Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава 28

В холодильнике лежал клубничный пирог в фирменной обертке. Посмотрев на него некоторое время тоскливым, остолбеневшим взглядом, Фрэнни вынула его и, положив на стол, отрезала кусочек. Одна клубничка шлепнулась на стол, когда Фрэнни перекладывала отрезанный ломтик на тарелку. Она подобрала ягодку и съела. Салфеткой она вытерла оставшееся на столе маленькое пятнышко сока, затем накрыла оберткой пирог и снова положила его в холодильник.

Когда она поворачивалась, чтобы взять свой кусок пирога, ее внимание случайно привлек держатель для ножей рядом с буфетом. Его сделал отец из двух намагниченных пластинок. Ножи висели на них лезвиями вниз, сверкая на утреннем солнце. Она долго смотрела на ножи унылым, почти безучастным взглядом, беспрестанно разглаживая руками складки повязанного вокруг талии передника.

Наконец, минут пятнадцать спустя, она вспомнила, что собиралась что-то сделать. Но что? В памяти без всякой видимой причины всплыла парафраза библейского изречения: «Прежде чем вынуть сучок из глаза брата твоего, извлеки бревно из собственного». Она задумалась. Сучок? Бревно? Ее всегда особенно волновало последнее. Что за бревно? Столп лунного света? Деревянный столб? А еще есть огненный столп и остолбеневший взгляд, не говоря уже о песне, которую она когда-то выучила в церковной воскресной школе: «Я стану веры столпом».

«Прежде чем вынуть сучок из глаза брата твоего…»

Но это не сучок, а пирог. Она обернулась и увидела ползающую по нему муху. Фрэнни взмахнула рукой. До свидания, леди Муха, а не то схвачу за брюхо.

И она снова замерла, глядя на пирог. Ее мать и отец умерли. Мать – в санфордской больнице, а отец, чья мастерская всегда была гостеприимно открыта для одной маленькой девочки, лежал мертвый в кровати своей прямо над ней. Почему ее мысли складываются в рифму? Формулируются в виде каких-то безвкусных, дешевых рифмованных фраз вроде тех дурацких упражнений на тренировку памяти, напоминающих бред: у моего пса вошки, они кусают его за ножки…

Неожиданно она вышла из оцепенения, и ее охватил страх. Она почувствовала запах чада. Что-то горело.

Фрэнни судорожно огляделась и на включенной плите увидела сковородку, на которой жарила себе картофель в масле. Она совсем про него забыла. Над сковородкой вонючим облаком клубился дым. Масло с сердитым шипением выплескивалось на конфорку и разлеталось вокруг яркими, сверкающими брызгами, словно невидимая рука размахивала невидимой бутановой зажигалкой. Сковорода была вся черная.

Фрэнни дотронулась до ее ручки и, вскрикнув, отдернула пальцы. Слишком горячо. Она схватила кухонное полотенце, обернула им ручку, быстро вынесла шипевшую, как дракон, сковородку через заднюю дверь и поставила ее на верхнюю ступеньку крыльца. Со двора долетал запах жимолости и гудение слетевшихся на нее пчел, но Фрэнни этого почти не замечала. На мгновение в плотной, глухой пелене, окутывавшей последние четыре дня ее эмоциональное восприятие мира, образовалась брешь, и Фрэнни почувствовала острый страх. Страх? Нет – невероятный ужас, почти панику.

Она вспомнила, как нарезала картошку и положила ее в масло. Теперь вспомнила. Но на какое-то время она просто… Бывает же такое! Она просто об этом забыла.

Стоя на крыльце с полотенцем в руках, Фрэнни пыталась точно восстановить ход своих мыслей с того момента, как поставила картофель на огонь. Это казалось очень важным.

Ну сначала она подумала, что еда, состоящая из одной жареной картошки, не слишком питательна. Потом она стала фантазировать, что, если бы «Макдоналдс» на шоссе 1 был еще открыт, она не жарила бы картошку сама, а купила бы ее там и еще взяла бы гамбургер. Это же просто – сесть в машину и доехать до лотка у ресторана, где продают навынос уже готовую еду. Она взяла бы самый большой гамбургер и картофель крупной нарезки, тот, что продается в ярко-красных картонных упаковках, заляпанных изнутри мелкими жирными пятнышками. Безусловно, вредная для здоровья, но такая вкусная еда. А кроме того, у беременных женщин бывают свои причуды.

