точно, не пробовала.
– Ну и не стоит начинать. Уж поверь мне на слово.
Я обычно не брезглива – и никогда не считала себя суеверной – но когда я подхожу к дальней переборке маленького зверинца Заниб, я не могу избавиться от ощущения, что кто-то наступил на мою могилу. Волосы на затылке встают дыбом, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает холодок.
Вода мутная, даже мутнее, чем в аквариумах с пиявками. Я приближаюсь с трепетом, завороженная, ожидая, что кто-то покажется, когда внезапно что-то с глухим ударом врезается в стекло – настолько чуждое по виду, что я чуть не падаю на пол, хватаясь за сердце.
К стеклу прижимается кольцо острых зубов, торчащих во все мыслимые стороны, а в глубине горла этой твари без челюстей пульсирует нечто, напоминающее зубастый язык. Должно быть, это одна из миног Заниб – существо, наиболее похожее на то, что она ожидает найти на живом мире внизу.
– Вижу, каменные лизуны привлекли твое внимание.
Я киваю, надеясь, что выгляжу не слишком бледно, но вся кровь, кажется, отхлынула от моего лица, как будто спасаясь от своего естественного врага в аквариуме.
– Это все виды миног?
– Все они здесь. Морские – в отдельном аквариуме. Хочешь пообщаться с Крассом? Он, кажется, не против познакомиться с тобой поближе.
– О, нет... – начинаю протестовать я, но уже поздно.
С ловкостью и бесцеремонностью прирожденного зоолога Заниб засовывает руку в аквариум и, кажется, не мешкая ни секунды, хватает миногу и вытаскивает ее из маленького пресноводного дома. Я вздрагиваю, когда громкий, отчетливый звук "чпок" сопровождает отрывание ее рта от стекла.
Заниб приближается ко мне с уверенностью, будто управляться с длинной, похожей на угря рыбой – самое естественное в мире дело.
– Это Красс, – повторяет она. – Речная минога. Lampetra fluviatilis. С Земли. И почти не экспортируется за пределы родной планеты. По какой-то причине.
Я проглатываю комок, внезапно возникший в горле.
– А безопасно держать его вне воды вот так?
– О, конечно, – говорит она, будто рыба вне воды – самое естественное в мире, – если всего на секунду. Давай, погладь его. Он не такой уж страшный. Он просто большой ребенок, правда, Красс?
Заниб протягивает одну руку, чтобы погладить Красса там, где должен быть его подбородок. Он предпринимает отчетливую попытку вцепиться в ее руку и начать сосать кровь, его острый язык стучит, как поршень. Я могу только смотреть в ужасе. Я знаю, что это существо – не больше и не меньше, чем то, каким его сделала эволюция и природа, и оно не более властно над своей внешностью, чем я, но что-то глубоко внутри меня отвергает мысль о том, что это не чудовище, не отклонение, величайшее преступление или шутка, которую вселенная когда-либо сыграла с нами.
– Давай же, – говорит Заниб снова. – Он сейчас, наверное, начинает задыхаться в воздухе. Просто проведи тыльной стороной ладони по его спине.
Моя рука дрожит, когда я протягиваю ее, чтобы сделать то, что говорит соседка, и я не сомневаюсь, что она наслаждается моим дискомфортом, но в конечном счете, будь то давление сверстников или какая-то глубинная потребность что-то себе доказать, я глажу кровососущую рыбу. Меня все еще передергивает от прикосновения к слизистой коже твари, пока Заниб заталкивает ее обратно в аквариум.
Я с гротескным любопытством наблюдаю, как Красс начинает извиваться в своем аквариуме, обвивая свою пару, и они демонстрируют какую-то далекую, рыбью версию привязанности друг к другу. Заниб даже не моет и не дезинфицирует руки, прежде чем положить свою лапищу мне на плечо.
– Ну и сколько людей, по-твоему, могут похвастаться тем, что гладили миногу?
