Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Ллойд смог ответить лишь после того, как облизал губы.

– О Боже, да, я испугался. Если все так, как вы говорите, то я уже, считай, покойник.

– Я не хочу, чтобы ты превратился в покойника, – сказал Девинз. – Но мне нужно было напугать тебя. Если ты явишься на суд со своей самодовольной и нахальной ухмылкой, тебя обязательно посадят на стул и дернут рубильник. После Маркема ты станешь сорок первым. Но если ты будешь слушать меня, может, мы и прорвемся. Я не говорю, что это точно получится, но шанс есть.

– Так за дело.

– Нам нужно делать ставку на суд присяжных, – продолжал Девинз. – Это двенадцать самых заурядных типов с улицы. Мне понравилось бы, если бы среди присяжных оказались сорокадвухлетние дамы, которые до сих пор наизусть помнят «Винни Пуха» и устраивают похороны своим комнатным птичкам на заднем дворе. Каждый раз после утверждения состава суда присяжных основательно знакомят с решением по делу Маркема и его последствиями. Они не выносят смертный приговор, который будет приведен в исполнение, возможно, только через шесть месяцев или даже шесть лет, когда они уже давно забудут о нем. Парень, которому они вручают пропуск в мир иной, оказывается там в очень скором времени.

– От ваших слов можно умом тронуться.

Не обращая на Ллойда внимания, Девинз продолжал:

– Были случаи, когда само знание о таких жестких правилах заставляло присяжных выносить вердикт о невиновности. Это обратная реакция на решение по делу Маркема. Иногда присяжные отпускали явных убийц только потому, что не хотели пачкать свои руки такой свежей кровью. – Он вынул лист бумаги. – Хотя сорок человек и были казнены в соответствии с вердиктом по делу Маркема, требование смертной казни по подобным преступлениям выдвигалось семьдесят раз. Из тридцати избежавших смертной казни двадцать шесть были признаны невиновными судом присяжных. Лишь в четырех случаях требование смертной казни было отклонено выездной сессией суда по особо тяжким преступлениям: один раз в Южной Каролине, дважды во Флориде и один раз в Алабаме.

– И никогда в Аризоне?

– Никогда. Я ведь говорил тебе. Кодекс Запада. Этим пяти стариканам захочется поджарить твою задницу. И если нам не удастся добиться милости от суда присяжных, тебе конец. Готов поставить девяносто против одного.

– А сколько человек были признаны в Аризоне невиновными судом присяжных постоянного состава?

– Двое из четырнадцати.

– Довольно-таки паршивенькое соотношение.

Девинз улыбнулся своей хищной улыбкой.

– Хочу уточнить, – сказал он, – что защитником одного из этих двух был ваш покорный слуга. Он был жутко виновен, так же как и ты, Ллойд. Судья Печерт орал на присяжных, тех несчастных десять женщин и двух мужиков, минут двадцать. Я думал, его хватит удар.

– Если меня признают невиновным, то меня ведь не имеют права судить снова?

– Именно так.

– То есть все решится за один раз: либо пан, либо пропал.

– Точно.

– Ну и ну, – сказал Ллойд, вытирая лоб.

– Раз уж ты вник в ситуацию, – сказал Девинз, – и понял, с чем нам предстоит столкнуться, пора приниматься за дело.

– Я понимаю. Но мне все это не нравится.

– Нужно быть полным идиотом, чтобы это могло нравиться. – Девинз скрестил руки и наклонился к нему. – Так. Ты говорил мне, а также полиции, что ты… э-э… – Он извлек пачку скрепленных бумаг из огромной кипы, находящейся в его портфеле, и бегло перелистал их. – Ага. Вот оно. «Я никогда никого не убивал. Всех убил Шпок. Это была его идея, не моя. Шпок был полоумный. И я думаю, это всем на пользу, что он умер».

– Да, правильно, и что? – спросил Ллойд настороженно.

– А то, – ответил Девинз лукаво, – что ты на самом деле боялся Шпока. Ведь ты его боялся?

– Ну не то чтобы…

– Ты по-настоящему опасался за свою жизнь.

– Я не думаю, что…

– До смерти боялся. Поверь в это, Сильвестр. Ты просто в штаны наложил от страха.

