Текст книги "Гематофаги (ЛП)"
Автор книги: Стивен Козеневски
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Ее руки скрещены на груди. Скоростные костюмы она носит не обтягивающие, а достаточно свободные, чтобы казалось, будто у нее стандартная фигура супермодели, а не ее собственный истощенный и изможденный костяк.
– Я слышала, ты получила мою работу на «Боргвардте».
– Ты тоже подавала заявку? Понятия не имела. Я бы не стала перехватывать ее у тебя из-под носа, если бы знала.
Ее губы исчезают, рот превращается в узкую щель.
– В любом случае, рада была тебя видеть, – говорю я. – Надо заскочить в хранилище в последний раз. Передай привет профессору Пендлтон. Я бы и сама зашла, но, знаешь, пошла она.
Я прикладываю два пальца к виску в насмешливом салюте и пытаюсь обойти Пиви. Это нетрудно – она не футбольные ворота, и ее тощая фигура не перекрывает весь коридор.
– Амброзиак.
Вздохнув, я оборачиваюсь. И даже не пытаюсь скрыть раздражение в голосе.
– Что?
У Пиви не только снова появилась нижняя губа, но еще к тому же и дрожит. С ней всегда так – то в жар, то в холод. Она либо витает где-то в астрале, либо впивается глазами в книгу. Никогда не видела, чтобы она проявляла искренние эмоции.
– Я просто хотела сказать... ну... мы знаем друг друга всю жизнь.
– О-о-о...
Черт, ну и дура же я. Сначала Салли Коллинз, теперь вот это. Руки Пиви уже не скрещены, и я вижу, как она дрожит – все ее тощее тело буквально трясется.
– Послушай... – я пытаюсь выудить из памяти ее имя. – Ядира, ну не драматизируй так. Я тебе даже завидую. Ты дойдешь до конца. Если у меня ничего не выйдет, я в пролете. А ты в любом случае получишь докторскую.
Она проводит рукой по носу.
– Да, наверное, ты права.
Я неуверенно раскрываю объятия. Мы с Пиви никогда не обнимались. Не думаю, что между нами было что-то более интимное, чем закатывание глаз за спиной друг у друга. Но сейчас ей это, похоже, действительно нужно.
Она медленно входит в мои объятия. Я понятия не имею, сколько это должно длиться, и, похоже, обнимаю только я. Я уже готова начать похлопывать ее по пояснице, чтобы показать, что мы закончили, как чувствую, как ее руки скользят вверх-вниз по моей спине. Ладно, видно, ей это было не просто нужно, а очень нужно.
Я прижимаюсь головой к ее голове, но при этом закатываю глаза. Тот факт, что она внезапно раскисла и доказала, что у нее есть сердце, гоняющее кровь по этому тощему телу, не отменяет того, что это все еще гребаная Пиви.
Вдруг она отводит мой хвост и обхватывает рукой мою шею. Неужели вся ее злоба все эти годы была из-за подавленного желания?
– Пиви... – начинаю я, не зная, как мягко отказать.
Но нет. Конечно, нет. Как я могла позволить себе думать о ком-то хорошо? Внезапно Пиви не просто гладит меня по спине, она сжимает мою талию, и ее костлявые пальцы крепко смыкаются на моей шее. Я пытаюсь вырваться из ее внезапно стальной хватки, но чувствую, как темнеет в глазах. На периферии зрения мелькают световые пятна, и я чувствую, как по венам разливается ледяной холод.
Пытаюсь вырваться, но мне удается лишь дернуться, прежде чем я осознаю: она держит меня как тряпичную куклу. Заднюю сторону шеи обжигает – ровным, аккуратным кругом. Объятия были лишь предлогом, чтобы приложить пластырь, спрятанный у нее в ладони, к моей открытой коже.
Мои руки – как мертвый груз. Я пытаюсь ударить ее, но они онемели, словно я проспала на них всю ночь. Пиви улыбается мне. Даже не зло – словно искренне сочувствует, будто сидит рядом со мной в лазарете, когда все уже кончено.