– Насколько я знаю, только ты и я.
Она грозит мне пальцем, как непослушному ребенку.
– Я знаю, ты не хотела. Я знаю, тебе было неприятно. Но если ты хочешь выжить здесь, тебе придется привыкнуть делать то, что неприятно, если ты понимаешь, о чем я.
В извращенном смысле – да.
– Ну, сейчас время кормления. Рискну предположить, что ты не захочешь остаться. Это точно отобьет у тебя аппетит.
Я приподнимаю бровь.
– Мне разве не стоит привыкать делать то, что неприятно?
Она усмехается.
– Шаг за шагом, целочка. Просто...
Она замолкает.
– Что? – наконец подталкиваю я.
– Я не знаю, с чем нам придется столкнуться завтра. Или, точнее, через несколько часов. Знаешь, Пейдж, некоторые люди не созданы для этого.
Возможно, это первый раз, когда она назвала меня по имени. Я молча отмечаю это.
– Я знаю.
– Ты одна из них?
Я на мгновение задумываюсь. Затем, прежде чем Заниб успевает меня остановить, я бросаюсь к аквариуму Красса и выхватываю его из объятий его возлюбленной. Я не такой искусный укротитель, как она. Мне нужны обе руки и все мое внимание, чтобы просто удержать его от выскальзывания. Но вот он у меня, передо мной, только хвост свисает в мутную воду, и он застыл в моей хватке, неподвижный, ожидающий. Я смотрю в его глаза.
Я прижимаюсь губами к его набухающему, сморщивающемуся рту-присоске и целую его. Чувствую, как он впивается в меня, десятки его зубов пронзают мои губы и подбородок. Он сосет мою кровь, и я чувствую, как она отливает от моего лица.
– Пейдж!
Рывком я отдираю каменного лизуна от своего лица. Но я не забываю громко театрально чмокнуть. С нежностью любовницы я позволяю Крассу соскользнуть обратно в его аквариум. Я смотрю на Заниб. Она смотрит на меня с ужасом, который постепенно сменяется уважением и, наконец, весельем.
– У тебя все лицо в крови. И кто знает, что он там переносит. Тебе стоит зайти в лазарет.
Я качаю головой и подхожу к бутылке с дезинфицирующим средством, которую она держит у входа в комнату. Нажимаю на головку бутылки, выдавливая в руку жирный комок, и растираю по губам и подбородку. Чувствую жжение от десятков проколов, но, взглянув в зеркало, вижу, что это выглядит не хуже, чем сильное раздражение от бритья. Или герпес.
– Нет, все нормально. Надо закаляться, если уж собираюсь бороздить космос.
– Ладно, – говорит она. – Не говори потом, что я тебя не предупреждала.
– Ну, может, у меня будет диарея. Но это не в первый раз.
Я иду к шлюзу, и он послушно открывается. Я останавливаюсь, меня осеняет мысль, которая не приходила мне в голову раньше.
– Заниб?
– Да, целочка?
– Когда ты идешь кормить этих гематофагов... что именно это подразумевает?
Она улыбается.
– Не верь слухам.
Я не знаю, что это значит, но не настаиваю. Мой желудок урчит.
* * *
Директор задерживается у кассы. Некоторые из нас уже взяли еду и готовы оплатить, но мы топчемся у салат-бара, делая вид, что размышляем, не добавить ли сухариков или сыра. Одна из охранниц старательно размешивает суп в кастрюле, будто надеется найти в глубине какой-то скрытый ингредиент, который превратит грибную похлебку в суп из моллюсков. Честно говоря, я не видела названий на суповых кастрюлях, так что это могло быть что угодно. Но сколько бы она ни мешала, содержимого это не изменило бы.
Конечно, все это отговорки. Мы просто не хотим стоять в очереди за Дианой. Может, не хотим, чтобы она чувствовала, что ее торопят (хотя ей на это, скорее всего, наплевать, и она бы этого никак не показала), а может, просто стараемся держаться от нее подальше. Это не важно. Мы все равно слышим каждое ее слово.