Ллойд хмуро посмотрел на адвоката. Это был хмурый взгляд парня, который очень хочет быть хорошим студентом, но никак не может усвоить урок.

– Не позволяй мне руководить тобой, Ллойд, – сказал Девинз. – Я не хочу этого. Ты, наверное, считаешь, будто я думаю, что Шпок почти все время был в наркотическом дурмане…

– Но это правда! И не только он, мы оба!

– Нет. Ты не был, а он был. И он совсем свихнулся, когда заправился…

– Тут вы попали в точку. – Из закоулков памяти Ллойда вынырнул призрак Шпока, с радостным воплем «Нннооо!» стрелявшего в женщину в магазине Баррека.

– И он несколько раз наставлял на тебя свою пушку…

– Нет, он никогда…

– Да, наставлял. Ты, видно, сейчас забыл об этом. Точно, он же однажды пригрозил убить тебя, если ты не будешь с ним заодно.

– Э-э, но у меня было оружие…

– Уверен, – сказал Девинз, испытующе глядя на Ллойда, – если ты хорошенько пороешься в своей памяти, то припомнишь, как Шпок говорил тебе, что автомат заряжен холостыми. Теперь вспомнил?

– Да, с вашей помощью…

– И ты был просто поражен, когда обнаружил, что он стреляет настоящими патронами?

– Верно, – подтвердил Ллойд и энергично кивнул. – У меня чуть удар не случился.

– И ты уже готов был пристрелить Шпока, когда это сделали за тебя, освободив тем самым от такой неприятной работы.

В глазах Ллойда, смотревших на адвоката, засветилась надежда.

– Мистер Девинз, – проговорил Ллойд очень искренне. – Именно так это дерьмо и сдохло.

Позже тем же утром, наблюдая за игрой в бейсбол на тюремной спортивной площадке, он переваривал все то, что говорил ему Девинз. В это время к нему подошел здоровенного вида заключенный по фамилии Мадерз и схватил его за воротник. Обритая наголо голова Мадерза поблескивала на горячем летнем солнце.

– Погоди, – проговорил Ллойд. – Мой адвокат посчитал все мои зубы. Их ровно семнадцать. Так что если ты…

– Да, Шокли меня предупредил, – оборвал его Мадерз. – Поэтому он сказал, чтобы я…

И тут Мадерз двинул ему коленом прямо промеж ног. Его пронзила такая дикая, ослепляющая боль, что он не смог даже закричать. Скорчившись, он рухнул на землю, схватившись за свой член, который, казалось, превратился в месиво. Весь мир погрузился в густой красный туман агонии.

Трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем он смог поднять голову. Мадерз по-прежнему смотрел на него, и его лысая голова все так же сверкала. Охранники демонстративно отвернулись в другую сторону. Ллойд застонал и сжался от боли, из глаз его хлынули слезы, а в животе будто бы ворочался раскаленный свинцовый шар.

– Лично я против тебя ничего не имею, – искренне проговорил Мадерз. – Это всего лишь бизнес, ты же понимаешь. Я желаю тебе выпутаться из этой истории. Вердикт Маркема – такая мерзость.

Он зашагал прочь, и Ллойд увидел на противоположной стороне тюремного двора того самого охранника, который утром дежурил у двери адвоката. Он стоял на платформе грузовика, зацепившись большими пальцами за портупею, и ухмылялся. Заметив, что Ллойд смотрит на него, он в оскорбительном жесте поднял вверх средние пальцы обеих рук. Когда Мадерз подошел к нему, охранник бросил ему пачку сигарет. Мадерз положил ее в нагрудный карман, отсалютовал и побрел восвояси. Ллойд продолжал лежать на земле, подтянув колени к груди, сжимая руками сведенный судорогой живот, а в голове у него вертелись слова Девинза: «Это старый немилосердный мир, Ллойд, это старый немилосердный мир».

Совершенно верно.

Глава 25

Ник Андрос отодвинул занавеску и выглянул в окно. Отсюда, со второго этажа дома шерифа Джона Бейкера, если посмотреть налево, можно было увидеть практически весь Шойо, а если взглянуть направо – шоссе 63, ведущее из города. Главная улица была совершенно безлюдна. Экраны на окнах всех деловых учреждений были опущены. Посреди дороги сидела, склонив голову вниз, больного вида собака. Бока ее раздувались, как мехи, белая пена капала из пасти на раскаленный асфальт. Через полквартала от этого места в сточной канаве валялась другая собака, уже сдохшая.

