Текст книги "Гематофаги (ЛП)"
Автор книги: Стивен Козеневски
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
Она слегка кивает.
Я поворачиваюсь обратно к планшету и ввожу код, который дала мне Диана, чтобы я могла посмотреть запись нападения на Модуль "9". Разумеется, я его запомнила – куда ж без этого. Диана встает.
– Пейдж! – резко говорит она.
Создание-Тина резко бьет ногой, выбивая один из протезов Дианы. Та теряет равновесие и падает на стул. Я не уверена, куда она собиралась идти и какой в этом был бы смысл, но ее посыл достаточно ясен.
– Не делай этого, Пейдж. Это прямое устное указание.
– Сначала согласуй это с отделом по равным возможностям и профсоюзом, – отвечаю я. – Я не обязана тебя слушать только потому, что ты начальница.
Все в голографической столовой вскакивают на ноги (кроме Дианы, которая больше не может встать) и выкрикивают разные вещи. Я почти уверена, что сотрудники отдела по равным возможностям и представители профсоюза настойчиво советуют мне слушаться начальство. Было бы смешно, если бы это все еще имело значение. Уморительно, если бы это вообще когда-либо имело значение.
Но именно сейчас не имеет. Я не слушаю никого из них. Я слушаю планшет и смотрю на него, пока он дает мне дурацкие инструкции о том, что не так с двигателем и как это исправить. К нему даже прилагаются мигающие диаграммы и коды, которые я ввожу по мере необходимости. С паролем Дианы починить ядро сингулярности не сложнее, чем заменить тонер в копировальном аппарате. Без него, после того как команда правильно все заблокировала, ни одна инженерная команда в галактике не сможет отменить блокировку.
Когда я поднимаю голову, все в комнате – настоящие или проецируемые – смотрят на меня.
– Починила? – Мирна буквально нависает надо мной.
Кажется, еще чуть-чуть – и она рухнет.
Моя рука медленно описывает круг над рычагом.
– Как только я дерну за него, – говорю я.
– Дергай, – говорит Мирна.
– Пейдж, не смей! – кричит Диана.
Я смотрю на Грейс.
– Ты убьешь меня вместе с остальными, да?
Грейс пожимает плечами и кивает. Ее гематофаги отступили обратно в ее череп. Они выглядывают из ее глазниц, их кинжаловидные рты изгибаются внутри черепа, но снова счастливо устроились в теплом чреве головы Грейс.
Я киваю и дергаю за рычаг. Гематофаги снова начинают шипеть от радости.
– Я так и думала, – говорю я.
– Можешь считать это уведомлением об увольнении, – ровно говорит Диана.
– Имейте немного веры, госпожа директор, – говорю я, пристегивая карабин с пояса к контрольной панели. – Келли, ты все слушала?
– Да, Пейдж, – отвечает моя "воображаемая" подруга.
– И ты знаешь, что делать?
– Да, Пейдж.
– Что... что происходит? – говорит Cоздание-Мирна, ее угри бешено извиваются в воздухе.
Грейс уже все поняла.
– Она перехитрила нас.
«Боргвардт» внезапно выравнивается, и все падают на бок. Келли, – вспоминаю я, – теперь мертва, ее последним действием было пожертвовать собой, введя команды для выравнивания корабля и запуска в атмосферу.
Грейс наводит на меня винтовку. Она готова уничтожить меня в последнем акте мести человеческим вредителям. Но для нее и Мирны уже все кончено – Грейс не успевает даже прицелиться, как мы вырываемся за пределы атмосферы. Выстрел звучит, но луч проходит мимо, когда ее высасывает в шлюз из машинного отделения. Она отчаянно сопротивляется, ищет, за что бы зацепиться, чтобы удержаться, но бесполезно. Мирна врезается в нее, и обеих высасывает в коридоры.
