Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава 27

Утром 27 июня Ларри Андервуд сидел на скамейке в Центральном парке и смотрел на вольеры со зверями. У него за спиной тянулась Пятая авеню, до отказа запруженная машинами, в данный момент безмолвными и неподвижными. Их владельцы либо умерли, либо сбежали. Дальше, в конце Пятой авеню, виднелись клубящиеся развалины – это все, что осталось от некогда находившихся там шикарных магазинов.

Со своего места Ларри видел льва, антилопу, зебру и обезьяну. Все звери, кроме обезьяны, были мертвы. И, как подозревал Ларри, сдохли они вовсе не от гриппа, а оттого, что им Бог знает как давно не давали пищи и воды. Обезьяна была еще жива, но за те три часа, что Ларри провел на этой скамейке, она пошевелилась от силы раза три-четыре. Она была достаточно сообразительна, чтобы пока избегать гибели от голода и жажды, но ее, совершенно очевидно, поразил супергрипп. Это была как раз та обезьяна, которая «влипла». Таков старый жестокий мир.

Справа от него часы с фигурками животных пробили одиннадцать. Раньше эти забавные часы собирали возле себя кучу ребятишек, сейчас они старались лишь для пустынного парка. Медведь дудел в рожок, игрушечная обезьянка, которой была не страшна любая болезнь (правда, время от времени она ломалась), играла на тамбурине, слон бил хоботом в барабан. Тяжелые звуки, дети, чертовски тяжелые звуки. Сюита «Конец Мира» для зверей на парковых часах.

Когда часы смолкли, он снова услышал тот хриплый крик, только теперь, к счастью, слабый из-за расстояния. Провозвестник пришествия монстров орал этим прекрасным утром где-то слева от Ларри, возможно, на игровой площадке Гекшер. Хорошо бы он упал там в пруд и утонул.

– Монстры приближаются! – кричал в отдалении хриплый голос.

Облака рассеялись, день обещал быть ясным и жарким. Мимо носа Ларри пролетела пчела, покружила над одной из ближайших клумб и трижды присела на облюбованный пион. Со стороны вольеров доносилось монотонное, усыпляющее жужжание мух, облепивших трупы животных.

– Монстры приближаются! – не унимался крикун.

Это был высокий мужчина, на вид лет шестидесяти пяти. Впервые Ларри услышал его прошлой ночью, которую провел в «Шерри-Нидерленд». В погруженном во тьму, неестественно тихом городе этот слабый, завывающий голос казался звучным и зловещим, словно повторенный и искаженный эхом голос некоего помешанного Иеремии, блуждающего по улицам Манхэттена. Ларри лежал без сна на широченной двуспальной кровати, включив все находившиеся в номере лампы. Он был почему-то абсолютно уверен, что крикун, подобно существам из его дурных снов, искал его, шел к нему. Долгое время Ларри казалось, что голос звучит все ближе и ближе: «Монстры приближаются! Монстры уже в пути! Они подошли к самому городу!» Он ждал, что вот-вот дверь его номера, запертая на три замка, распахнется, и на пороге появится провозвестник пришествия монстров… и то будет не человек, а гигантский тролль с головой собаки, с выпуклыми, как у мухи, глазами размером с блюдца и оскаленными зубами.

Но сегодня рано утром Ларри увидел его в парке. Это был всего-навсего свихнувшийся старик в вельветовых штанах, японских сандалиях и очках в роговой оправе, одна дужка которой была обмотана клейкой лентой. Ларри попытался заговорить с ним, но тот в страхе побежал, крича через плечо, что монстры могут появиться на улицах города в любой момент. Он споткнулся о низенький проволочный бордюр и с громким смешным звуком «плюх» растянулся на велосипедной дорожке. Очки с него слетели, но не разбились. Ларри пошел было к нему, но старик, схватив очки, припустил в сторону тенистого сквера, не прекращая выкрикивать свое предупреждение. Теперь он вызывал у Ларри не смертельный ужас, а легкое раздражение и уже порядком надоел.