Женщина за спиной Ника хрипло застонала, но он ничего не услышал. Он задернул занавеску, потер руками глаза и подошел к проснувшейся женщине. Джейн Бейкер лежала закутанная в одеяла, потому что пару часов назад ее начало знобить. Сейчас по ее лицу струился пот, и она сбросила одеяла. Ник смутился, увидев, что ее ночная рубашка в некоторых местах сильно намокла от пота и стала прозрачной. Но она не замечала Ника, и тогда он подумал, что ее полуобнаженный вид уже не важен. Она умирала.

– Джонни, принеси таз! Кажется, меня сейчас вырвет! – закричала она.

Ник вытащил из-под кровати таз и поставил рядом с ней. Но она заметалась, и таз упал на пол с глухим стуком, которого Ник, разумеется, не услышал. Он поднял таз и, держа его в руках, глядел на Джейн.

– Джонни! – закричала она. – Я не могу найти мою шкатулку для шитья! Ее нет в шкафу!

Он налил стакан воды из кувшина на ночном столике и поднес к ее губам, но она снова заметалась и чуть не выбила стакан у него из рук. Ник поставил его так, чтобы до него было легко дотянуться, когда она успокоится.

Никогда он так горько не сожалел о своей немоте, как в эти последние два дня. Методистский священник Брейсман был у нее 23-го числа, когда пришел Ник. Он читал ей Библию в гостиной, но заметно нервничал и, похоже, хотел поскорее уйти отсюда. Ник догадывался почему. От жара ее лицо светилось розовым, прямо-таки девичьим румянцем, что никак не соответствовало постигшему ее горю. Возможно, священник боялся, что она заразит его. Впрочем, скорее всего ему не терпелось собрать свою семью и двинуться полями прочь из города. В таких маленьких городках новости распространяются быстро, и уже многие решили покинуть Шойо.

С того времени как сорок восемь часов назад Брейсман вышел из гостиной Бейкеров, события стали разворачиваться как в кошмарном сне. Миссис Бейкер становилось все хуже, настолько хуже, что Ник опасался, как бы она не умерла еще до захода солнца.

Ситуация осложнялась еще и тем, что он не мог находиться возле нее постоянно. Он принес ленч трем вверенным ему заключенным, но Винс Хоуган есть был не в состоянии. Он бредил. Майк Чилдресс и Билли Уорнер просились на волю, но Ник не мог заставить себя выпустить их. Не потому что боялся – вряд ли они стали бы терять время на то, чтобы сводить с ним счеты. Как и другим, им захотелось бы поскорее убраться из Шойо. Но он не мог нарушить свои обязательства. Он дал обещание человеку, который уже умер. Разумеется, рано или поздно патрульная служба займется этим и заберет их отсюда.

В нижнем ящике стола Бейкера он нашел лежавший в кобуре 45-й калибр и после минутного колебания надел на себя портупею. Деревянная рукоять револьвера смотрелась нелепо на его тощем бедре, но тяжесть оружия успокаивала.

В полдень 23-го числа он отпер камеру Винса Хоугана, чтобы положить ему на лоб, грудь и шею пакеты со льдом. Винс открыл глаза и посмотрел на Ника с такой молчаливой и отчаянной мольбой, что Ник вновь пожалел о своей немоте, как он пожалел об этом два дня спустя у постели миссис Бейкер. Ему хотелось сказать какие-нибудь слова, которые могли бы принести хотя бы минутное облегчение бедному парню. Сейчас было бы достаточно самых простых слов вроде «С тобой все будет в порядке» или «Похоже, жар спадает».

Пока он возился с Винсом, Билли и Майк кричали ему. Когда Ник склонялся над больным, это не имело для него никакого значения. Но стоило ему поднять голову, как он видел их перепуганные лица и губы, выкрикивающие фразы, суть которых сводилась к одному: «Пожалуйста, выпусти нас». Ник старался держаться от них подальше. Несмотря на свою молодость, он по собственному жизненному опыту знал, что паника делает людей опасными.