Так она добралась до следующего звена цепочки. Мысли о странных желаниях подвели ее к мыслям о клубничном пироге в холодильнике. Ей вдруг больше всего на свете захотелось этого пирога. Она отрезала себе кусочек, а потом в поле ее зрения попал держатель для ножей, который отец смастерил для матери (миссис Эдмонтон, жена доктора, так завистливо относилась к этому предмету, что Питер два года назад на Рождество подарил ей такой же), а потом в ее голове произошло… короткое замыкание. Сучки… бревна… мухи…

– Боже мой, – сказала Фрэнни пустынному двору и заросшему сорняками отцовскому саду. Потом она села и, закрыв лицо передником, заплакала.

Когда слезы высохли, ей стало немного легче… но страх не прошел. «Уж не выживаю ли я из ума? – спрашивала она себя. – Неужели это таким образом и происходит, когда ты страдаешь нервным расстройством или назовите это как угодно?»

Ее отец умер прошлым вечером в половине девятого, и с тех пор она утратила способность связно мыслить, а стала думать как-то обрывочно. Она забывала о том, что сделала раньше, ее мысли сбивались и путались. Она могла просто сидеть, вообще ни о чем не думая, осознавая окружающий мир не больше, чем безмозглый кочан капусты.

После смерти отца она долго просидела у его постели. Наконец она спустилась вниз и включила телевизор. Просто так, чтобы, как говорится, чем-нибудь себя занять. Работала только одна станция – Дабл-ю-си-эс-эйч, портлендское отделение Эн-би-си. Показывали какое-то безумное шоу, имитирующее публичную казнь. Негр, словно вырвавшийся из ночного кошмара куклуксклановца, которому снились африканские охотники за человеческими головами, делал вид, что убивает из пистолета белых людей под аплодисменты зрителей. Конечно, это инсценировка – по телевизору никогда не показали бы ничего подобного, если бы это происходило на самом деле, но выглядело это слишком уж реалистично. Она почему-то вспомнила «Алису в Стране чудес», только здесь «Головы долой!» кричала не Червонная Королева, а… что? кто? Черный Принц, подумала она. Хотя эта туша в набедренной повязке мало походила на Принца.

Позже (но через какое время, она не могла бы сказать) в студию ворвались другие люди. Завязалась перестрелка, которая была поставлена еще более реалистично, чем публичная казнь. Она видела людей, которым пули крупного калибра чуть напрочь не снесли головы и которые валялись на полу, истекая кровью, яркими фонтанами хлеставшей из их распоротых шей. Она рассеянно подумала, что время от времени телевизионщикам следовало бы давать заставку, предупреждающую родителей, что нужно вывести детей из комнаты или переключиться на другой канал. Студия может вообще лишиться лицензии на трансляцию за показ этой невероятно кровавой программы.

Когда камера стала показывать лишь прожекторы студийного потолка, Фрэнни выключила телевизор, легла на кушетку и уставилась в свой собственный потолок. Там она и уснула, а утром была почти уверена, что этот ужас ей лишь приснился. В том-то и было дело: начиная со смерти матери, все происходящее стало казаться ей одним сплошным ночным кошмаром, наполненным тревогой и страхами. Смерть отца лишь усугубила то смятение, в котором она уже пребывала. Как и в «Алисе», вещи становились все более и более странными.

В городе устроили специальное собрание. И отец, несмотря на плохое самочувствие, пошел на него. Фрэнни, находившаяся в сомнамбулическом состоянии, утратившая ощущение реальности, но физически по-прежнему здоровая, отправилась вместе с ним.

Городской зал был переполнен. В нем собралось гораздо больше людей, чем на традиционных городских собраниях в конце февраля – начале марта. Многие кашляли, чихали и утирались носовыми платками. Жители были напуганы и готовы взорваться по малейшему поводу. Они говорили громкими хриплыми голосами, вскакивали с мест, потрясали кулаками, некоторые пускались в демагогию. Многие – и не только женщины – плакали.