В парке были и другие люди. С некоторыми из них удалось поговорить. Они мало чем отличались друг от друга, как, впрочем, по мнению Ларри, и от него самого. Все они пережили потрясение, говорили бессвязно и, казалось, не могли удержаться от того, чтобы не цепляться все время за рукав собеседника. Им было что рассказать, но их истории практически повторяли друг друга. Их друзья и родственники либо умерли, либо были близки к смерти. На улицах велись перестрелки, на Пятой авеню творился просто ад. Правда ли, что магазина «Тиффани» больше нет? Как же так? Кто будет заниматься уборкой мусора и трупов? Стоит ли покидать Нью-Йорк? Ходят слухи, что все возможные пути бегства заблокированы войсками. Одна женщина боялась, что крысы вылезут из метро и заполонят землю. Это напомнило Ларри его собственные мысли в тот первый день его возвращения в Нью-Йорк. Парень, жующий извлекаемое из огромного пакета печенье, поведал Ларри, что собирается осуществить мечту всей своей жизни – пойти на стадион «Янки», голым обежать все игровое поле, а потом заняться мастурбацией в самом его центре. «Шанс, один на всю жизнь, приятель», – подмигнув, сказал он Ларри и побрел прочь, продолжая поглощать печенье.

Многие из посетителей парка были больны, но редко кто здесь же и умирал. Возможно, ни за что не желая оказаться поживой для животных, они заползали в свои дома, когда чувствовали приближение конца. Ларри наткнулся на труп только один раз, но и этого было вполне достаточно. Это произошло в общественном туалете возле перекрестка № 1. Он открыл дверь и увидел сидевшего на стульчаке мертвого мужчину. На его оскаленном лице кишмя кишели личинки. Руки лежали на голых бедрах, а запавшие глаза уставились прямо в глаза Ларри. В воздухе стоял тошнотворный сладковатый запах, словно мертвый мужчина был испортившейся конфетой, сладким угощением, которое по недоразумению досталось мухам. И, хотя Ларри быстро захлопнул дверь, это его не спасло: он изверг из себя все съеденные на завтрак кукурузные хлопья, а потом блевал всухую до тех пор, пока не испугался, что повредит себе внутренности. «Господи, если Ты слышишь меня, – молил он, ковыляя назад, к зверинцу, – если Ты нынче принимаешь просьбы, Большой Босс, избавь меня от подобных зрелищ, хотя бы на сегодня. С меня хватит и помешанных, а этого мне уже не вынести. Большое Тебе спасибо».

Теперь, сидя на скамейке (провозвестника монстров не стало слышно, по крайней мере на какое-то время), Ларри начал думать о пятилетней давности чемпионате США по бейсболу. Воспоминания эти были приятными, потому что тогда, как сейчас казалось Ларри, он в последний раз был по-настоящему счастлив, отлично себя чувствовал, находился в прекрасном настроении и не занимался самоедством.

Это было как раз после их ссоры с Руди. Вышла чертовски дрянная история, и если ему доведется когда-нибудь снова повстречать Руди (никогда этому не суждено случиться, подумал он со вздохом сожаления), он обязательно попросит у друга прощения. Он встанет на колени и поцелует ботинки Руди, если только это поможет восстановить их дружбу.

Они отправились в путь через всю страну на стареньком, 1968 года выпуска, тяжело дышащем «меркурии», у которого в Омахе полетела коробка передач. Им пришлось поработать пару недель, продвинуться автостопом чуть дальше на запад, снова поработать пару недель и проехать автостопом еще немного. Какое-то время они вкалывали на ферме в Западной Небраске, и однажды вечером Ларри проиграл в покер шестьдесят долларов. На следующий день он вынужден был попросить у Руди взаймы, чтобы как-то выпутаться из этой переделки. Месяц спустя они добрались до Лос-Анджелеса, и Ларри первым устроился на работу, если так можно назвать мытье посуды за ничтожную плату. Как-то вечером, недели через три, Руди напомнил о долге. Он сказал, что встретил парня, который порекомендовал ему одно действительно хорошее агентство по найму, беспроигрышный вариант, но взнос составлял двадцать пять баксов. Это была именно та сумма, которую он одолжил Ларри после неудачной игры в покер. Руди сказал, что не стал бы напоминать Ларри о деньгах, но сейчас…

Ларри возмущенно заявил, что уже вернул свой долг. У них полный расчет. Но, коли Руди хочет занять четвертак, ладно, только он надеется, Руди не потребует от него дважды выплачивать один и тот же долг.

