Текст книги "Светящийся"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Джек бросился к лестнице, ведущей в холл. Позади слышалось хлопанье книги, а затем пронзительный крик жены, ужаленной осами. Он не стал задерживаться, сбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, пронесся через кабинет Ульмана, даже не заметив, как ударился бедром о край стола, и ворвался в кухню. Здесь, в сушильном шкафу, стояла вымытая после ужина посуда. Он схватил сверху большой плексигласовый тазик. Неосторожно задел тарелку, та упала на пол и разлетелась вдребезги. Не обращая внимания, он помчался назад через кабинет и вверх по лестнице.

Венди стояла у дверей спальни Денни. Лицо у нее было белым, как скатерть, но глаза сияли.

– Я их всех уничтожила, – сказала она глухо – но одна ужалила меня. Джек, ты же говорил, что они все подохли. Она заплакала.

Не отвечая, он проскользнул мимо нее в спальню и приблизился к гнезду возле кровати Денни. Там было тихо. Во всяком случае, снаружи. Он прихлопнул гнездо тазиком.

– Вот, – сказал он, – теперь все.

Они вернулись в большую спальню.

– Куда тебя ужалила оса? – спросил Джек.

– В… запястье.

– Покажи.

Она протянула руку. Там, где морщинка разделяла ладонь и руку, виднелась черная точка, кожа вокруг нее стала припухать.

– Как у тебя с аллергией на укусы? Хорошенько подумай если у тебя аллергия, то и у Денни может быть. Проклятые насекомые ужалили его пять или шесть раз.

– Нет, – сказала она, успокаиваясь, я просто ненавижу их, и все.

Денни сидел на кровати, держа на весу левую руку. Его глаза побелевшие от пережитого, с укором глянули на Джека.

– Папочка, ты сказал, что убил их всех. У меня болит рука, здорово болит.

– Ну-ка, давай глянем. Не бойся, я не буду дотрагиваться до нее. Просто покажи руку.

Денни протянул руку, и Венди застонала: «О, Денни… О, бедная рученька!»

Позже врач насчитал двенадцать отдельных укусов. А сейчас он видели только сыпь из маленьких дырочек, словно его рука была припорошена зернами красного перца. Это было, как у мульти пликационных героев, сумасшедшей Белочки и уточки Даффи, когда они хватили себе по руке молотком.

– Венди, принеси аэрозоль, он в ванной.

Венди отправилась в ванную, а Джек присел на кровать рядом с Денни и обнял его за плечи.

– Когда мы опрыскаем твою руку, я хочу сфотографировать ее. А потом ты будешь спать рядом с нами.

– Вот это дело, – сказал Денни. – А зачем тебе снимки?

– Может быть, нам удастся прищучить кое-кого.

Венди вернулась из ванной с баллончиком аэрозоля в форме огнетушителя.

– Тебе не будет больно, милый, – сказала она, снимая колпачок.

Денни протянул руку, она опрыскала ее с двух сторон. Он испустил глубокий судорожный вздох.

– Не больно? – спросила мать.

– Не, стало лучше.

– А теперь проглоти вот это, – она протянула ему пять таблеток аспирина в апельсиновой облатке. Денни сунул их в рот одну за другой.

– А не слишком ли много? – засомневался Джек.

– Столько, сколько укусов, – оборвала Венди сердито. – Джон Торранс, идите и уничьтожьте это гнездо. Немедленно.

– Подожди минутку.

Он подошел к комоду и вытащил из ящика фотоаппарат Полароид». Затем, покопавшись в глубине ящика, достал несколько магниевых вспышек.

– Что ты собираешься делать, Джек? – спросила она нервно.

– Папа собирается сфотографировать мою руку, а потом мы ущучим кое-кого, – ответил за него Денни.

– Правильно, сынок, – сказал Джек угрюмо. – Протяни руку. Думаю, что им это обойдется по пять тысяч долларов за укус.

– Что ты болтаешь? – почти выкрикнула Венди.

– А то, что я точно следовал указаниям на той проклятой упаковке с «бомбой для насекомых». И мы предъявим им счет. Эта штуковина оказалась бракованной. По всей видимости. Как иначе ты объяснишь то, что случилось?

– Ого! – присвистнула она.

Денни, заинтригованный тем что его покусанная рука стоит тысячи и тысячи долларов, забыл о страхе и стал с интересом оглядывать ее. Рука ныла, и немного побаливала голова.