В результате было принято решение о закрытии города. Въезд будет запрещен. Если кто-нибудь захочет покинуть город – ради Бога, но только назад он вернуться уже не сможет. Дороги, ведущие в город и из города, в первую очередь шоссе 1, предполагалось перекрыть машинами (после получасовых препирательств постановили использовать для этих целей общегородской грузовой транспорт). Вооруженные добровольцы будут следить за порядком на этих блокпостах. Желающим ехать по шоссе 1 на север, дадут указания двигаться к Уэлсу, а тем, кто захочет попасть по шоссе 1 на юг, – к Йорку, откуда они доберутся до сквозной межштатовской магистрали 95 и, таким образом, объедут Оганкуит стороной. Любой, кто все-таки попытается проникнуть в город, будет застрелен на месте. «Насмерть?» – спросил кто-то. «А как же», – хором ответили несколько других.

Маленькая группа, примерно из двадцати человек, заявила, что больных нужно немедленно выдворить из города. Их предложение было отвергнуто подавляющим большинством голосов, поскольку к вечеру 24 июня, когда проходило собрание, почти каждый горожанин, если не был болен сам, имел заболевших друзей или родственников. Многие верили сообщениям о скором появлении вакцины. «Как потом мы сможем смотреть друг другу в глаза, – горячились они, – если со временем окажется, что, преувеличив от страха опасность, мы проявили малодушие и прогнали своих же как бродячих собак?»

Тогда предложили выслать из города лишь больных отдыхающих.

Приезжие, которых было довольно много, угрюмо напомнили, что уже долгие годы городские школы, дороги, благотворительные учреждения и общественные пляжи существуют за счет тех налогов, которые они платят за свои коттеджи. Даже те заведения, которые продолжают работать в период с середины сентября до середины июня, держатся благодаря их летним денежкам. И, если с ними обойдутся так бесцеремонно, жители Оганкуита могут быть уверены, что они никогда больше сюда не вернутся. Так что горожанам придется снова заняться ловлей омаров и моллюсков, чтобы прокормиться. Предложение об изгнании из города летних отдыхающих отклонили подавляющим большинством голосов.

К полуночи установили заграждения, а к раннему утру 25-го возле них лежали трое – четверо убитых и несколько раненых. Большинство прибывших двигались из Бостона на север. Они совершенно обезумели от панического страха. Некоторые безропотно поворачивали назад, к Йорку, чтобы там выехать на главную магистраль, другие были настолько невменяемыми, что ничего не соображали и пытались либо протаранить заграждения, либо объехать их по обочине. С ними разделались.

К вечеру большинство добровольных охранников и сами заболели. Они горели от жара и постоянно опускали ружья на землю, чтобы высморкаться. Некоторые, как Фредди Деланси и Кертис Бичамп, просто падали без сознания. Потом их отвозили в передвижной лазарет, сооруженный возле городского зала собраний, где они и умирали.

А вчера утром отец Фрэнни, который выступал против этой затея с заграждениями, слег, и Фрэнни стала ухаживать за ним. Он не разрешил ей отвезти его в больницу и сказал, что, коли ему суждено умереть, он хочет, чтобы это произошло в достойной обстановке, в его собственном доме.

К полудню 25 июня движение на дорогах прекратилось. Гас Динзмор, смотритель автостоянки у общественного пляжа, сказал, что, судя по всему, на трассе скопилось столько автомобилей, что даже те мужчины (или женщины), которые еще были в состоянии вести машину, не смогли бы выбраться из этой «мертвой» пробки. Вообще-то это и к лучшему, потому что к тому времени следить за порядком на блокпостах способны были от силы человек тридцать. У Гаса, который до вчерашнего дня чувствовал себя хорошо, начался насморк. Фактически единственным здоровым жителем города, кроме самой Фрэнни, был Гарольд, шестнадцатилетнии брат Эми Лодер. Эми же умерла как раз накануне первого городского собрания. Ее свадебное платье так и осталось висеть в шкафу, ни разу не надетое.