Руди ответил, что пришел не за подарком, а за своими, данными взаймы деньгами, и ему дела нет до брехни Ларри. «Господи, – проговорил Ларри, пытаясь изобразить добродушную улыбку. – Вот уж не думал, Руди, что нужно брать с тебя расписку. Видно, я ошибался».

Разгорелся страшный спор, дело дошло чуть ли не до драки. Под конец Руди весь вспыхнул и закричал: «Таков ты и есть, Ларри! Весь тут, без остатка. Я наивно считал, что никогда не получу подобного урока, но теперь расплатился сполна за свою простоту. Пошел ты, Ларри!»

Руди направился к выходу. Ларри выскочил за ним на лестницу дешевого дома с меблированными комнатами, вытаскивая бумажник из заднего кармана. Там, в потайном отделении, за фотографиями лежали три аккуратно сложенные десятки, которые он достал и швырнул вслед Руди. «Давай, ты, жалкий, дешевый, лживый ублюдок! Бери! Бери эти проклятые деньги!»

Руди с шумом распахнул входную дверь и ушел в ночь, навстречу своей счастливой судьбе, на которую он, как и все Руди в этом мире, надеялся. Он ни разу не оглянулся. Тяжело дыша, Ларри стоял на верхней площадке лестницы. Минуту спустя он поискал взглядом свои десятидолларовые купюры, подобрал их и снова спрятал в бумажник.

Время от времени вспоминая этот неприятный случаи, Ларри все больше и больше убеждался, что Руди был прав. Точнее, он был просто в этом уверен. Даже если он и в самом деле вернул Руди долг, они все-таки были друзьями еще со школы, и теперь, оглядываясь назад, Ларри испытывал такое чувство, будто ему вечно не хватало на субботние утренники десяти центов, потому что по дороге к Руди он накупал лакричных пастилок и леденцов, или он стрелял пять центов, чтобы округлить сумму, выданную на школьный завтрак, или ему нужно было добавить семь центов, чтобы оплатить проезд. За долгие годы он получил от Руди мелочью, наверное, долларов пятьдесят, а то и сто. Когда Руди пришел за деньгами, у Ларри все внутри сжалось. Он до сих пор помнил об этом. Его мозг вычел из тридцати долларов двадцать пять и сообщил: «Останется всего пять баксов. Так что скорее всего ты уже заплатил ему. Не помню точно, когда это было, но ты вернул долг. И больше не в чем тут сомневаться». Ну он и не стал.

Но после разрыва с Руди он остался в городе совершенно один. У него не было друзей, и он даже не попытался завести их в том кафе, где работал. Дело в том, что он считал ничтожествами всех, кто там служил, начиная с шеф-повара, у которого был несносный характер, и кончая официантками, вихляющими задницами и жующими жвачку. Да, он был абсолютно убежден, что все – ничтожества, кроме него, Ларри Андервуда, избранника, которого вскоре ждет небывалый успех (и вам лучше бы поверить в это). Оказавшись один в мире ничтожеств, он чувствовал себя как побитый пес и тосковал по родным местам, словно человек, высаженный на необитаемом острове. Он начал все чаще подумывать о том, чтобы купить билет на автобус дальнего следования и притащиться назад, в Нью-Йорк.

Через месяц, а может, и через пару недель он, пожалуй, так бы и сделал… если бы не Ивонн.