– Это большая возможность для тебя, Ребекка, – говорит директор.
– Спасибо, босс, – отвечает кассирша с броатоанским акцентом, из-за которого она звучит даже более неуважительно, чем позволял бы ее обычный уровень презрения.
– Я ничего не обещаю, но раз Делила выбыла из штата, это может освободить немного денег для тебя и твоих сотрудников. Я поговорю с казначеем.
– Жетоны, это, конечно, хорошо. Однако вы кое-что забыли, госпожа директор.
Диана наклоняет голову.
– Что именно?
– Две монетки, которыми нужно было закрыть глаза Лайле. Похоже, ничего не выйдет.
Лицо директора каменеет, и в столовой не слышно ни звяканья ложек, ни плеска разливаемого супа.
– Ты горюешь. Я понимаю, Ребекка. У нас есть психолог, доступный в любое время дня и ночи для тебя и твоих сотрудников. Я рекомендую тебе записаться.
– И не подумаю.
Диана делает вид, что не слышит, или игнорирует. Она начинает ковылять на костылях.
– Хорошо. Я рассчитываю на тебя, Ребекка.
– Без проблем, Диана, все все равно будут есть.
Диана поворачивается спиной, и Ребекка делает традиционный для Броатоа жест отвращения – будто набирает в руку дерьмо и отправляет его в рот. Несколько посетителей столовой отворачиваются в смущении, но я не могу оторвать глаз от этой маленькой женщины.
Она такая низкая, что не может работать за кассой без табурета, ей приходится взбираться на него и спрыгивать. Ее волосы коротко острижены, как у большинства работников пищеблока, хотя, кажется, прическа еще сохранила память о том, что когда-то была каре.
– Эй! Йо! Амброзиак! Эти добавки только для салатов.
– Ага, я просто решала, хочу ли я салями или, э-э...
Я оглядываюсь. Мои бывшие друзья и союзники бросили меня, переключив внимание на напитки и приправы. Я чувствую себя персонажем старого комедийного скетча, когда босс вызывает добровольцев, и вместо того шагнуть вперед, все дружно шагают назад.
К черту.
Я ставлю свой поднос на кассу.
– Ладно, чего уж врать? Я просто засмотрелась, как ты споришь с директором.
Ее правый глаз устремлен на экран, пока она вводит коды моих продуктов, но она мельком взглядывает на меня левым.
– О да? И как все прошло?
Я пожимаю плечами, хотя она специально не смотрит на меня.
– Я бы сказала, ты победила.
– В чем?
– Э... в моральном смысле.
Кассирша фыркает так громко, будто медведь выходит из спячки. Наконец она смотрит мне в глаза.
– Что нужно запомнить о директоре, так это то, что ей плевать на людей. Она вроде бы и знает, что у людей есть эмоции, но в ее голове это не укладывается.
– Ты расстроена из-за того, что старого повара убили.
Лицо кассирши расплывается в преувеличенной радости, будто я только что выиграла куклу на ярмарке. Она звонит в воображаемый колокольчик.
– Динь-динь-динь! И это говорит человек, который видит меня впервые. Шестнадцать жетонов, Амброзиак. Снять со счета или наличка?
– Со счета, пожалуйста.
Я оглядываюсь и вижу, что за мной наконец образовалась очередь. Трусы, блядь. Я тыкаю пальцем в свой рамен. Холодный, конечно. А чего я хотела? Он горячим и не бывает никогда, максимум – чуть теплый.
– Эй, Амброзиак?
Я оборачиваюсь и с удивлением смотрю на кассиршу.
– Со счета, пожалуйста. У меня нет наличных.
– Да знаю я. Ты будешь есть одна?