Их будет швырять там, как пинбольные шарики. Их тела – и носителей, и паразитов – будут размолоты сотнями ударов о каждую поверхность «Боргвардта», пока наконец не выбросит в конечный пункт назначения: открытый космос. Меня тоже вытягивает, но карабин, пристегнутый к контрольной панели, удерживает надежно. Я как собака на очень коротком поводке, наслаждающаяся невесомостью.
Моя верная Милли не так удачлива – ее срывает с пояса. Потеря этого похожего на щенка инструмента была бы печальна в обычный день, но сегодня было столько потерь, что эта едва фиксируется сознанием. Скафандр Ниа тоже пролетает мимо, ее размолотые остатки плещутся внутри, как речная вода в сапогах рыбака.
– Прощай, безкожая, – бормочу я, сама удивляясь, что машу на прощание женщине, которая всего несколько часов назад была моим смертельным врагом.
Кровь в системе канализации тоже уходит. Я слышу, как гематофаги кричат от ужаса. Это самый ужасный звук, который я когда-либо слышала, хотя за последние несколько часов я думала, что стала совершенно нечувствительной к таким вещам. Забавно, что существа, которые в этот самый момент являются моими смертельными врагами и непосредственной угрозой для всего человечества, к тому же даже не принадлежащие к моей расе – в отличие от безкожей, – все равно способны внушать мне такой страх.
Их вопли страшнее, чем крики проклятых душ. Они вопят в агонии, которая недоступна моему пониманию. Возможно, они действительно умнее нас, более эмоциональны, более поэтичны. Их вопли, когда их жизни гасятся, похожи на крики существ, которые долго и упорно размышляли... ну уж точно не о человеческой участи, полагаю, а о том, что значит быть живым и мыслящим существом вообще. Я уничтожила расу поэтов-философов одним движением рычага. Я одна из немногих, кто совершил чудовищный геноцид. Возможно, единственная, из тех, кто сейчас жив.
Я теряю сознание. Это трудно игнорировать. Все мои проблемы улетучиваются, но и весь мой кислород тоже. Чтобы возникла взрывная декомпрессия, Келли, должно быть, подорвала шлюз, а также одну из внешних труб канализации. Надеюсь, она запрограммировала остановку в какой-то момент. Я понятия не имею, сколько времени потребуется, чтобы вычистить всех гематофагов из офиса, но, если больше пяти-шести минут, я тоже задохнусь. Даже если я не задохнусь сразу, кислорода может не хватить на дорогу до Илофта, ближайшего форпоста.
Стул летит прямо мне в лицо. Я вздрагиваю, затем, когда он проходит сквозь меня, понимаю, что это была голограмма. У меня в животе появляется тошнотворное чувство. Я даже не заметила этого в тот момент, но Грейс и Мирна были не единственными, кого выбросило. Голографический проектор все еще продолжает работать. Демонстрирует, что Диана, Куинн и все остальные выжившие тоже выброшены за борт. Гематофаги исчезли, но последние из моих товарищей погибли вместе с ними.
Я теряю сознание. Кислород кончился. Остается надеяться, что Келли запрограммировала остановку разгерметизации. Но я не могу винить ее, если нет.
35
– Как вы думаете, что вы могли бы сделать лучше, чтобы предотвратить это?
Я не поднимаю глаз. Моя голова опущена, взгляд в пол. Показать глаза – значит показать искренность. Многие люди, кажется, искренне верят, что по глазам можно прочитать чувства. Как там говорится: "Глаза – зеркало души"? Только правда в том, что все это чушь. Глаза не улыбаются. Они не смеются. Они не плачут. Слезы – это только соленая жидкость, стекающая по коже – и ничего больше.
Правда в том, что глаза – это просто белки, зрачки и радужка. И видеть в них что-то большее – все равно что разглядывать созвездия и воображать древних богов, трахающих друг друга на небесах, или искать лица или черепа в очертаниях материков на планетах. Глаза пусты, но человек умудряется вложить в них чувства из-за желания одушевлять каждую гребаную вещь.