В тот день он без конца сновал туда и обратно по почти безлюдным улицам, каждый раз опасаясь найти мертвого Винса Хоугана на одном конце своего маршрута или мертвую Джейн Бейкер – на другом. Он высматривал машину доктора Соумза, но так и не увидел ее. В тот день несколько магазинов и бензозаправочная станция еще работали, но он все больше убеждался в том, что город постепенно пустел. Люди уходили лесными тропами и просеками, может быть, даже переправлялись по реке Шойо, которая протекала через Смаковер и в конце концов доходила до города Маунт-Холли. Ник подумал, что с наступлением темноты город покинет еще больше людей.

Солнце уже село, когда он добрался до дома Бейкеров и увидел, что Джейн, закутанная в банный халат, пошатываясь, передвигалась по кухне. Она хотела заварить чай. Джейн благодарно взглянула на вошедшего Ника, и он заметил, что жар у нее спал.

– Я хочу поблагодарить тебя за твою заботу обо мне, – сказала она спокойно. – Я чувствую себя гораздо лучше. Будешь пить чай? – спросила она и тут же расплакалась.

Он подошел к ней, опасаясь, как бы она не потеряла сознание и не упала прямо на раскаленную плиту.

Она оперлась на его руку, чтобы не потерять равновесие, и склонила голову ему на грудь. Ее темные волосы рассыпались по голубому халату.

– Джонни, – проговорила она в сгущающихся сумерках. – Мой бедный Джонни.

«Если бы я мог говорить», – горько подумал Ник. Но он мог только поддержать ее и помочь дойти через всю кухню до стула, стоявшего возле стола.

– Чай…

Ник указал на себя и заставил ее сесть.

– Ладно, – сказала она. – Я действительно чувствую себя лучше. Значительно лучше. Это просто… просто… – Она закрыла лицо руками.

Ник налил им обоим горячего чая и поставил чашки на стол. Какое-то время они пили чай молча. Она держала чашку обеими руками, как ребенок. Наконец она поставила ее на стол и сказала:

– И сколько еще народу в городе подхватили это, Ник?

Не знаю, – написал Ник. – Но все очень плохо.

– Ты видел доктора?

Только утром.

– Эм доведет себя, если не будет осторожен, – сказала Джейн. – Он ведь будет осторожен, правда, Ник? Он не свалится?

Ник кивнул и попытался улыбнуться.

– А что с узниками Джона? Патруль забрал их?

Нет. Хоуган очень болен. Я делаю, что могу. Остальные хотят, чтобы я отпустил их, пока Хоуган их не заразил, – написал Ник.

– Не отпускай их! – проговорила она с жаром. – Надеюсь, у тебя и в мыслях этого нет.

Нет, – написал Ник, а через минуту добавил: – Вы должны вернуться в постель. Вам нужен отдых.

Она улыбнулась ему, а когда повернула голову, Ник увидел у нее под нижней челюстью темные пятна и с тревогой подумал, можно ли считать, что опасность уже миновала.

– Да, пожалуй. Я собираюсь проспать двенадцать часов кряду. Хотя есть что-то ненормальное в том, что я сплю, когда Джон мертв… Знаешь, я никак не могу в это поверить. Я все время натыкаюсь на эту мысль, как на вещь, которую забыла убрать. – Он сжал ее руку. Она измученно улыбнулась. – Может, со временем появится что-то другое, ради чего стоило бы жить… Ник, ты отнес арестованным ужин?

Ник покачал головой.

– Ты должен это сделать. Почему бы тебе не взять машину Джона?

Я не умею водить, но все равно спасибо. Я дойду до закусочной пешком. Это недалеко. Я навещу вас утром, если позволите, – написал Ник.

– Да, – сказала она. – Отлично.

Он поднялся и строго показал на чашку.

– До последней капли, – пообещала она.

Он уже направлялся к выходу, когда почувствовал, как она нерешительно дотронулась до его руки.

– Джон… – начала было она, но остановилась, а потом усилием воли заставила себя продолжить: – Надеюсь, они… до погребения поместили его тело в морг Кертиса. Оттуда всегда хоронили всех его и моих родственников. Как ты думаешь, они все сделали как надо?