Он познакомился с Ивонн Веттерлен в кинотеатре за два квартала от клуба, где она работала танцовщицей, обнажаясь до пояса. После киносеанса она в слезах искала под креслами и в проходе свою сумочку. В ней были ее водительское удостоверение, чековая книжка, профсоюзный билет, кредитная карточка, копия свидетельства о рождении и страховой полис. Хотя Ларри был уверен, что сумочку стащили, он, не говоря ни слова, помогал ей искать пропажу. Иногда человеку случается поверить, что он и правда живет в мире чудес: тремя рядами ниже он нашел ее сумочку, и именно тогда, когда они уже почти потеряли всякую надежду. Он подумал, что, вероятно, какой-нибудь ерзающий зритель, которому этот фильм совершенно справедливо показался скучным, непроизвольным пинком отбросил сумочку в сторону. Ивонн обняла его и благодарила сквозь слезы. Чувствуя себя Капитаном Америкой, Ларри сказал, что с радостью пригласил бы ее в кафе отпраздновать это событие, только у него в кармане одна мелочь. Ивонн сказала, что за все заплатит сама. Ларри, этот великолепный принц, не стал возражать.

Они начали встречаться, и меньше чем через две недели их свидания стали постоянными. Ларри нашел себе работу получше – клерком в книжном магазине, а вечерами от случая к случаю пел с группой под названием «Заводные ритмы бродяг и буги-бенд на все времена». Лучшее, что было у группы, – так это название, а еще там на ритм-гитаре играл Джонни Макколл, позже организовавший «Пережитки в лохмотьях», которые были уже по-настоящему замечательной группой.

Ларри и Ивонн поселились вместе, и для него все изменилось. Частично от того, что теперь у него был дом, собственный дом, за который он вносил половину арендной платы. Ивонн повесила шторы, им удалось дешево купить мебель. К ним начали заглядывать приятели Ларри по группе и знакомые Ивонн. Днем дом был наполнен светом, а вечерами в окна задувал ароматный калифорнийский бриз, который, казалось, приносил благоухание цветущих апельсиновых деревьев даже тогда, когда на самом деле пах одной лишь гарью. Когда гостей не было, они с Ивонн просто смотрели телевизор; она приносила Ларри банку пива и, сев на подлокотник кресла, ласкала ему шею. Это было его собственное жилище, его домашний очаг, черт возьми, и порой, проснувшись ночью и лежа рядом со спящей Ивонн, он удивлялся, до чего же ему хорошо. Затем он снова соскальзывал в сон. Сон его был спокойным и безмятежным, и о Руди Шварце он больше не вспоминал. По крайней мере не так часто.

Они прожили вместе четырнадцать месяцев, и все было прекрасно, за исключением последних недель шести, когда Ивонн повела себя как отъявленная стерва. А завершающим эпизодом этого отрезка его жизни стал чемпионат Америки по бейсболу.

В течение всего этого времени днем он работал в книжном магазине, потом шел домой к Джонни Макколлу, и вдвоем – в полном составе группа собиралась лишь по выходным, поскольку у двух других ребят была ночная работа, – они работали над какой-нибудь новой песней или переделывали знаменитые старые, которые Джонни называл «истинными сокрушителями преград», типа «Никто, кроме меня» или «Двойной выстрел от любви моей малышки».

После этого он шел домой, к себе домой. У Ивонн был уже готов обед. И не из того дерьма, что рекламируют по телевизору, а настоящая домашняя еда. У девочки это здорово получалось. Потом они шли в гостиную, включали телевизор и смотрели чемпионат по бейсболу. А позже занимались любовью. Все это казалось прекрасным, и все это казалось его миром. Не было ничего, что бередило бы ему душу. С той поры ему больше никогда не было так хорошо. Никогда.

Он обнаружил, что плачет, и сразу почувствовал отвращение к себе от того, что сидит на скамейке в Центральном парке и заливается на солнышке слезами, как какой-нибудь несчастный пенсионеришка. А потом он вдруг понял, что имеет право оплакивать то, что потерял, имеет право находиться в шоке от всего случившегося.