Смысл этого вопроса – показать раскаяние. От тебя ждут, что ты перечислишь ошибки – в идеале целый список ошибок – и покажешь свое сожаление. Признаешь, что была неправа.
– Я могла бы не брать эту работу.
Охранница-дознавательница – не какой-то илофтский станционный кролик, иначе я бы ее знала. "Хестл" импортировала ее, чтобы докопаться до сути, вероятно, с большими затратами. Она, наверное, охотница за тенями – корпоративными шпионами саботажниками, возможно, бывшая тень, нанятая для того, чтобы выслеживать своих бывших коллег. Она, должно быть, провела тысячи таких допросов, над гораздо более хитрыми объектами, чем я.
Я удивлена, когда ее ответ звучит просто:
– Прошу прощения?
Я не поднимаю головы. Я знаю, что мои волосы закрывают лицо, и, следовательно, мой голос приглушен, но мне просто плевать.
– Я знала, что у меня есть козыри перед "Хестл". Они заплатили бы любую цену за меня. Я была не лучшей, но была лучшей из доступных, а в космосе иногда только это и имеет значение.
Корпоративная охотница за тенями поправляет свои спектроскопические очки. Она пытается считать мою биохимию. Ее линзы рассказывают ей о температуре моего тела, частоте пульса, всех жизненных показателях. Я не контролирую их, но я уверена, что все они стабильны, нормальны или отрицательны, или как там правильно по медицинским/процедурным терминам. Единственное, что нельзя контролировать, – это частоту моргания. Поэтому я должна скрывать глаза. Окна в душу.
– Вы думаете, мы тут шутки шутим?
Желание рвануться вперед и задушить ее непреодолимо. Это исходит от меня, а не от них, я знаю. Их работа – подавить это желание. Я остаюсь с опущенной головой.
Смысл этого вопроса – вернуть тебя в нужное русло, доказать, что ты все еще уважаешь спрашивающего. Доказать, что тебе известны рамки дозволенного и ты не выходишь за них. Простого «нет» было бы достаточно.
– Слушай, ты... за последние сутки я видела такое, от чего у тебя бы кишки наизнанку вывернуло. Монстры, лезущие из всех дырок. Реки крови, в которой захлебываются знакомые мне люди. Знаю ли я, какой ответ ты хочешь услышать? Конечно, знаю. Я всегда знаю, чего все хотят от меня услышать. Всегда. Большинство людей глупы до неприличия, сделать их счастливыми парой лживых слов – примерно так же сложно, как играть в гребаные шашки. Уважаю ли я тебя? Нет. Уважаю ли я твой процесс и твои столь высоко ценимые процедуры? Нет. Мне плевать. Мне плевать на тебя. Мне все равно, если ты вычтешь все мое жалованье. Мне все равно, если ты засадишь меня в камеру. И ответ, который ты искала, – здесь я изображаю идеальный голосок школьницы, – нет, офицер, я не думаю, что мы тут шутим.
Я понятия не имею, что на меня нашло. Весь этот взрыв эмоций. Я пытаюсь кричать – но из горла не вырывается ни звука. Хочу щелкнуть пальцами – но они не слушаются. Тело мне не подчиняется.
Охотница за тенями поворачивается и смотрит через плечо. Вся переборка за ней становится фосфоресцирующей, затем полупрозрачной. Позади нас целый отсек управления, заставленный рядами панелей, каждая из которых занята, и отблески мигающих ламп подсвечивают лица сидящих за ними сотрудниц. Охранница, вероятно, начальница моей охотницы за шпионами, судя по помпезности ее эполет, наполовину встает со своего места и нажимает кнопку.
– Да пошло оно в пизду, – говорит она по интеркому.
Охотница за тенями вздыхает, снимает очки, разминает натертые места за ушами, складывает их и бросает на стол.
– Вы свободны.
– Свободна...?
– Пока что не покидайте Илофт.