– Тш-ш-ш, – шепчет она, проводя рукой по моим волосам. – Все твое тело просто засыпает. Я создала эту штуку специально для тебя. Это как анти-Амброзиак. Следов не останется. Все подумают, что ты не выдержала стресса от ухода со станции, и сердце просто остановилось. Жалко. Очень жалко. Наверное, жалеешь, что не уделяла больше внимания фармакологии.
Это все из-за работы? – хочется крикнуть ей, но губы не слушаются.
Ее глаза бегают по сторонам, но никто не обращает внимания на двух влюбленных в нише у входа в архив. Она перетаскивает мое тело за брезентовую палатку торговца столовыми приборами и медленно опускает меня на пол.
– Здесь тебя никто не найдет. В ближайшее время.
Она снова похлопывает меня по щекам – движения фальшивой возлюбленной. Может, она действительно хотела меня и могла завершить эти безумные, извращенные отношения в своей голове только убийством.
Ну и дела. Похоже, это конец. Я в таком состоянии, что могу двигать только глазами.
Псевдокома. Синдром запертого человека.
Через пару минут легкие перестанут функционировать. В каком-то смысле это даже милосердно, по-своему. Особенно если учесть, что Пиви могла бы подсунуть мне что-то мерзкое, заставить захлебнуться собственной рвотой (что было бы просто унизительно) или воздействовать на болевой центр, пока сердце не сдалось бы (что было бы жестоко).
Нет, она решила просто дать мне угаснуть. Сейчас это кажется сюрреалистичным. Я ничего не чувствую, словно парю в облаках. Похоже на падение, но не в том смысле, когда сердце уходит в пятки, как при прыжке с парашютом, – просто будто я улетаю куда-то в космос.
Говорят, на пороге смерти перед глазами проносится вся жизнь. Я никогда не понимала, что это значит. Как слайд-шоу? Или только счастливые моменты? Или просто воспоминания? Или это действительно вся жизнь, пережитая заново в это короткое мгновение, благодаря магии замедления времени? Что ж, теперь я понимаю еще меньше, потому что со мной этого не происходит. Я просто чувствую, как уплываю, будто плыву по течению без спасательного круга или лодки.
Мои веки тяжелеют, начинают трепетать, и я просто позволяю концу наступить. А затем чувствую укол в руку и холодную, знакомую дозу стимулятора, вливающуюся в вены. Сердце начинает бешено биться, и я резко сажусь. Руки дрожат, когда я закатываю рукав. Часы на моем браслете показывают, что прошел час. Ошибка Пиви была в том, что она попыталась убить меня тихо и незаметно. Если бы она просто отравила меня, доза адреналина, стимуляторов и витаминов ничего бы не сделала. Вместо этого мое тело сейчас – клубок противоречивых импульсов.
Левая рука онемела и отказывается двигаться, но мне удается подняться и проковылять обратно на Меркадо. Австралия, как говорят, торгует чистым стимулятором и другими персонализированными синтетическими препаратами. Но любой станционный кролик или космический волк, который часто бывает на Илофте, знает, что за нелегальным товаром нужно идти к ней через задний ход.
– Охренеть, – говорит торговка, прикладывая ладонь к моему лбу по старинке. – Выглядишь жесть как стремно, Пейдж.
– Спасибо, – бормочу я дрожащими губами. – Ты тоже ничего так.
– Что случилось?
– Передоз, – вру я.
Австралия одаривает меня взглядом, который говорит, что она верит в это примерно так же, как в Великого Космического Младенца. Она колет мой палец иглой, похожей на мышеловку, которая, подозреваю, была не особенно стерильной, а затем сосет кончик моего пальца ртом. Австралия родилась супердегустатором – генетическая аномалия, – но несколько генетических пересадок и даже старые добрые подкожные чипы превратили ее язык в мощный диагностический инструмент. И заключение этого инструмента...
– Да ты – развалюха просто в хлам.
Я и сама это знаю. Меня трясет, пот заливает лоб и глаза. Она смотрит на меня.
– Это будет дорого тебе стоить.
– Все нормально. У меня есть работа.
Австралия издает короткий, сдавленный, довольный хрюкающий звук.
– Неужели? Надеюсь, ты хочешь, чтобы в твоем чеке стояла моя стандартная строка от "Независимой компании по обработке данных"?
– Если не сложно.