Его мать умерла три дня назад. Она умерла на койке в коридоре благотворительной больницы, набитой тысячами других умирающих. Когда она отходила, он стоял перед ней на коленях и думал, что сойдет с ума от того, что присутствует при кончине своей матери среди зловония мочи и испражнений, кошмарного бормотания бредящих, криков и причитаний тех, кто потерял близких, среди задыхающихся безумных людей. Перед смертью мать не узнала его, никакой последней вспышки просветления не случилось. Просто ее грудь замерла на полувздохе, а потом медленно опустилась, словно автомобиль, тяжело осевший на проколотой шине. Он пробыл возле матери еще минут десять, не зная, что делать дальше, смутно подозревая, что надо бы дождаться, пока выпишут свидетельство о смерти или кто-нибудь не подойдет узнать, что произошло. Но и так все было ясно, что произошло, на каждом шагу происходило одно и то же. Это было так же ясно, как и то, что больница превратилась в настоящий сумасшедший дом. Никакой сдержанный молодой доктор и не думал подходить, чтобы выразить сочувствие и запустить механизм смерти. Рано или поздно его мать вытащат отсюда как мешок овса, а он не хотел видеть этого. Он открыл ее сумочку. Там лежали ручка, заколка и чековая книжка. Он вырвал чистый бланк в конце книжки и написал на нем ее имя, адрес и после быстрых подсчетов возраст. Заколкой Ларри прикрепил листок к нагрудному карману ее блузки и заплакал. Он поцеловал ее в щеку и ушел, продолжая плакать. Он чувствовал себя дезертиром. На свежем воздухе ему стало немного лучше, хотя в тот день на улицах было полно сумасшедших и больных, а также военных патрулей. Теперь он сидел на скамейке и горевал по поводу более абстрактных вещей: о неосуществившемся уходе матери на пенсию, о крушении собственной карьеры, о том времени в Лос-Анджелесе, когда они вместе с Ивонн смотрели по телевизору чемпионат по бейсболу, зная, что позже лягут в кровать и будут заниматься любовью, и о Руди. Больше всего он тосковал о Руди и жалел, что не вернул тогда ему, улыбнувшись и пожав плечами, двадцать пять долларов, сохранив тем самым шесть лет их дружбы, которая по его вине распалась.

Обезьянка умерла в четверть двенадцатого.

Совершенно безучастная, она сидела на подставке, подперев мордочку лапками, вдруг веки ее затрепетали, она наклонилась вперед и с жутким, громким стуком рухнула на бетонный пол.

Ларри больше не хотелось оставаться там. Он встал и бесцельно побрел в сторону тенистого сквера, где находилась огромная раковина эстрадной площадки. Минут пятнадцать назад откуда-то издалека до него долетел голос провозвестника монстров, но сейчас единственными звуками, раздававшимися в парке, были клацанье его каблуков по асфальту да щебет птиц. Видимо, птицы не подвержены гриппу. Им повезло.

Подойдя к эстраде, он увидел женщину, сидевшую на одной из скамеек для зрителей. Ей, вероятно, было около пятидесяти, но она приложила немало усилий, чтобы выглядеть моложе. На ней были дорогие серо-зеленые слаксы и шелковая блузка в крестьянском стиле с открытыми плечами… хотя, насколько ему было известно, крестьянам шелк был не по карману. Она оглянулась на звук его шагов. В одной руке женщина держала таблетку и небрежно закинула ее в рот, как орешек арахиса.

– Привет, – сказал Ларри. У нее было спокойное лицо и голубые глаза, в которых светился острый ум. Она носила очки в золотой оправе. Ее сумочка была отделана мехом, очень похожим на настоящую норку, а на пальцах Ларри заметил четыре кольца: обручальное, два с бриллиантами и одно с изумрудом.

– Я не опасен, – проговорил он и почувствовал, как глупо прозвучала эта фраза, но ее украшения выглядели тысяч на двадцать долларов. Конечно, они могли быть и фальшивыми, но она не производила впечатления женщины, увлекающейся стразами и цирконами.

– Да, – сказала она. – У вас не опасный вид. И не больной. – На последнем слове ее голос стал чуть выше, превратив утверждение в вежливый полувопрос. Она была далеко не так спокойна, как могло показаться на первый взгляд: с одного боку мышцы ее шеи подергивались в легком тике, а сквозь живость умных голубых глаз проглядывал тот же тупой шок, который сегодня утром во время бритья Ларри увидел в собственных глазах.

– Мне кажется, я не болен. А вы?