Я встаю. Все равно улететь с Илофта у меня не получилось бы. Мой транзитный чип все еще у них. Из комнаты для допросов я попадаю в дезинфекционный шлюз. Слева за переборкой виден «Боргвардт» – он все еще гудит, залит красным светом, наполненный газом. Пересадочная станция Илофт, чистая, оживленная, как что-то из сказки у костра, – справа. Впереди – переборка, ведущая в открытый космос, маркировка подсказывает, что здесь предусмотрена стыковка еще одного корабля или станции.
Но я знаю правду. Я изучала эти дезкамеры в своих исследованиях. Существуют истории – много историй – о таких одиноких выживших, как я. Что-то в единственном выжившем будоражит воображение каждого космического волка. Им всем хочется оказаться на месте выжившей – чтобы стать свидетельницей события настолько грандиозного, что никто другой не смог бы его пережить. Наверное, я должна сказать "мы". Наверное, я теперь тоже космический волк, а не станционный кролик. Но, став единственной выжившей, я мечтаю о чем угодно, только не об этом.
Все истории идентичны до последней детали. Потерянный корабль, дрейфующий в космосе. В старых историях одинокий выживший всегда в глубокой заморозке. В новых этой детали уже нет. Остов корабля находят, буксируют в какую-нибудь нейтральную точку – обычно это независимая станция типа Илофта. Там очкастая дознавательница начинает допрос, не особенно заботясь о том, что ей откроется.
Дальше – шлюз в дезкамеру. Выжившая ждет, чем закончится карантин, но вместо свободы открывается четвертый, пустой шлюз – и ее выбрасывает в космос, в небытие. Навсегда. Ее заставляют замолчать силы, которых она не понимает, по причинам, которые ей неведомы, и всегда это выглядит как несчастный случай. Какая-нибудь криворукая Салли, тот самый станционный кролик с пульта, что нажала не ту кнопку, может отделаться легким выговором. А скорее – получит тайный бонус по серым каналам. А чаще – и то, и другое.
Я замираю, вглядываясь вперед. Эта история стара как мир. Я слышала ее тысячи раз. И сотни раз пересказывала сама. А теперь я живу в ней. Я смотрю и жду, когда откроется пустой шлюз и выбросит меня в небытие. Я никогда так сильно ничего не хотела в своей жизни.
Вместо этого переборка с шипением открывается справа. Илофт.
Проклятье. Проклятье!
Я пытаюсь дотянуться до аварийного переключателя. Руки делают попытку дернуться, но мои нервные импульсы не реагируют.
Пожалуйста-пожалуйста, вышвырните меня в космос! Умоляю!
Но бесполезно. Я переступаю порог, словно ребенок, появившийся на свет из материнского лона. У меня нет выбора.
Мне даже не нужно проходить таможню. Передо мной возникает Деандре – гик из отдела контроля. Строгий серый костюм, портфель в руке, волосы собраны в тугой пучок. Она протягивает мне бейдж.
– Привет, Пейдж, – шепчет она, краснея, – рада снова тебя видеть.
– Привет, Ди, – бормочу я.
Это пригодится для временного жилья на Илофте. Никогда не была фанаткой съемных комнат, но когда я жила здесь, знала каждый закоулок. Не говоря ни слова, Деандре кивает, поворачивается и исчезает в толпе.
Мои ноги ведут меня туда, куда нужно. Я выхожу прямо на Меркадо – там запах шипящего мяса с десятков планет смешивается с ароматом терпких специй и овощей сомнительной свежести. Мой желудок не просто урчит, он ревет, но мне не дают остановиться перекусить.
Старые знакомые приветствуют меня, кивая, но между нами все изменилось. Я больше не одна из них. Станционные кролики не доверяют космическим волкам, даже если те когда-то были своими. Я бы, наверное, расстроилась, если бы не была так сосредоточена на других вещах. Громкий лязг металла перекрывает общий гул – я почти врезалась в Пиви, которая держит деревянную миску с тушеными моллюсками. Это ее ложка только что с грохотом упала на пол. Она пялится на меня так, что я готова поспорить – остатки моллюсков и гидропонных бобов сейчас последуют за ложкой.