Сегодня Фрэн из дому не выходила. Она никого не видела с середины вчерашнего дня, когда ее приходил проведать Гас. Утром она несколько раз слышала шум моторов, один раз двойной выстрел из ружья и больше ни звука. Глубокая, ничем не нарушаемая тишина усиливала возникшее у нее чувство нереальности происходящего.

А теперь нужно было разобраться с этими вопросами. Мухи… бревна… пироги. Фрэнни вдруг поймала себя на том, что прислушивается к холодильнику. Он был снабжен автоматическим устройством для изготовления льда, и примерно каждые двадцать секунд откуда-то изнутри раздавался глухой стук, когда получался очередной кубик.

Фрэнни сидела перед тарелкой с пирогом вот уже почти час. На ее лице застыло тупое полувопросительное выражение. Мало-помалу в ее сознании стала вырисовываться еще одна мысль, вернее, две мысли, которые одновременно были и связаны между собой, и абсолютно самостоятельны. Может быть, они были обрывками одной большой мысли? Продолжая прислушиваться к стуку кубиков льда в холодильнике, она стала анализировать свои мысли.

Первая состояла в том, что ее отец умер. Он умер дома, как и хотел.

Вторая мысль касалась нынешнего дня. Стоял чудесный безветренный летний день, один из тех дней, ради которых туристы приезжали на побережье штата Мэн. Конечно, до, купания дело не доходило – вода здесь никогда достаточно не прогревалась, но люди просто наслаждались дурманящей красотой самого дня.

Ярко светило солнце. Фрэнни посмотрела на термометр – за окном кухни. Он показывал двадцать семь градусов. Стоял чудесный день, а отец был мертв. Есть ли между этими двумя мыслями какая-то связь, кроме той, что от них хочется плакать?

Фрэнни сосредоточилась. Взгляд ее оставался отсутствующим и безучастным. Ее сознание пыталось разрешить эту проблему, потом вдруг переключалось на другие предметы, но все-таки неизменно возвращалось к исходной точке.

Стоял чудесный теплый день, а ее отец был мертв.

Это сразу привело ее в чувство, и она зажмурила глаза как от удара.

В тот же момент она непроизвольно ухватилась за скатерть и потянула ее на себя. Тарелка полетела вниз и разбилась со звуком разорвавшейся бомбы. Фрэнни закричала, прижав руки к лицу с такой силой, что на щеках остались следы от пальцев. Ее взгляд, до этого блуждающий и рассеянный, неожиданно стал острым и ясным. Словно ей дали сильную пощечину или поднесли к носу пузырек с нашатырем.

Нельзя держать в доме труп. Особенно в разгар лета.

К Фрэнни снова начала возвращаться апатия, размывая четкие очертания мысли. Ее жуткий смысл стал затуманиваться, приглушаться. Фрэнни опять прислушивалась к падению кубиков льда…

Но ей удалось собраться. Она встала, подошла к раковине, открыла на всю мощь кран с холодной водой и стала брызгать ею себе в лицо, освежая слегка вспотевшую кожу.

Она может махнуть рукой на все, но прежде обязательно нужно решить одну проблему. Обязательно. Она не может оставить его лежать в постели на исходе июня. Это будет слишком похоже на известный рассказ Фолкнера «Роза для Эмили», который включен во все антологии для студентов колледжей. Отцы города не знали, откуда взялся этот ужасный запах, но через какое-то время он исчез. Он… Он…

– Нет! – громко крикнула Фрэнни в залитой солнцем кухне. Она начала ходить из угла в угол, размышляя, что делать. Первым делом она подумала о местном похоронном бюро. Но кто будет… кто будет…

– Прекрати увиливать! – яростно крикнула она в пустой кухне. – Кто же будет его хоронить?

И при звуке собственною голоса сразу пришел ответ.

Это же совершенно ясно. Она и будет. Конечно. Кто же еще? Только она.