Ник кивнул. По ее щекам побежали слезы, и она вновь начала всхлипывать.

Выйдя от нее, он сразу же отправился в закусочную на стоянке грузовиков. На окне криво висела табличка ЗАКРЫТО. Он обогнул здание и подошел к жилому автофургону на заднем дворе, но в нем не горел свет и он был заперт. На стук Ника никто не ответил. Учитывая обстоятельства, он решил, что вправе совершить взлом и проникнуть внутрь – в кассе шерифа хватит денег, чтобы возместить ущерб.

Он разбил стекло возле замка и вошел в закусочную. Место выглядело мрачно даже с зажженным светом: темный, безжизненный музыкальный автомат, ни души перед бильярдным столом и игровыми автоматами, никого за столиками и у стойки. Гриль был накрыт чехлом.

Ник прошел на кухню, поджарил на газовой плите несколько гамбургеров и сложил их в пакет. К ним он добавил бутылку молока и половину яблочного пирога, который, накрытый пластиковой крышкой, лежал на стойке. Потом он отправился в тюрьму, оставив на стойке записку, объясняющую, кто сюда проник и почему.

Винс Хоуган был мертв. Он лежал на полу своей камеры посреди разбросанного тающего льда и мокрых полотенец. У него была расцарапана шея, словно перед смертью он сопротивлялся какому-то незримому душителю. Кончики его пальцев были в крови. Над ним с жужжанием кружились мухи. Его шея почернела и раздулась до размеров автомобильной камеры, которую какой-то безголовый ребенок накачал до такой степени, что еще немного, и она бы лопнула.

– Ну теперь-то ты нас выпустишь? – спросил Майк Чилдресс. – Он помер. Теперь ты доволен, немой ублюдок? Что, отомстил? Теперь и он подцепил это. – Он указал на Билли Уорнера.

Билли выглядел перепуганным. Его шея и щеки покрылись красными лихорадочными пятнами, рукав рубашки, которым он беспрестанно утирал нос, задубел от соплей.

– Это ложь! – истерично заголосил он. – Ложь, ложь, поганая ложь! Это л… – Он неожиданно начал чихать, согнувшись пополам и исходя слюной и слизью.

– Вот видишь? – спросил Майк. – А? Доволен, малохольный немой ублюдок? Выпусти меня отсюда! Оставь его здесь, если хочешь, а меня выпусти. Это же убийство чистой воды! Хладнокровное убийство!

Ник покачал головой, и Майк забился в истерике. Он со всей силы бросался на прутья решетки, разбивая в кровь лицо и костяшки пальцев. Он дико выкатывал глаза каждый раз, когда ударялся лбом о решетку.

Ник подождал, пока тот не выдохнется, а потом с помощью швабры протолкнул подносы с едой в щель над полом камер. Билли Уорнер с минуту тупо смотрел на него, затем начал есть.

Майк швырнул свой стакан молока в решетку. Стакан разбился, и молоко брызнуло во все стороны. Он запустил оба гамбургера в испещренную надписями заднюю стену камеры. Один из них припечатался к стене посреди разлетевшихся фейерверком горчицы, кетчупа и соуса. Получилась гротескно живописная картина, что-то вроде творений Джексона Поллока. Он стал топтать свой яблочный пирог, танцуя на нем буги-вуги и расшвыривая во все стороны куски от него. Белая пластиковая тарелочка треснула.

– Я объявляю голодовку! – завопил он. – Херову голодовку! Не буду ничего жрать! Скорее ты съешь мою задницу, прежде чем я съем что-нибудь из того, что ты мне притащишь, долбаный глухонемой недоделок! Ты будешь…

Ник отвернулся, и сразу наступила тишина. Напуганный, он вернулся в контору, не представляя, что предпринять дальше. Если бы он умел водить машину, он бы сам отвез их в Камден. Но он не умел. И нужно было подумать, что делать с Винсом. Он не мог так просто оставить его лежать на полу, облепленного мухами.

В кабинете шерифа было еще две двери. За одной был шкаф для одежды. Другая скрывала ведущую вниз лестницу. Ник спустился по ней и оказался в помещении, которое могло использоваться и как подвал, и как склад. Там было прохладно. По крайней мере на первое время сгодится.