Они хотят, чтобы я прошла мимо нее, но Пиви буквально преграждает мне путь.
– А... А... Амброзиак, – заикается она.
– Пиви, – рычу я, глядя на ее суп.
– Я не... я слышала... я думала, ты погибла.
Я мрачно улыбаюсь ей.
– И ты решила, что это положит конец нашему противостоянию, да?
Она бледнеет как полотно. Забавно думать, что эта девушка, у которой хватило смелости попытаться убить меня, с тех пор боится меня. Я думаю о ней как о гиене, которая рискнула подло ударить один раз из темноты. А я – лев с целым прайдом за спиной. Она не может приблизиться ко мне. Даже сейчас мои друзья вокруг меня. Но так ли это на самом деле? Знают ли они меня? Знают ли они, что внутри меня? Что я ношу в себе? Может, я уже слишком чужая? Теперь я для них просто еще один космический волк – как любой другой гребаный турист, что забрел на станцию?
Волна тошноты и боли захлестывает меня – ясный сигнал избавиться от этой назойливой помехи как можно быстрее и эффективнее.
– Придешь ко мне позже, Пиви. Только не затягивай. Я буду во временном жилье.
– Какой номер?
Приступ боли почти скручивает меня пополам. Номер? Понятия не имею. Он на ключе, но я не могу заставить себя посмотреть.
– Не знаю. Найди меня. Ты справишься.
Я протягиваю руку, и вижу, как она дрожит. А я думаю только о том, могу ли я забрать у нее суп. Это убивает меня. Голод так силен, что кажется, будто мой желудок переваривает сам себя. Я могла бы просто протянуть руку и триумфально отнять еду врага, но мне даже этого не позволяют. Я проталкиваюсь мимо нее, как через турникет. Прямо к шести переборкам, составляющим мою камеру во временном жилье.
Там есть место для койки. Она почти в мой рост. Под засаленным матрасом – что-то вроде отсеков для вещей. Мне они ни к чему. У меня ничего нет. Все, чем я владела, осталось на «Боргвардте» – под карантином. Корпоративные прихвостни вернут мне их, когда закончат свои проверки. Или не вернут.
В углу – туалет, по диагонали от раковины и заляпанного зеркала. Джекпот. Мои руки все еще покалывает, они пытаются отказаться выполнять приказы. Но это как пытаться задержать дыхание в космосе. Я срываю с себя рубашку, пуговицы отлетают в разные стороны. Засовываю ее в туалет, забивая трубы, и смываю снова и снова, пока не уверяюсь, что он полностью забит.
Встаю, дрожа, и поворачиваюсь к зеркалу. Они больше не прячутся. Я чувствую отвратительное давление скользкой, слизеподобной плоти на оба глазных яблока. Из левого глаза выползает тонкая, трубчатая самка гематофага.
Справа – более толстый ствол тела самца. Я ощущаю, как его острый шип скребет по веку, пока он полностью выбирается наружу.
Я вижу их, но не своим зрением. Мои настоящие глаза, бесполезные, болтаются на нервах. Но гематофаги посылают мне сигналы, достаточные, чтобы выполнять их приказы. Все, что они показывают, доходит до меня словно сквозь мутное стекло. Их влажные змеевидные тела извращенно извиваются в воздухе передо мной.
Они не разговаривают со мной напрямую – так же, как я не объясняю бритве или тостеру, что собираюсь с ними сделать. Тем не менее, я не могу не заметить, что они, кажется, насмехаются надо мной, когда их тела напоказ откровенно переплетаются прямо передо мной. Шип самца легко скользит в отверстие самки – танец, исполнение которого я чувствовала в моем черепе тысячи раз.
Они могут выживать на открытом воздухе, хотя предпочитают теплую и горячую среду внутри моей головы. Для них это прихоть, причуда. Они заставляют меня смотреть. Возможно, это тоже причуда, но я так не думаю. Я бы тоже не заботилась о том, стоит ли тостер или бритва рядом на тумбочке, когда я ласкаю себя.