Заниб занята кормлением своей небольшой свиты кровососущих. Я могла бы оглядеть столовую в поисках кого-нибудь знакомого, чье имя можно было бы извлечь из глубин моей памяти, но зачем?
– Да я... – начинаю я и не заканчиваю.
– Я присоединюсь к тебе.
Кассирша засовывает пальцы в рот и громко свистит. Я и не думала, что люди могут издавать такие звуки. Хотя, кажется, в старых фильмах часто встречается именно такой разудалый свист.
– Эй, Урс! Замени меня здесь, хорошо? Я иду обедать.
Маленькая женщина спрыгивает со своего нелепого насеста и сопровождает меня, хлопая в ладоши, будто стряхивая мел или пыль. Из недр столовой появляется женщина в белом и сетке для волос, не особенно спеша занять ее место.
– Итак, Ребекка... – начинаю я, садясь.
В отличие от Заниб, кассирша садится на правильное место – напротив меня. Фактически, она садится напротив и по диагонали. Идеально.
– Летающие говеные шары, – отвечает она, – никто меня так не называет. Бекс. Просто Бекс.
– Бекс. Бекс с Броатоа.
Она усмехается.
– Так заметно?
Я отправляю в рот полную ложку лапши и, только проглотив ее, отвечаю.
– Можно и так сказать, – я смотрю на пустой стол перед ней. – Знаешь, не очень-то похоже на обеденный перерыв, если ты не собираешься ничего есть.
Бекс смотрит на меня так, будто у меня вырос рог на лбу.
– Самой себя обслуживать? В моей столовой? И не надейся.
Как бы подтверждая ее слова, одна из поварих в белом выходит из кухни и ставит перед ней поднос. Все на подносе обычное – те же столовые приборы, та же кружка, все как у всех, – за исключением того, что тарелка накрыта металлической крышкой, а на подносе стоит один цветок в крошечной вазе.
– Дневное специальное, Бекс.
– Спасибо, Энди, – отвечает она, засовывая салфетку за воротник.
Бекс поднимает крышку с тарелки, и от все еще горячей еды поднимается пар. Я смотрю с изумлением, когда пар рассеивается. Заниб может уплетать еду так, будто завтра не наступит, но ей подают обычную столовскую еду. Мне не достается ничего особенного, и я ничего такого не ожидаю. Но здесь, перед новоиспеченной начальницей кухни, лежит изысканное блюдо.
Мясо – крошечный, изящный филейчик. Картофель – нежный, тушеный, а капли голландского соуса на артишоках выглядят почти поэтично. Бекс режет мясо так, будто преподает урок этикета комнате, полной мелких буржуа. Она пробует первый кусочек и одобрительно кивает, как будто говорить "идеально" совершенно не обязательно. Она отпивает из своей металлической кружки так, будто смакует дорогое вино – черт, может, так и есть, – и вдруг замечает, что я на нее смотрю. Я, наверное, краснею, как толстый ребенок, пойманный с рукой в банке с печеньем.
– Что? Удивлена, что броатоанцы умеют есть вилкой и ножом?
Я качаю головой и чуть не выдыхаю колу через нос.
– Нет. Прости. Я не...
– А, – понимает она, растягивая этот звук на несколько секунд, – ты думала, мы не способны приготовить нормальную еду. Что мы просто обезьяны, которые не отличают киви от киноа.
Я насмешливо смотрю на нее поверх кружки.
– Ты вкладываешь мне в рот слова быстрее, чем я успеваю моргнуть. Я ничего подобного не говорила.
Она оценивающе смотрит на меня.
– Да, наверное, не говорила. Прости, Амброзиак. Меня достают и так, и этак. Нелегко кормить целый корабль тощих телок. Но я это делаю. И вовремя. И в рамках бюджета. И с персоналом, которого гребаный кот наплакал. А теперь нас стало еще на одну меньше.
Она замолкает, будто не до конца обдумала то, что сказала.
– Мне жаль, Бекс. Ты хорошо знала Лайлу?