Он вернулся наверх. Майк, сидя на полу, угрюмо подбирал раздавленные куски яблочного пирога, сдувал с них пыль и отправлял в рот. Он даже не взглянул на Ника.

Ник обхватил тело Винса и попытался поднять его. От исходившего от него тошнотворного запаха у Ника скрутило желудок. Винс был чересчур тяжелым для Ника. С минуту он беспомощно смотрел на труп и вдруг заметил, что двое остальных, подойдя к своим решетчатым дверям, с каким-то боязливым любопытством наблюдали за происходящим. Ник догадывался, о чем они думали. Винс как-никак был одним из них, может, и жалкий трепач, но все же их кореш. Он сдох будто угодившая в ловушку крыса от какой-то непостижимой, жуткой, быстро прогрессирующей болезни. Ник не в первый раз задавался вопросом, когда же он сам начнет чихать и у него появится жар и раздует шею.

Он ухватился за мясистые руки Винса и волоком потащил его из камеры. Тяжелая голова Винса запрокинулась, и, казалось, в его глазах, смотревших на Ника, застыла немая мольба быть поосторожнее и не трясти его слишком сильно.

Потребовалось десять минут, чтобы стащить увесистое тело Винса вниз по крутой лестнице. Тяжело дыша, Ник уложил его на бетонный пол под флюоресцентными лампами и быстро накрыл взятым из камеры потрепанным армейским одеялом.

Потом он попытался уснуть, но сон пришел к нему лишь под утро, когда 23-е число уже сменилось 24-м. Это было вчера. Он всегда видел очень яркие, живописные сны, которые порой пугали его. Ему редко снились откровенные кошмары, но последнее время все чаще и чаще его стали посещать какие-то зловещие сны, рождавшие ощущение, что люди в них на самом деле являются не совсем такими, как кажутся, и что нормальный мир превратился в место, где за наглухо занавешенными окнами приносят в жертву младенцев, а в запертых подвалах безостановочно ревут громадные черные машины.

И конечно, он очень боялся за себя, боялся, что однажды; проснется таким же больным, как и другие.

Ему удалось немного поспать. И он увидел сон, который ему недавно уже снился: кукурузное поле, аромат молодых побегов и такое чувство, будто рядом что-то – или кто-то – очень доброе и спасительное. Чувство дома. И вдруг оно сменилось ледяным ужасом, когда он понял, что кто-то, прячась в кукурузе, наблюдает за ним. Он подумал: «Ба, да это ласка крадется в курятник!» И с первыми лучами солнца проснулся весь в поту.

Он включил кофеварку и пошел проверить двух своих заключенных.

Майк Чилдресс был в слезах. За его спиной по-прежнему висел прилипший к стене гамбургер.

– Теперь ты доволен? Я тоже это подцепил. Тебе ведь этого хотелось? Такова твоя месть? Ты только послушай, я дышу как чертов товарняк на подъеме!

Но Ника прежде всего интересовал Билли Уорнер, который лежал без сознания на своей койке. Его шея раздулась и почернела, а грудь конвульсивно вздымалась.

Ник поспешно вернулся в контору, взглянул на телефон и в приступе вины и ярости сбросил этот бесполезный предмет со стола на пол. Он выключил кофеварку, выскочил на улицу и побежал к дому Бейкеров. Казалось, он целый час звонил в дверь, прежде чем ему открыла закутанная в халат Джейн. От жара у нее на лице снова проступила испарина. Она не бредила, но говорила медленно и нечетко. У нее обметало губы.

– Ник. Входи. Что случилось?

Вчера вечером умер В. Хоуган. Похоже, Уорнер тоже умирает. Он в ужасном состоянии. Доктор Соумз не приходил?

Она покачала головой, поежилась от легкого сквозняка, чихнула и пошатнулась. Ник обнял ее за плечи и повел к стулу. Он написал:

Вы можете позвонить ему от моего имени?

– Конечно. Принеси мне телефон, Ник. Кажется… ночью мне опять стало хуже.

Он принес телефон, и она набрала номер приемной доктора Соумза. После того как она прождала у трубки с полминуты, он понял, что ответа не будет.

Она позвонила Соумзу домой, потом – домой его медсестре. Никто так и не ответил.