Я застыла, пригвожденная к месту, пока они снова спариваются. Нет ничего, что я ненавижу больше, чем смотреть на их склизкое, омерзительное инопланетное совокупление, но я должна. Основания их тел надежно прикреплены к рыхлым, бугристым ошметкам плоти. Это остатки моего мозга, которые они не сожрали – минимум, необходимый мне, чтобы ходить, говорить и делать вид, будто я думаю.
Я знаю, что я больше не прежняя, меня больше нет. Они сожрали так много моей личности, моего прошлого, моих чувств, моих желаний. Я больше не я. Я не больше, чем мясная марионетка. Я даже не могу оплакать свое униженное положение. Я не способна на такие эмоции. И я даже не уверена, сколько из того, что я сейчас думаю, на самом деле мое, а не их.
Они не просто умны. Их ум – темный, злобный, извращенный. И я не знаю, где начинаюсь я и заканчиваются они. Механически есть разделение между основанием тела самца и нервами, которые он вонзил в мой кусок мозгового ствола, но мысли и эмоции свободно текут между двумя физическими формами, как через сито. Они, без сомнения, смутно улавливают мои рудиментарные желания и страхи – примерно как всадник чувствует, чего хочет его лошадь, но все равно подстегивает ее, чтобы та двигалась в нужную сторону.
Все эти мысли, все то, что я считаю "собой", может быть не моим. Это может быть его. И ее. Она – тихий партнер, но, безусловно, доминирующий. Я чувствую, как ее желания и потребности вливаются в меня так сильно, так постоянно, что они больше не ее, они мои, всегда были моими. Я хочу – нет, я должна – защищать детенышей.
Я вижу их там. Яйца, полупрозрачные и блестящие, как мыльные пузыри, скапливаются в моей мозговой полости, заполняя мою черепную коробку. Скоро моя голова будет настолько полна, что гематофаги и их потомство начнут давить на мой череп. Интересно, что тогда произойдет. Вытекут ли яйца из моих ушей? Взорвется ли моя голова? И что потом? Заставят ли они меня продолжать ходить, все еще будучи их транспортным средством, но уже без лица?
Ответ на мой вопрос, как ни странно, приходит почти мгновенно. Они закончили совокупляться. Я чувствую, как теплая волна удовольствия проходит сквозь меня. Мое тело отзывается влагой в вагине. Но им нет до меня дела – они никогда не сочли бы меня достаточно важной, чтобы позволить хотя бы дотронуться до себя, пока я переживаю чужое удовольствие от спаривания как свое.
Все, что я хочу сделать, – опустить руку к моему теплому, дрожащему лону и погладить себя. Вместо этого я протягиваю руку и режу запястье о рваный край зеркала. Это все? Они покончили со мной?
Нет. Когда кровь начинает капать, я падаю на колени. Позволяю ей наполнить унитаз. Я слаба, у меня кружится голова. Они тоже страдают от потери крови. Наконец я перехватываю поврежденное запястье другой рукой, зажимая перерезанную артерию как можно крепче. Я опускаю голову в унитаз, теперь заполненный моей собственной кровью, и чувствую, как яйца выплывают из моей черепной полости в их новое гнездо. Когда я наконец снова поднимаю голову, давление внутри того, что когда-то было моими носовыми проходами, значительно уменьшилось. У детенышей новый дом.
Мое лицо залито моей собственной кровью. Я чувствую, как их круглые, сосущие рты скользят по моему лицу и волосам, слизывая красные потеки – будто парочка решила перекусить сэндвичами после того, как потрахались. Но теперь это уже не "после". Они снова спариваются.