В половине третьего дня Фрэнни услышала, что к их дому свернула машина. Ее мощный мотор, работавший в данный момент далеко не во всю свою силу, благодушно тарахтел. Фрэнни, слегка напуганная, положила лопату на край ямы, которую копала в саду между грядками помидоров и салата, и обернулась.

Машина была новой моделью «кадиллака» – «куп де вилль» – бутылочного, темно-зеленого цвета. Из нее вышел толстый шестнадцатилетний Гарольд Лодер. Фрэнни вдруг почувствовала приступ отвращения. Гарольд не нравился ей, как, насколько ей было известно, и всем другим, в том числе и его покойной родной сестре. Может, только его мать была единственным исключением. Надо же было такому случиться, что по какой-то невероятной иронии судьбы единственным устоявшим перед болезнью человеком в Оганкуите, кроме нее, оказался один из тех немногих местных жителей, к которым Фрэнни испытывала искреннюю неприязнь.

Гарольд издавал литературный журнал оганкуитской средней школы и писал странные рассказы, в которых повествование велось в настоящем времени или от второго лица, а порой оба этих приема использовались одновременно. «Ты проходишь по коридору бреда, проталкиваешься сквозь разбитую дверь и смотришь на гонки звезд…» — таков был стиль Гарольда.

– Он занимается мастурбацией, не снимая штанов, – однажды сообщила Эмми по секрету Фрэнни. – Разве это не мерзко? Мастурбирует в штанах и не меняет трусы до тех пор, пока они не начинают стоять колом.

У Гарольда были черные жирные волосы. При довольно высоком росте – около шести футов, он весил почти двести сорок фунтов. Он обожал остроносые ковбойские сапоги, широкие кожаные ремни, которые ему приходилось постоянно подтягивать, потому что талия у него была шире задницы, а еще он любил просторные цветастые рубашки, развевающиеся на нем как паруса. Фрэнни было все равно, часто ли он занимается мастурбацией, сколько он весит и кому на этой неделе он подражает – Райту Моррису или Хьюберту Селби-младшему. Но, глядя на него, она всегда испытывала неловкость и легкое отвращение, словно на уровне примитивной телепатии ощущала, как каждую мысль Гарольда обволакивает сперма. Она не думала, даже в нынешней ситуации, что он станет опасным, но он может быть таким же неприятным, как всегда, а то и больше.

Он не заметил ее, потому что смотрел на дом.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнул он, потом просунул руку в окно «кадиллака» и посигналил. Звук полоснул Фрэнни по нервам. Она не откликнулась бы, но только, когда Гарольд будет садиться в машину, он ведь увидит яму и ее саму, сидящую на краю ямы. Она чуть было не поддалась минутному искушению уползти поглубже в сад, лечь среди гороха и бобов и затаиться, пока, устав ждать, он наконец не уедет.

«Прекрати, – сказала она самой себе. – Прекрати немедленно. Как бы то ни было, это еще один живой человек».

– Я здесь, Гарольд, – отозвалась Фрэнни.

Гарольд подпрыгнул; его жирные ягодицы, обтянутые тугими штанами, заколыхались. Очевидно, он просто совершал объезд, вовсе не надеясь кого-нибудь встретить. Он оглянулся. Фрэнни вышла из сада, стряхивая землю с ног, смирившись с тем, что придется предстать перед ним и спортивных шортах и открытой майке. Глаза направлявшегося к ней Гарольда жадно скользнули по ее телу.

– Привет, Фрэн, – сказал он счастливым голосом.

– Привет, Гарольд.

– Я слышал, что ты с успехом сопротивляешься смертельной болезни. Поэтому первым делом решил заехать к тебе. Я обследую город, – он улыбнулся ей, обнажая зубы, к которым зубная щетка за всю его жизнь прикасалась в лучшем случае пару раз.

– Меня ужасно расстроило известие о смерти Эми, Гарольд. А твои родители?..

– Увы, да, – ответил Гарольд. Он на мгновение опустил голову, а потом так резко поднял ее, что его слипшиеся волосы разлетелись в разные стороны. – Но жизнь, несмотря ни на что, продолжается, верно?