– Ничуть. Вы знаете, что у вас к ботинку прилипла обертка от мороженого?

Он поглядел вниз и удостоверился, что так оно и было. Это заставило его покраснеть, потому что, как он подозревал, тем же топом она могла бы сообщить ему, что у него расстегнута ширинка. Стоя на одной ноге, он пытался отлепить обертку.

– Вы похожи на аиста, – сказала она. – Сядьте, так будет удобнее. Меня зовут Рита Блейкмур.

– Приятно познакомиться. Я Ларри Андервуд.

Он сел и легонько пожал протянутую ему руку, чувствуя под своими пальцами ее кольца. Потом он осторожно снял обертку с ботинка и бросил ее в стоявшую рядом урну с надписью ПАРК ВАШ, СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ! Вся проделанная операция показалась ему забавной. И, запрокинув голову, он расхохотался. Впервые с того дня, как он пришел домой и нашел свою мать лежащей на полу, Ларри смеялся от души. Он искренне обрадовался тому, что еще не разучился так смеяться, когда смех поднимается прямо из живота и буквально сотрясает тебя.

Рита Блейкмур тоже смеялась с ним и одновременно над ним. И его вновь поразила ее небрежная, но элегантная красота. Она была похожа на героиню романа Ирвина Шоу то ли «Ночной портье», то ли какого-то другого, киноверсию которого он видел по телевизору в детстве.

– Услышав ваши шаги, я захотела спрятаться, – призналась она. – Я подумала, что это человек в разбитых очках, у которого такая странная философия.

– Вы имеете в виду провозвестника пришествия монстров?

– Это вы его так называете или он сам себя?

– Так я его зову.

– Вы попали в самую точку, – сказала она, открывая свою отделанную норкой (возможно) сумочку и вынимая пачку ментоловых сигарет. – Мне он напоминает безумного Диогена.

– Да, ищущего настоящее чудовище, – согласился Ларри и снова рассмеялся.

Она затянулась и выдохнула дым.

– Но он тоже не болен, – сказал Ларри, – в отличие от подавляющего большинства других.

– Швейцар в моем доме производит впечатление вполне здорового человека, – проговорила Рита. – По-прежнему дежурит. Сегодня, выходя из дома, я дала ему пять долларов чаевых. Не знаю, то ли потому, что он не болен, то ли потому, что он продолжает работать. А вы как думаете?

– Я вас совсем не знаю, чтобы ответить.

– В самом деле. – Она убрала сигареты в сумочку, и он заметил внутри револьвер. Она поймала его взгляд. – Он принадлежал моему мужу, который был ответственным работником одного из крупных банков Нью-Йорка, как он представлялся, когда его спрашивали, чем он занимается. Я-ответственный-работник-одного-из-крупных-банков-Нью-Йорка. Он умер два года назад от сильнейшего удара во время делового обеда с одним из тех арабов с лоснящейся кожей, словно до блеска натертой каким-нибудь кремом. Он умер с галстуком на шее. Как вы считаете, не может ли эта фраза быть современным эквивалентом старого выражения «умер в ботинках», то есть на посту? Гарри Блейкмур умер с галстуком на шее. По-моему, здорово, Ларри.

Перед ними на дорожку села птичка и стала что-то клевать на земле.

– Он безумно боялся грабителей и потому купил этот револьвер. Ларри, револьверы всегда дергаются и создают ужасный грохот, когда из них стреляют?

Ларри, которому никогда в жизни не приходилось стрелять, ответил:

– Не думаю, что у такого револьвера сильная отдача. Он тридцать восьмого калибра?

– По-моему, тридцать второго. – Она вынула револьвер из сумочки, и он увидел, что в ней полным-полно пузырьков с таблетками. На этот раз она не следила за его взглядом. Она смотрела на карликовую китайскую вишню в пятнадцати шагах от них.

– Хочу проверить его. Как вы думаете, смогу я попасть в это дерево?

– Не знаю, сказал он встревоженно. – Не уверен, что…

Она нажала на курок, и раздался оглушительный выстрел. В дереве появилась маленькая дырочка.

– Точное попадание, – констатировала она и выдула дым из ствола, как бывалый стрелок.