Австралия проводит моим кошельком по терминалу. Я не против. Дело не в том, что я ей доверяю, просто больше всего на свете я хочу просто лечь и умереть, и мысль о том, что она меня обманет, – сейчас наименьшая из моих проблем.
* * *
Я хватаю Пиви за ухо и с силой прижимаю ее голову к столу. Ее рот открывается и закрывается, как у рыбы, пока она пытается осознать, что происходит, а затем вырваться, но я держу ее крепко. Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо.
– Хорошая попытка, сука.
– Амброзиак! – бормочет она сдавленным голосом.
– Да, это я. Самооценка у тебя примерно в четыре раза выше, чем интеллект. Видимо, поэтому я еще жива.
В панике она начинает вращать глазами в поисках выхода.
– Ты вызвала охрану?
Я качаю головой и, поняв, что она не видит жеста, отпускаю ее и сажусь напротив, верхом на стул.
– Нет. Охрана за тобой не придет. Это слишком банально. А я не люблю банальностей.
Медленно, левой рукой, которая трясется так сильно, что ей приходится хлопнуть по дозатору, чтобы впрыснуть дозу успокоительного, она поднимает голову и смотрит на меня. С видом загнанной жертвы она тянется и осторожно трогает свою вмятую челюсть.
– Что... что ты собираешься делать?
– Прямо сейчас? Пару часов поработаю в архиве, а потом отправлюсь на «Боргвардт». Помнишь, ту работу, которую я у тебя из-под носа увела?
Я встаю и пинком отшвыриваю стул, который дребезжа по плитке пола с глухим ударом врезается ей в колени. Не сильно, знаю, но как же приятно.
– Постой!
Все взгляды в архиве мгновенно устремляются на нас. Я приподнимаю бровь и упираю руки в бока, выжидая. Она оглядывается, смутившись от своей вспышки, хотя уже, кажется, осознает, что влипла по-крупному. Мы выросли вместе, но у меня всегда было больше связей, чем у Пиви. У меня есть друзья. Меня любят. Ее – просто терпят.
Она приближается. Заинтересованные взгляды, видя, что мы просто шепчемся, отворачиваются.
– Что... то есть... что ты мне сделаешь?
– Тебе? А с какой стати мне тебе что-то делать?
Она смотрит на меня.
– Ты не отомстишь?
– Академия – это минное поле, Пиви. Змеиное гнездо. Нам это сказали в первый же день. Не могу же я срываться каждый раз, когда меня кто-то укусит, верно?
Она почти расслабляется.
– Значит, мы можем забыть старое...
Я втыкаю палец ей в грудину.
– Однако не забывай: ты тоже на этом минном поле. Оглядывайся, девочка, потому что никогда не знаешь, когда рванет.
Я издаю горлом низкий, гулкий звук – будто взрывается бомба, – и показываю это жестом в воздухе растопыривая пальцы. Пиви бледнеет до цвета унитазного кафеля.
Я гордо ухожу, довольно улыбаясь. У меня нет на нее никаких планов. Мысли, конечно, мелькали, но ни одну задумку не осуществить до моего отлета со станции. Пиви никуда не денется. Хотя, может быть психанет и решит дать деру. Но в любом случае она будет ходить и оглядываться еще очень и очень долго. И пока что этого достаточно.
3
Шлюз открывается. Я не поднимаю глаз.
– Привет, незнакомка!
Соседка по каюте. Надо было прописать в контракте, что хочу жить одна. Но я это упустила. Бурчу что-то невнятное и переворачиваюсь на койке, поворачиваясь к ней спиной.
– Меня зовут Заниб. А тебя? Эй? Ты не глухая, случаем?
Деревенщина. Наверное, откуда-нибудь с кукурузных полей Тафра-Нэлл. Отлично. Я переворачиваюсь обратно.
– Слушай... Заниб, да?
Она улыбается, голова дергается, как у птички. Симпатичная девушка. Смуглая кожа. Карие глаза. Два одинаковых хвостика. Может, я и переборщила с резкостью. Да и черт с ним – такая вот у меня натура.