– Наверное, да, – подавленно произнесла Фрэнни. Он снова взглядом обшарил ее грудь, и она пожалела, что не надела свитер.

– Как тебе моя машина?

– Она, кажется, принадлежала мистеру Браннигану? – Рой Бранниган был местным агентом по продаже недвижимости.

– В прошлом, – безразличным тоном проговорил Гарольд. – Раньше я считал, что в наши трудные времена всякого, кто разъезжает на таком гигантском чудовище, следует повесить на первом же столбе, но теперь все изменилось. Меньше людей – больше бензина. И всего остального тоже. – В его глазах блеснули огоньки, когда он бросил взгляд на ее пупок, потом резко перевел его на лицо, затем на шорты и снова на лицо. Он улыбался одновременно и весело, и смущенно.

– Гарольд, прости, но я…

– Но какие у тебя могут быть дела, дитя мое?

Ощущение нереальности происходящего вновь начало охватывать ее, и она подумала, сколько может вынести человеческий мозг, прежде чем лопнуть, как непомерно раздутый резиновый круг. «Мои родители умерли, но я пережила это. Какая-то невероятная, непостижимая болезнь завладела всей страной, а может, и миром, выкашивая подряд и праведных, и неправедных. Я и это вынесла. Я копаю яму в том саду, который мой отец пропалывал еще только неделю назад, и когда яма станет достаточно глубокой, я собираюсь положить его туда и, думаю, смогу справиться и с этим. Но Гарольд Лодер, восседающий в „кадиллаке“ Роя Браннигана, ощупывающий меня глазами с головы до ног и называющий „дитя мое“? Я не знаю, Господи. Я просто не знаю».

– Гарольд, – сказала она сдержанно. – Я не твое дитя. Я старше тебя на пять лет. Я по законам физиологии не могла бы быть твоим ребенком.

– Это же такое выражение, – попытался оправдаться Гарольд и заморгал, угадывая в ее словах скрытый гнев. – Но все же, что это за яма? Вон там?

– Это могила. Для моего отца.

– А-а, – протянул Гарольд тихо и смущенно.

– Я иду в дом, чтобы выпить воды, прежде чем закончить работу. Если говорить напрямик, я хочу, чтобы ты поскорее уехал. Мне сейчас не до разговоров.

– Понимаю, – сказал он натянуто. – Но, Фрэн… в саду?

Она уже направлялась к дому, но после его слов обернулась в ярости.

– А что ты, собственно, предлагаешь? Чтобы я положила его в гроб и дотащила до кладбища? Господи, ради чего? Он любил свой сад! И вообще тебе-то какое до всего этого дело? Тебе какая разница?

Она заплакала, потом повернулась и побежала на кухню, чуть не ударившись о передний бампер «кадиллака». Она была уверена, что Гарольд смотрит на ее подрагивающие ягодицы, включая это зрелище в бесконечно прокручивающийся у него в голове порнофильм. От этого она еще больше разозлилась, расстроилась и заплакала горше, чем когда-либо в жизни.

Входная дверь с шумом захлопнулась за ней. Она подошла к раковине и залпом выпила подряд три стакана воды. Тут же ее пронзила до самой макушки серебряная игла острой боли. Потрясенный желудок Фрэнни свело судорогой, и на мгновение она склонилась над раковиной, полуприкрыв глаза, ожидая, что сейчас ее начнет выворачивать наизнанку. Но желудок дал понять, что принимает холодную воду по крайней мере в качестве эксперимента.

– Фрэн? – Голос Гарольда звучал тихо и неуверенно.

Она обернулась и увидела его за прозрачной входной дверью, с бессильно опущенными руками. Он выглядел обеспокоенным и несчастным, и Фрэнни неожиданно стало его жалко. Гарольда Лодера, который объезжал печальный, вымерший город на «кадиллаке» Роя Браннигана, Гарольда Лодера, у которого, вероятно, никогда в жизни не было ни одного любовного свидания и которого разъедало чувство, возможно, определяемое им самим как «мировое презрение». К свиданиям, девушкам, друзьям, абсолютно ко всему. И очень может быть, к самому себе в том числе.

– Прости, Гарольд.