– Попробую дозвониться до патрульной службы штата, – сказала она, но положила трубку после первой же цифры. – Видимо, междугородная связь все еще не работает. После цифры 1 сразу пошли гудки. – Она слабо улыбнулась и, не в силах сдержать слез, заплакала. – Бедный Ник, – сказала она. – Бедная я. Бедные все. Пожалуйста, помоги мне подняться наверх. Я чувствую сильную слабость, мне трудно дышать. Думаю, мы с Джоном скоро снова будем вместе. – Если бы Ник мог хоть что-нибудь сказать ей! – Мне лучше сейчас прилечь. Помоги мне, Ник.

Он помог ей подняться в спальню, потом написал: Я вернусь.

– Спасибо, Ник. Ты хороший мальчик… – Она уже погружалась в сон.

Ник вышел из дому и остановился, раздумывая, что же делать дальше. Если бы он умел водить машину, то смог бы кое-что предпринять. Но…

На газоне перед домом на противоположной стороне улицы он увидел детский велосипед. Он подошел к нему, потом, взглянув на занавешенные окна дома, похожего на дома из его странных снов, направился к двери и постучал. Никто не открыл, хотя он стучал несколько раз.

Он вернулся к велосипеду. Тот был небольшим, но если смириться с тем, что коленки будут биться о руль, то Ник вполне мог бы на нем передвигаться. Конечно, он будет являть собой нелепое зрелище, но, похоже, в Шойо уже некому поглазеть на него… а если кто и остался, то им скорее всего не до веселья.

Он сел на велосипед и неуклюже поехал вверх по Главной улице, миновал тюрьму, а потом вырулил на шоссе 63, двигаясь туда, где Джо Ракман видел солдат, переодетых в спецодежду дорожных рабочих. Если они все еще там и на самом деле являются солдатами, то Ник поручит им заботиться о Билли Уорнере, если, конечно, он еще жив, и Майке Чилдрессе. Раз уж эти люди ввели в Шойо карантин, то заниматься больными – их прямая обязанность.

У него ушло около часа, чтобы добраться до места дорожных работ. Велик как сумасшедший вилял то вправо, то влево от осевой линии. Колени Ника с монотонной периодичностью ударялись о руль. Но когда он наконец добрался туда, он не увидел ни солдат, ни рабочих, вообще никого. На земле валялось несколько дымокуров, один из которых еще кадил, да стояла пара оранжевых козел для распилки. Дорога была разворочена, но, по оценке Ника, по ней вполне можно было проехать, если не жалеть рессор.

Вдруг краешком глаза он уловил шевеление какого-то черного пятна. И в то же мгновение пронесся легкий ветерок, больше похожий на слабое теплое дуновение, но этого, было достаточно, чтобы он уловил густой, тошнотворный запах разложения. Черным шевелящимся пятном оказался, рой мух. Оставив велосипед, он подошел к траншее на другой стороне дороги. Там около новой, блестящей рифленой водопроводной трубы лежали тела четырех человек. Их шеи и распухшие лица были черными. Ник не понял, солдаты это или кто иной, но приближаться не стал. Он сказал себе что нужно вернуться к велосипеду и пугаться тут нечего. – Все эти люди мертвы, а мертвецы вреда причинить не могут… Но уже отойдя от траншеи на двадцать футов, он обратился в бегство и на обратном пути в Шойо никак не мог справиться с охватившей его паникой. На въезде в город он наткнулся на камень и разбил велосипед, а сам перелетел через руль, ушиб голову и ободрал руки. Дрожа как в лихорадке он лишь с минуту помедлил посреди дороги.

Все следующие полтора часа тем вчерашним утром Ник стучался и звонил в двери домов. Должен же хоть кто-нибудь остаться здоровым, убеждал он себя. Сам-то он чувствует себя хорошо, ведь не может он быть единственным таким. Наверняка найдется мужчина, женщина или, в конце концов, подросток с водительскими правами, кто скажет ему: «Эй, привет. Давай возьмем автофургон и отвезем их в Камден». Или что-нибудь в том же роде.