– Может, пропустим ту часть, где ты пытаешься быть невыносимо жизнерадостной, а я пытаюсь языком тела дать понять, что не хочу, чтобы меня трогали, а ты делаешь вид, что не замечаешь, или замечаешь, но веришь в безграничную силу доброты, и в итоге я проникаюсь твоим искрящимся обаянием и начинаю вылезать из своей раковины – и сразу перейдем к той части фильма, где мы ссоримся, и я жалею, что задела твои чувства и больше с тобой не разговариваю?
Деревенщина издает одно единственное, слегка натянутое:
– Ха!
Смехом тут и не пахло. Она бросает сумки в углу, взбирается по лестнице и плюхается на верхнюю койку.
– Надо было догадаться, что ты ни разу не была в космосе.
Я хмурюсь. Она меня провоцирует, но этого недостаточно, чтобы я подняла голову с подушки. Хотя нет, вру – достаточно.
– Я была в космосе.
Она качает головой.
– Неа. Я бы поставила деньги на то, что ты ни разу не улетала с Илофта.
Я закатываю глаза.
– Я с Горизанта.
Заниб качает головой.
– Твоя мать с Горизанта. А ты переехала сюда, когда тебе было, сколько, двенадцать?
– Восемь.
– По акценту слышно.
– Но это же был долгий перелет.
– Один перелет в детстве – не то же самое, что бороздить космос всю жизнь. Не ссы, целочка, я буду нежной.
Я цокаю языком и смотрю на свой планшет. У меня осталось около восемнадцати часов, чтобы оправдать все мои громкие обещания. И все же системы канализации и водоснабжения древних колонизационных кораблей еще никогда не казались мне такими скучными.
– Я же сказала, я в этом плане не девственница, – говорю я, сдерживая желание выключить планшет.
– М-м-м, – мычит она. – Наверное, поэтому ты задираешь свою соседку. Первое правило космоса – не задирай соседку. Особенно когда она знает то, чего не знаешь ты. Но не волнуйся, целочка, я тебя быстро поднатаскаю.
Я фыркаю.
– И что ты сделаешь? Изобьешь меня? Украдешь мои ботинки?
– Нет.
Теперь мне стало любопытно. Она сидит там, наверху, нахально болтая ногой, согнутой в колене.
– Что?
Я смотрю на нее. Она листает что-то на своем планшете. Игнорирует меня.
– А, игнор.
Она улыбается и наконец смотрит на меня сверху вниз.
– Не волнуйся, салага. Я никогда не буду тебя игнорировать. Я знаю, как важно, чтобы соседка была довольна. Это кодекс космоса. М-м... кстати: ты голодна?
Мой желудок не выдает меня предательским урчанием, но, как и всегда, когда я много часов сосредоточена на работе, я настолько забываю о своих физических потребностях, что голод и усталость обрушиваются на меня разом, как удар кирпичом. Однажды, в архивах Илофта, сразу после бакалавриата, я залипла на головидео, где вскрывали пузыри при болезни Шоггот-Юг, и не заметила, как мне захотелось по-маленькому, пока чуть не обмочила штаны. Не обмочила, но дальше угла с периодикой я не добежала. Потом свалила все на бездомных, и мне было стыдно, потому что на самом деле я не против, чтобы бездомные спали в архивах, а после того случая это запретили.
Но я отвлеклась. Конечно я была голодна. Чертовски голодна.
– Какие будут предложения?
* * *
Заниб плюхается на сиденье рядом со мной, а не напротив. Ясно. Она из этой породы. Я смотрю на нее, пытаясь телепатически убедить ее сесть на нормальное место – напротив, – но она не двигается.
Ее поднос ломится от калорий. Она опрокидывает маленькую бумажную чашечку с маслом на огромный стейк рибай. Жареные яйца сбивают меня с толку – к какому, интересно, приему пищи она относит эту еду? Миска с густыми взбитыми сливками и клубникой только усугубляет эту неопределенность.
Прежде чем начать есть, она бросает взгляд на мой поднос, цокает языком и качает головой.
– Бедная целочка. Я же говорила – ешь свежее, пока есть возможность. Этой сушеной дряни у тебя будет полно, когда она останется единственным, что есть на борту.
Я пожимаю плечами и мешаю свою лапшу. Рамен – это то, к чему я привыкла, и это то, что я ем.
– У меня нет... – я хватаю ее чек и поворачиваю к себе. – Твою ж мать!