– Нет, я не имел права ничего говорить. Послушай, если ты не против, я бы помог тебе.

– Спасибо, но лучше я сделаю это сама. Потому что это…

– Очень личное. Конечно, я понимаю.

Она могла бы достать свитер из шкафа на кухне, но он, конечно, сразу догадался бы о причине, а ей не хотелось снова смущать его. Гарольд очень старался быть хорошим парнем, что отчасти напоминало ситуацию, когда ты говоришь на иностранном языке. Она вышла на крыльцо, и с минуту они оба смотрели оттуда на сад, на яму с раскиданной вокруг землей. А полдень успокаивающе, дремотно гудел вокруг, словно ничего в жизни не изменилось.

– А что ты собираешься делать? – спросила она Гарольда.

– Не знаю, – ответил он. – Понимаешь… – Он замолчал.

– Что?

– Ну, мне трудно об этом говорить. Меня не слишком-то любили на этом пятачке Новой Англии. И я сомневаюсь, что мне поставили бы здесь памятник, даже если бы я стал, как когда-то надеялся, знаменитым писателем. Между прочим, я думаю, что, может быть, стану уже глубоким стариком с бородой до пояса, пока дождусь появления какого-нибудь нового выдающегося писателя.

Она молча продолжала смотреть на него.

– Вот! – воскликнул Гарольд, и его тело дернулось, как будто слово пулей прошло через него навылет. – Вот я и вынужден был задуматься над этой несправедливостью. Она кажется, по крайней мере мне, такой чудовищной, что легче поверить, будто хамам, посещающим нашу местную цитадель знаний, наконец удалось свести меня с ума.

Он поправил на носу очки, и она с сочувствием отметила, какая у него серьезная проблема с прыщами. Неужели, удивилась она, ему никогда не говорили, что мыло и вода в какой-то степени помогли бы бороться с ними? Или его родители были слишком заняты тем, что следили за невероятным взлетом хорошенькой маленькой Эми, которая, имея средний балл 3,8, окончила Мэнский университет двадцать третьей на курсе, где обучалось больше тысячи студентов? Хорошенькая Эми, такая ослепительная и живая там, где Гарольд был просто жалким.

– Свести с ума, – мягко повторил он. – Я разъезжаю с ученическими правами по городу на «кадиллаке». А теперь взгляни на эти сапоги. – Он слегка приподнял штанины джинсов, открывая сверкающие, затейливо простроченные ковбойские сапоги. – Восемьдесят шесть долларов. Я просто зашел в обувной магазин и подобрал свой размер. Я чувство вал себя жуликом. Актером в пьесе. Сегодня были такие моменты, когда мне казалось, что я в самом деле сошел с ума.

– Нет, – сказала Фрэнни. От него пахло так, словно он три-четыре дня вообще не мылся, но это больше не вызывало у нее отвращения. – Откуда эта строчка? «Я приду в твои сны, если ты придешь в мои». Мы не сумасшедшие, Гарольд.

– Может, было бы лучше сойти с ума.

– Кто-нибудь придет, – сказала Фрэнни. – Через некоторое время. Когда эта болезнь, какова бы она ни была, изживет сама себя.

– Кто?

– Представитель власти, – неуверенно проговорила она. – Кто-то, кто… ну… снова наведет порядок.

Он горько рассмеялся:

– Мое милое дитя… Прости, Фрэн. Фрэн, но ведь именно представители власти все это и совершили. Они преуспели в наведении порядка. Они разом решили все проблемы: экономического спада, загрязнения окружающей среды, топливного кризиса и «холодной войны». Да, они действительно навели порядок. Они поступили со всем так же, как Александр с гордиевым узлом – разрубив его мечом пополам.

– Но это же просто какой-то неизвестный вирус гриппа, Гарольд. Я слышала по радио, что…

– Мать Природа не работает таким образом Фрэн. Твои представители власти имели кучу бактериологов, вирусологов, эпидемиологов, которые сидели все вместе в каком-нибудь правительственном учреждении и соображали, какое множество неизвестных, странных букашек они смогут изобрести. Бактерий. Вирусов. Микробной протоплазмы, насколько мне известно. И однажды какой-то хорошо оплачиваемый холоп сказал: «Посмотрите, что я создал. Это убьет почти всех. Разве это не гениально?» И они наградили его медалью и повысили зарплату, а потом кто-то расплескал это… Что ты собираешься делать, Фрэн?