Но на его стуки и звонки откликнулись лишь около десяти раз. Дверь открывалась на длину цепочки, и в щели появлялось больное, но полное надежды лицо. При виде Ника надежда умирала, человек отрицательно качал головой и закрывал дверь. Умей Ник говорить, он постарался бы убедить собеседника сесть за руль, раз уж человек в состоянии ходить. Ведь если бы кто-нибудь согласился отвезти заключенных в Камден, то мог бы потом и сам обратиться за помощью в больницу. Имел бы шанс вылечиться. Но Ник был немым.

Некоторые спрашивали не видел ли он доктора Соумза. Один человек в приступе бредовой ярости широко распахнул дверь своего маленького домика, шатаясь, в одних подштанниках вышел на крыльца и попытался схватить Ника. Он сказал, что сделает с ним то, что давно должен был сделать еще в Хьюстоне. Он принял Ника за какого-то Дженнера. Спотыкаясь, он гонялся за Ником, как зомби из второсортного фильма ужасов. У него страшно разнесло зад, словно ему в подштанники затолкали медовую дыню. Наконец он рухнул на крыльцо, и Ник с колотящимся сердцем наблюдал за ним снизу, с газона. Человек слабо потряс кулаком, а потом уполз внутрь, даже не закрыв за собой дверь.

Но большинство домов были молчаливыми и таинственными. Ник уже выдохся. От блуждания по городу у него осталось какое-то зловещее предчувствие, как после кошмарного сна. Его преследовала мысль, что он стучится в двери склепов, стучится, чтобы разбудить мертвецов, которые рано или поздно начнут откликаться. Он говорил себе, что большинство домов пустуют просто потому, что их обитатели сбежали в Камден, Эльдорадо или Тексаркану. Но это не слишком помогало.

Он вернулся в дом Бейкеров. Джейн спала глубоким сном. Лоб ее был прохладным, но на этот раз он не очень надеялся на удачу.

Был полдень. Ник пошел на стоянку грузовиков. Из-за прошедшей почти без сна ночи он чувствовал себя совершенно разбитым. От долгой езды на велосипеде все его тело ныло. Бейкеровский револьвер бил его по бедру. В закусочной он разогрел две банки консервированного супа и перелил его в термосы. Молоко, стоявшее в холодильнике, вроде бы еще не скисло, и он захватил с собой одну бутылку.

Билли Уорнер был мертв. Увидев Ника, Майк начал истерически хохотать и показывать на Ника пальцем.

– Двое загнулись, а третий на подходе! Двое загнулись, а третий на подходе! Ты добился своего! Верно? Верно?

Ник осторожно с помощью швабры протолкнул ему в камеру термос с супом и стакан молока. Маленькими глотками Майк начал пить суп прямо из термоса. Ник взял свой термос и сел в коридоре. Он стащит Билли вниз, только сначала подкрепится. Он хотел есть. Он ел свой суп и задумчиво смотрел на Майка.

– Интересуешься, как я себя чувствую?

Ник кивнул.

– Так же, как и утром. Из меня вышел целый фунт соплей. – Он с надеждой поглядел на Ника. – Мама всегда говорила: раз отходит много слизи, значит, дело идет на поправку. Может, у меня легкий случай, а? Как ты считаешь, такое возможно?

Ник пожал плечами. Все возможно.

– Я крепкий парень, – сказал Майк. – Думаю, это пустяк. Я справлюсь. Послушай, выпусти меня. Пожалуйста. Я заклинаю тебя.

Ник задумался.

– Черт, у тебя же пушка. В любом случае мне от тебя ничего не нужно. Я лишь хочу поскорее убраться из этого города. Только сначала навещу свою жену…

Ник показал на левую руку Майка, на которой не было обручального кольца.

– Да, мы разведены. Но она тоже живет в этом городе, на Ридж-роуд. Я бы хотел посмотреть, как она. Что скажешь, парень? – Майк заплакал. – Дай мне шанс. Не держи меня в этой ловушке для крыс.

Ник медленно встал, пошел в контору и открыл ящик стола. Ключи лежали на месте. У парня была неопровержимая логика. Нет смысла надеяться, что кто-то придет и вытащит их из этой ужасной передряги. Ник взял ключи и пошел назад. Он нашел тот, с белым ярлычком, что показал ему Верзила Джон, и просунул его сквозь решетку Майку Чилдрессу.