Она молниеносно выхватывает чек у меня.
– Я не трачусь на всякую ерунду. Но вкусно похавать изредка люблю.
Ее тело не противоречит. У нее спортивная фигура. Я представляю, как мы занимаемся сексом. Мне интересно, захотела бы она такого заморыша-интеллектуалку, как я. Может, если рейс будет достаточно долгим... И это возвращает меня к утерянной мысли.
– Ну так вот, у меня нет двадцати пяти жетонов на столовскую еду, и кроме того, я знаю из надежных источников, что миссия продлится всего около двадцати четырех часов. Два дня туда и обратно. Не так уж и плохо.
Заниб фыркает и оглядывает столовую. Даже несмотря на то, что она пуста, соседка демонстративно дважды крутит головой из стороны в сторону.
– Не время в пути тебя должно волновать, целочка. Я знаю это из еще более надежных источников.
Я засовываю в рот кусок чего-то зеленого, когда-то бывшего овощем.
– Ну, не томи, соседка. Что заставит нас задержаться настолько, что мы останемся без стейка и сливок?
Заниб отодвигает свой поднос с недоеденным содержимым (подумать только!) и наклоняется ко мне с заговорщическим видом.
– Ладно, так и быть. Нас все равно скоро всех проинструктируют. Знаешь, в чем моя специализация?
– Биология?
Она упоминала это раз или два за наше короткое знакомство.
– Теоретическая ксенобиология, – уточняет она, выделяя каждый слог, будто он важнее предыдущего. – Это значит – прогнозировать природу внеземной жизни.
– Другими словами, псевдонаука.
Глаза Заниб сужаются.
– Это настоящая наука.
– Ну и с какой же внеземной жизнью мы собираемся столкнуться?
Она пожимает плечами и откидывается на спинку стула, скрестив руки.
– Откуда мне знать? Я же шарлатанка.
Я склоняю голову набок и к этому добавляю выразительный взгляд, полный скепсиса – этого более чем достаточно. Деревенщина так же жаждет выболтать свои секреты, как я – их услышать.
– Ну хорошо, – говорит она. – Ты знакома с гипотезой Геи?
Я кривлю рот вправо. Что-то знакомое.
– Что-то о том, что Земля – это единый огромный живой организм или типа того?
Заниб пожимает плечами, но выражение ее лица говорит, что я недалека от истины.
– Ага, вроде того. Если твое тело состоит из клеток, которые образуют ткани, ткани образуют органы, органы образуют... тебя... что мешает нам считать, что целая планета – это, по сути, единый организм, состоящий из растений и животных, которые образуют экосистемы, а экосистемы образуют биом, и так далее.
– Ну, допустим.
– Так вот, Мейерхофер пошел дальше и предположил, что то, что климатологи считают метафорой или удобным способом понимания мира, ксеноклиматологи могут рассматривать как буквальную реальность.
– Планетарный организм?
Глаза Заниб загораются.
– Кровавая звезда. Живая планета. Планета из плоти и крови.
Вот, значит, к чему она клонит. Я отмахиваюсь от этой глупости резким жестом.
– Это старая байка. Мы живем не в Информационный век. Почти двенадцать процентов галактики нанесено на карту, и ничего похожего на живую планету не...
Тут меня осеняет, словно метеороид, вспыхнувший при вхождении в атмосферу планеты. Моя ложка с грохотом падает в миску, вылетает из нее и, вращаясь, окатывает меня горячим бульоном от подбородка до паха, прежде чем упасть на пол. Заниб поднимает мою ложку с пола, когда я даже не пытаюсь ее достать. Она настороженно смотрит на меня.
– Что с тобой?
Я смотрю ей в глаза, будто вижу ее впервые. Думаю, она видит в моих глазах то же возбуждение, потому что ее выражение меняется.
– «Предначертанная Судьба», – шепчу я.
– Не может быть, – шепчет она в ответ.
– Ты эксперт по живым планетам?
– Ну... если есть такая специализация.
– Меня наняли как эксперта по колонизационным кораблям.
Ее губы подрагивают.
– Я не знала, что есть эксперты по настолько устаревшим технологиям.
Я пожимаю плечами.