– И правда здорово, – сказал Ларри, и, когда она положила револьвер назад в сумочку, его сердце снова забилось ровно.

– Я бы не смогла убить человека. Я в этом совершенно уверена. Да скоро тут и не в кого будет стрелять, ведь так?

– Я не знаю.

– Вы смотрели на мои кольца. Хотите какое-нибудь?

– Что? Нет! – Он снова покраснел.

– Как банкир, мой муж верил в бриллианты. Он верил в них так же, как баптисты верят в конец света. У меня очень много бриллиантов, и все они застрахованы. Иногда у меня возникало такое ощущение, что мы, я и мой Гарри, не просто владеем частью алмазных запасов, а держим под залогом их все. Но если кому-нибудь понадобились бы мои бриллианты, я с легкостью бы их отдала. В конце концов, они ведь, по сути, всего лишь камни, верно?

– Пожалуй, вы правы.

– Конечно, – сказала она, и мышцы ее шеи вновь задергались в тике. – И если бы за ними явился грабитель, я не только отдала бы свои, но также сообщила бы ему адрес Картье, чья коллекция этих камушков намного лучше моей.

– Что вы собираетесь сейчас делать? – спросил ее Ларри.

– А вы бы что предложили?

– Я просто не знаю, – со вздохом ответил он.

– И у меня в точности такой же ответ.

– Знаете что? Я сегодня утром встретил одного парня, который сказал, что собирается пойти на стадион «Янки» и дро… и заняться мастурбацией в центре поля. – Он почувствовал, что опять краснеет.

– Далеко же ему пришлось шагать, – сказала она. – Вы бы не могли подыскать что-нибудь поближе? – Она вздохнула, и вздох сменился дрожью. Она открыла сумочку, достала пузырек с таблетками и бросила в рот желатиновую капсулу.

– Что это? – поинтересовался Ларри.

– Витамин Е, – ответила она с ослепительной, фальшивой улыбкой. Шея еще пару раз дернулась, и тик прекратился. К ней снова вернулось спокойствие.

– В барах сейчас никого нет, – неожиданно сказал Ларри. – Я заглянул к Пэту на Сорок третью, внутри не было ни души. У них там великолепная, огромная стойка из красного дерева. Я зашел за нее и налил себе полный стакан «Джонни Уокера», но потом мне расхотелось оставаться там. Так что я поставил стакан и вышел.

Они одновременно вздохнули.

– С вами очень приятно проводить время, – проговорила она. – Вы мне очень нравитесь. И так чудесно, что вы не сумасшедший.

– Спасибо, миссис Блейкмур. – Он был удивлен и обрадован.

– Рита. Меня зовут Рита.

– Хорошо.

– Вы голодны, Ларри?

– Если честно, да.

– Может быть, вы пригласите леди на ленч?

– С удовольствием.

Она поднялась и протянула ему руку, как-то слегка просительно улыбаясь. Когда он взял ее под локоть, то уловил легкий аромат ее саше, одновременно успокаивающий и тревожащий, напоминающий о чем-то давно минувшем. Такими духами пользовалась его мать, отправляясь с ним в кино.

Но он забыл об этом, когда они вышли из парка и двинулись вверх по Пятой авеню, прочь от мертвой обезьянки, провозвестника монстров, зловещего сладкого лакомства, недвижно восседающего в общественном туалете возле перекрестка № 1. Она непрерывно болтала, и позже он не мог вспомнить ничего из ее щебета (разве что одну вещь: по ее словам, она всегда мечтала пройтись по Пятой авеню под руку с красивым молодым человеком, который по возрасту годился бы ей в сыновья, но сыном бы ей отнюдь не был), но в памяти часто воскресали, особенно после того как Рита стала распадаться как скверно сделанная кукла, ее прекрасная улыбка, легкая, откровенная, беспечная болтовня, шелест одежды.

Они зашли в кафе, и Ларри приготовил еду. И, хотя обед получился не слишком изысканным, Рита была в восторге от каждого блюда: бифштекса, жареного картофеля, растворимого кофе и пирога с клубникой и ревенем.