Они забывают о моем запястье, и я убираю другую руку, сжимавшую его. Чувствую краткую вспышку надежды. Возможно, они настолько невежественны в человеческой анатомии, что я могу умереть. Если бы я только могла умереть, они остались бы без транспортного средства. Детеныши погибнут без того, кто будет наполнять их гнездо кровью и, в конечном счете, более плотными субстанциями. Другие найдут меня и поймут, как близко они были к полномасштабному заражению гематофагами, которое захлестнуло бы Илофт, а вскоре из одного из самых оживленных портов распространилось бы по всем уголкам человеческой цивилизации.
Но я дура. Мои собственные эмоции предают меня. Они чувствуют мой прилив радости и понимают, что что-то не так. Они замедляют свои движения достаточно, чтобы заставить меня обмотать запястье тряпкой. Они злятся на меня за то, что я прервала их развлечение, и наказывают меня болью. Но это не имеет значения. Нет такой физической боли, которую они могли бы причинить мне, большей, чем знание того, что я стала переносчиком чудовищных космических миног, планирующих уничтожить мой вид.
Раньше я хотела многого. Денег, любви, уважения, места в истории, наград, похвалы коллег-ученых. Теперь я хочу только одного: ощущения острого куска металла, разрушающего жалкий остаток мозга, который еще делает меня живой. Но знаю, что никогда этого не получу. Я слишком важна для них, особенно сейчас.
Раздается сигнал вызова – кто-то стоит снаружи у моего шлюза.
– Какого хера? – рычу я.
Настоящая я. То немногое, что еще от меня осталось. Крошечный кусочек мозга, который еще может злиться. И они позволяют мне это.
Пиви называет свое имя, ее голос слабый и далекий, хотя она всего лишь по ту сторону шлюза.
Я ухмыляюсь. Именно я. И они ухмыляются вместе со мной. По крайней мере, в одном наши намерения полностью совпадают.
– Заходи, – с притворной нежностью в голосе отвечаю я.
Перевод: Ёжи Туманов
Благодарности
Как всегда, моя благодарность Мэтту Уортингтону, Трэвису Тарпли и всем из «Sinister Grin Press» за то, что рискнули и взялись за меня. Особая благодарность Кэрол Тиетсворт за ее правку. И, как всегда, спасибо Брайану Кину и Дейву Томасу за то, что открыли для меня эту возможность.
Спасибо К.П. Амброзиак, Тристе Боргвардт и Ниа Райт за то, что они великодушно позволили мне упоминать свои имена всуе.
Спасибо Мэри Фан, Элизабет Корриган, Меган Шине Хайден и Стиви Копас за то, что были рядом, помогали генерировать идеи и просто выслушивали меня.
Кенни Хьюзу, Аарону Бруксу, Рону Дэвису, Алисии Стэмпс и всем моим читателям: спасибо. Все это обретает смысл благодаря вам.
Бесплатные переводы в наших библиотеках:
BAR «EXTREME HORROR» 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)
https://vk.com/club10897246
BAR «EXTREME HORROR» 18+
https://vk.com/club149945915
Примечания
1
Рынок – (исп. яз.) 2
Mores mori difficile (искаженная латынь) – «Привычка вторая натура». 3
Macht Sinn? (нем. яз.) – Улавливаете логику? 4
Бригадун – легендарная шотландская деревня из одноименного мюзикла и фильма, которая появляется в этом мире лишь на один день раз в сто лет. 5
«Бриг» (brig) – военно-морской и военный термин, обозначающий тюремное помещение. В основном его используют в следующих контекстах: 1) ВМС США (U.S. Navy) и Береговая охрана США (U.S. Coast Guard): Это стандартное название для корабельной тюрьмы. 2) Термин широко распространен в космической фантастике (например, в «Звездном пути», "Звездном крейсере «Галактика») для обозначения тюремных камер на звездных кораблях. 3) На военных базах США так могут называть военную тюрьму или гауптвахту. 4) Это слово происходит от названия типа парусных военных кораблей – «бриг» (brig). Такие корабли исторически использовались как плавучие тюрьмы, поэтому их название со временем стало именем нарицательным для любого тюремного помещения на корабле.