– Похоронить отца, – мягко ответила она.

– Ох… Конечно. – Он с минуту поглядел на нее, а потом быстро проговорил: – Послушай, я собираюсь уехать отсюда. Из Оганкуита. Если я пробуду здесь еще немного, я точно сойду с ума. Фрэн, почему бы тебе не поехать со мной?

– Куда?

– Я не знаю. Пока.

– Ладно, когда решишь куда, приди еще раз.

Гарольд просиял.

– Хорошо, я приду. Это… Понимаешь, это вопрос… – Он прервался на полуслове и стал спускаться с крыльца нетвердым шагом, словно человек, только что испытавший потрясение. Его новые ковбойские сапоги сверкали на солнце. Фрэнни наблюдала за ним с грустным удивлением.

Прежде чем сесть за руль, он помахал на прощание. Фрэн в ответ тоже подняла руку. Машина дернулась, когда он неумело дал задний ход, и рывками поехала по подъездной дорожке, потом вильнула влево, раздавив несколько цветов Карлы, и чуть не угодила в кювет, когда Гарольд выруливал на шоссе. Он просигналил два раза и уехал. Фрэнни смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, а затем вернулась в сад своего отца.

Где-то после четырех часов дня она заставила себя дотащиться до спальни отца. От жары, физического и нервного перенапряжения у нее ломило лоб и виски. Можно отложить это до завтра, но тогда будет еще тяжелее. Под мышкой она несла лучшую камчатную скатерть матери, приберегаемую только для гостей.

Все вышло не так хорошо, как она надеялась, но и не так плохо, как она боялась. На лицо его садились мухи, потирали свои ворсистые лапки и снова поднимались в воздух. Кожа его потемнела до смуглости, но он так загорел, работая в саду, что это было почти незаметно… особенно если настроиться не замечать этого. Запаха не было, а он-то как раз больше всего и пугал Фрэнни.

Отец умер на двуспальной кровати, которую столько лет делил с Карлой. Фрэнни расстелила скатерть на половине матери, подложив ее край под бок отца, и, с трудом проглотив комок (в висках у нее стучало, как никогда), приготовилась перекатить отца на его саван.

На Питере Голдсмите была полосатая пижама, которая покоробила Фрэнни своим нелепым несоответствием данному случаю, но ничего не поделаешь. Она не могла даже подумать о том, чтобы переодеть его.

Собравшись с силами, она ухватила его за левую руку – та была как дерево жесткой и неподатливой, – и, подтолкнув, перекатила на скатерть. Как только она проделала это, откуда-то из глубины его груди раздался жуткий рыгающий, тягучий звук, долгая скрежещущая отрыжка, словно в его горло заползла цикада и, очнувшись в темноте, застрекотала.

Фрэнни пронзительно закричала, отшатнулась назад и опрокинула прикроватный столик. На пол со звоном полетели его расчески, щетки, будильник, несколько монеток, булавки для галстука, запонки. Теперь она почувствовала запах, гнилостный запах разложения. Исчез последний защитный покров, и ей открылась вся правда. Фрэнни упала на колени, обхватила голову руками и зарыдала. Она хоронила не манекен в натуральную величину. Она хоронила своего отца, и то последнее, самое последнее, что осталось в нем от человека, был этот густой, удушливый запах, пропитавший воздух. Но скоро и он исчезнет.

Мир затуманился, а звуки ее плача, громкого и нестихающего, долетали до нее самой словно издалека, как будто их издавал кто-то другой, например, одна из тех измученных маленьких темнокожих женщин, которых показывали в телерепортажах. Прошло какое-то время, она не могла сказать сколько. Постепенно она пришла в себя и осознала все, что ей предстояло сделать. Те вещи, которые она не в силах была заставить себя сделать раньше.