– Через несколько часов я буду таким же экспертом, как и все.
Заниб оглядывает комнату, хотя помещение остается настойчиво пустым. Она наклоняется ко мне с заговорщическим видом.
– Ты знаешь старую притчу о трех слепых женщинах? Одна думает, что нашла змею, другая – что нашла дерево, и...
– А на самом деле это слон?
– Думаешь, это наш случай?
– Если ты хочешь сказать, что никому из нас не полагалось сложить все один к одному, пока мы не оказались на борту... и что на самом деле нашей целью является спасение «Предначертанной Судьбы»... то да, черт возьми, я так и думаю.
* * *
Я вздрагиваю и просыпаюсь, когда подбородок ударяется о грудь. Я уснула с пальцем на полосе прокрутки, так что к моменту пробуждения документ, который читала, был перемотан на последнюю страницу. Планшет назойливо сообщает, что я достигла конца документа, и звучит это так раздраженно, насколько вообще способен на эмоции неодушевленный предмет.
Я оглядываю комнату. Свет выключен, но что-то мерцает на койке Заниб. Я заставляю себя встать и потягиваюсь. Заниб окружена ореолом голограмм, образующих вокруг нее кольцо. Я машу рукой, пока наконец не привлекаю ее внимание. Она похлопывает по своей койке, я пожимаю плечами. А почему бы и нет?
Забираюсь наверх, она прижимается к переборке, чтобы я могла лечь рядом. Ее планшет проецирует фильм вокруг нас, вращаясь влево-вправо или вверх-вниз вместе с движением камеры. Смысл в том, что не нужно поворачивать голову, чтобы следить за действием впереди, но если захочется, можно посмотреть налево или направо, и все равно будет казаться, что все происходит вокруг. Она нажимает кнопку, чтобы звук перестал транслироваться прямо в ее мозг.
– Мы еще можем вернуться, если развернемся прямо сейчас!
– Нам никогда не суждено было вернуться!
Спецэффекты устаревшие, актерская игра слишком пафосная, но есть причина, по которой все до сих пор смотрят классическую версию «Предначертанной Судьбы».
– С чего это ты вдруг решила это пересмотреть?
– Тсс. Это лучший момент.
Полулегендарный колонизационный корабль, похожий на гриб с толстой круглой шляпкой, уже попал в атмосферу живой планеты. Капитан запускает все ракеты в последней отчаянной попытке вырваться из ее гравитации. Скоро топливо кончится, и они разобьются, а затем наступит сцена великого обещания и затемнение, намекающее на мрачную участь, которая на самом деле постигла экипаж. Это практически самый конец истории.
Мы смотрим, как режиссер лихорадочно переключается между внешним видом корабля с включенными на полную мощность ускорителями, лицом капитана, с которого градом льется пот, пока она смотрит на индикатор топлива, и самим индикатором, цифры на котором убывали с пугающей неотвратимостью. Я снова мгновенно заворожена. Сколько бы раз я ни смотрела это, какой бы предсказуемой ни была развязка, оторваться от экрана невозможно.
Изображение останавливается.
Невозможно, если только ты не Заниб.
– Ты правда все это знаешь?
Я пожимаю плечами, понимаю, как сильно напряжены мышцы, и пожимание перетекает в потягивание.
– Наверное. За это мне и платят.
– Тогда объясни – вот, эта компания, эти "Объединенные Штаты Америки"...
– Страна.
– Что?
– Да ничего, неважно.
– Ладно. Так чего они надеялись добиться, отправив колонизационный корабль на Вилами́н? Ну, они не знали, что это живой мир, но знали же, что он бесплодный, да? Какая была выгода?
Я киваю. Наверное, все-таки придется объяснять эту "страну".
– Ну, они не очень-то думали о прибыли. Это было до того, как... В общем, они не понимали важности прибыли. Это было по-старинке. Их волновали такие вещи, как честь и гордость, и... ну не знаю. Старомодные штуки.
Заниб кивает.
– Какая тогда была цель?
– Ну, просто создать самодостаточную колонию.
– Я не понимаю.
На моем лице появляется улыбка. Я так долго была в академической среде, что почти забыла, как объяснять сложные архаичные концепции простым смертным.
– Ну, тогда люди не думали о выгоде для своих компаний.
– Не думали?
– Ну, некоторые, конечно, думали. Но были еще эти штуки – нации/государства, которые заботились о массовых войнах и культурной гегемонии. Америка хотела расширить свое влияние на другие миры – отчасти ради престижа, отчасти просто чтобы больше людей были верны ее флагу.
– Этому флагу? – спрашивает она, указывая на знамя на заднем плане, за головой капитана.
– Этому.
– А как же все эти животные, что они взяли с собой? В смысле, они что, не понимали, что это пустая трата места на борту и...
– Заниб.
– Да, целочка?
– Мне нужно все это рассказывать на совещании завтра. Ты ведь будешь там, да?
– Конечно.
– Тогда прибереги свои вопросы до завтра. А сейчас я хочу узнать, вырвутся они с орбиты или нет.
Я кладу голову ей на плечо, и она снова запускает фильм.
4
– Есть что добавить, Заниб?
Я с такой силой и внезапностью втыкаю локтем в мягкое место под ребрами Заниб, что удивляюсь, как она не вскрикивает. К счастью, ее веки распахиваются как раз до того, как все головы в комнате поворачиваются к ней, и она умудряется не дернуться от моего тычка.
Не сбиваясь с ритма, она говорит:
– Думаю, ксеноклиматологи все осветили. Мы очень тесно сотрудничали при подготовке этой презентации. Но если есть конкретные вопросы...?
Элегантный ход. По залу пробегает легкий гул.
– Если на кровавой звезде есть внеземная жизнь, чего нам ожидать? – раздается глухой бесцветный голос.
Это Хелена, наша глава службы безопасности. Как и все охранницы, она носит очки, которые, по слухам, транслируют ей жизненно важные показатели людей и обстановки вокруг. Светлокожая женщина-гора, когда-то получившая страшную, сокрушительную травму правой стороны лица. Ее правая ноздря и правая сторона рта несимметричны, несколько зубов сделаны из металлического сплава. Такие долгосрочные увечья встречаются редко, учитывая современные возможности пластики и стоматологии, так что я могу только предположить, что ее "латали" прямо в полевых условиях, да еще и неумелой рукой, и никакая реконструктивная хирургия не смогла исправить остаточные повреждения. Сомневаюсь, что ее это беспокоит. Так она выглядит устрашающе.
Заниб кивает.
– Спасибо за вопрос, Хелена.
Постанывая, Заниб поднимается с места и выходит к передней части конференц-стола. Я не понимаю, почему она такая уставшая. Это я последние сутки лихорадочно изучала материалы. Но пока я на взводе от стимуляторов, кофе и естественного волнения от предстоящей миссии, Заниб уже сдается, отдаваясь во власть той тягучей сонливости, которая всегда сопутствует межзвездным перелетам
– Итак, давайте представим себе мир из плоти как огромный... – Заниб, подыскивая слова, несколько раз щелкает пальцами, – Ну, кровяной волдырь! По сути, вся планета – от поверхности до самого центра – состоит из вещества, жижи, чуть более густой, чем кровь. Эдакая каша. А сверху что-то вроде кожи, но это не совсем точное слово – на самом деле это просто давление атмосферы вызывает коагуляцию на самом поверхностном уровне и мы имеем наружный слой эдакой свернувшейся, загустевшей крови. Я, эм... ничего не напутала?
Она бросает взгляд на ксеноклиматологов, которые отключились, как только закончили свой доклад. Ученые в основном носят лабораторные халаты хотя бы для того, чтобы их идентифицировали. Некоторые бухгалтеры и офисные работницы носят юбки, туфли, платья и тому подобное. Я не слишком выделяюсь в своем комбинезоне, потому что служба безопасности и некоторые работницы физического труда предпочитают практичную, удобную одежду. Единственное универсальное правило – зеленые банты у всех в волосах. По крайней мере в этом Опал меня не подвела.
– О да, – соглашается одна из ксеноклиматологов, энергично кивая, – отличное сравнение. Жидкая грязь, или... да та же овсянка, например.
– Итак, центр скорее всего будет непригоден для жизни. Возможно, проще представить это как вишню с косточкой внутри. Собственно кровяная часть – это верхний слой. Прошу прощения, леди, если я слишком смешиваю метафоры. Знаете, теоретическая ксенобиология – это больше искусство, чем наука.
Это вызывает сдавленный смешок. Впервые я понимаю, что Заниб, возможно, даже не расслышала исходный вопрос. Она просто импровизирует, повторяя то же самое, что уже сказали ксеноклиматологи.
– Итак, если там есть жизнь... – говорю я, скорее как утверждение, которое нужно завершить, чем как вопрос.
Заниб кивает. Надеюсь, никто больше не видит благодарности на ее лице.
– Итак, если там есть жизнь... – oна, кажется, впервые замечает слайд-шоу. – У нас есть мой слайд, э-э... G-... это мои слайды?
– Вот G-7, – говорит оператор слайдов, выводя на экран поперечный разрез мира из плоти, похожий на ту самую вишню с косточкой, которую описала Заниб.
– Нет, э-э... на два-три дальше.
Слайды пролистываются с нарочитой медлительностью.
– Вот! Остановитесь здесь.
На экране появляется серия анатомических рисунков ртов животных – восемь или десять, выстроенных в отдельные ряды, каждый отвратительнее предыдущего.
– Хотя у нас нет возможности точно знать, с какими существами мы можем столкнуться на мире из плоти, мы знаем, что они, по сути живут в крови. Или, по крайней мере, в растворе, настолько похожем на то, что мы считаем кровью, что разница не имеет значения. Они не просто обитают там – они питаются этим, они процветают за счет этого. Они должны передвигаться в нем и выживать за его счет. Таким образом, мы можем экстраполировать, что существа, которых мы встретим на любом мире из плоти, будут, по крайней мере в некоторых аспектах, напоминать земных гематофагов.
Тишина опускается на комнату, как погребальный саван.
– Гемато... – резко начинает Хелена.
– Гематофаги, – произносит Диана так, будто это самое обычное слово в лексиконе. – Кровососы.
– Да, именно так, госпожа директор, – соглашается Заниб. – Простите, если я перехожу на латынь. Это старая привычка... эм... всех теоретических ксенобиологов, а, как мы все знаем, mores mori difficile[2].
– На самом деле, этот термин – греческий, – сухо замечает директор. – Но продолжайте. В конце концов, это не мой брифинг. Хотя я надеялась извлечь из него хоть какую-то пользу.
Заниб быстро берет себя в руки. Смех, который помогал ей выкручиваться и потворствовал ее халтурному выступлению, стих.
– Приношу извинения, леди. Как я уже сказала, любые существа, которых мы встретим, будут гематофагами, то есть кровопийцами, кровососами, и поэтому мы должны предположить, что их поведение и внешний вид будут имитировать один из распространенных кровососущих аппаратов земной фауны. Я привезла на борт небольшую коллекцию этих существ для наблюдения.
– Зачем? – вырывается у меня.
Я поражаюсь, что никто из присутствующих не задал этого вопроса раньше меня.
– Ха! Хороший вопрос, Пейдж. У нас, теоретиков-ксенобиологов принято держать при себе образцы известных живых существ, близких к предполагаемым видам, чтобы мы могли изучать их поведение. Если поведение ксеновида поставит нас в тупик, мы можем понаблюдать за поведением аналогичного земного вида в той же среде и попытаться извлечь из этого подсказки. Macht Sinn?[3]
Я киваю.
– И не волнуйтесь: все аналогичные виды для изучения я согласовала со службой здоровья и безопасности. Давайте взглянем на некоторые из них. Начиная сверху: комар, с которым вы все, без сомнения, к сожалению, знакомы, имеет хоботок, или удлиненный нос, для высасывания крови. Здесь вы видите силуэт летучей мыши-вампира, хотя, подозреваю, довольно фантастично ожидать летучее кровососущее млекопитающее...
– Возможно, тогда вы перестанете тратить наше время?
Как холодный ветер в жаркую летнюю ночь, в комнате происходит перемена. Будто все, кто либо подыгрывал, либо не замечал, что Заниб действует на авось, внезапно прозрели. И сама Заниб чувствует эту перемену, и ее поведение становится резче. Достаточно десяти слов от директора, чтобы все это произошло.