Джек убрал камеру и разложил отпечатки на крышке комода для просушки. Венди спросила:

– А не отвезти ли его к доктору сейчас?

– Не нужно, если у него нет сильной боли. Вот если у человека аллергия к осиному яду, тот действует почти сразу же.

– Как это – действует?

– Наступает кома или конвульсии.

– О, святый Иисусе, – побледнев, она скрестила руки на груди.

– Как ты себя чувствуешь, док? Хочешь спать?

Денни поморгал глазами: теперь картины из кошмара отступили куда-то на задний план, но все еще пугали его.

– Если буду спать с вами.

– Конечно, – сказала Венди. Она снова заплакала, и Джек обнял ее за плечи.

– Венди, клянусь тебе, что я действовал точно по инструкции И не моя вина…

– Обещай, что ты избавишься от гнезда утром. Ну, пожалуйста.

– Конечно, обещаю.

Они улеглись в постель втроем, и Джек хотел было выключить торшер у кровати, как вдруг что-то вспомнил и откинул одеяло: «Нужно сфотографировать и гнездо тоже».

Он подошел к комоду, взял камеру и последний заряд магния и вышел, показав Денни кольцо из двух соединенных вместе пальцев – указательного и большого. Денни ответил ему таким же жестом здоровой руки.

Ну совсем ребенок – ничуть не взрослеет, думал Джек по дороге в спальню Денни. Когда он приблизился к двухэтажному сооружению койки и взглянул на стол, волосы зашевелились у него на голове: прозрачное дно тазика изнутри было сплошь покрыта осами, так что само гнездо едва виднелось из-за них. Они ползали и жужжали. Трудно было определить, сколько их – пятьдесят или, может быть, вся сотня.

Сердце Джека глухо колотилось в груди. Он сделал снимок и подождал, пока фотография проявится. Потом непроизвольно вытер губы тыльной стороной ладони. Его мозг сверлила только одна мысль, наполняя его

Ты опять вышел из себя, ты опять потерял над собой контроль

почти суеверным ужасом, он убил ос, а они вернулись.

Где-то в его черепной коробке бился крик, его крик, когда ой вопил прямо в испуганное лицо плачущего сына: «Перестань заикаться!»

Он опять вытер губы.

Джек покопался в ящиках рабочего стола Денни и вытащив картинку-загадку, наклеенную на картонную основу. Он поднес картонку к столу и осторожно передвинул на нее тазик вместе с гнездом. Осы сердито зажужжали в своей тюрьме. Затем, придерживая рукой тазик, чтобы тот не соскользнул, он вынес его в гостиную.

– Ложишься спать, Джек? – спросила Венди из спальни.

– Ложишься спать, папочка? – повторил за ней Денни.

– Нет, мне нужно ненадолго спуститься вниз, – ответил он, стараясь говорить непринужденно.

Как это случилось? Как – во имя Господа Бога?

Бомба вовсе не была испорченной. Когда он потянул за кольцо, о видел облачко распыляемой жидкости. И когда поднял с земли гнездо двумя часами позже, то вытряхнул из него кучу мертвых ос через входное отверстие гнезда.

Так как? Самопроизвольная регенерация?

Но это же безумие, чистое средневековье! Они не могут регенерировать!.. Даже если из осиных яиц способны развиться зрелые особи за двенадцать часов, сейчас не тот сезон, когда матка откладывает яйца. Это бывает в апреле или мае. Осень – время умирания ос.

А они, вопреки его рассуждениям, яростно жужжали и ползали под колпаком тазика. Он понес их в кухню, к задней двери, выходящей на площадку, куда летом доставляли молоко для обитателей отеля. Холодный ветер ударил в его почти обнаженное тело, ноги сразу же застыли на ледяном бетоне. Он поставил картонку с осами на площадку и, выпрямившись, взглянул на термометр – 25° по Фаренгейту. К утру холод убьет их. Он вошел внутрь и плотно прикрыл за собой дверь. Потом, подумав, запер ее на задвижку.

Он снова прошел в кухню, выключил в ней свет и постоял некоторое время в темноте, испытывая желание напиться. Отель вдруг показался ему полным тысяч тайных звуков: стонами, скрипами и вздохами ветра под карнизом крыши, где прячутся еще другие гнезда, как смертоносные фрукты.

Внезапно он понял, что ему больше не нравится «Оверлук», словно его сына покусали не осы, пережившие каким-то чудом газовую атаку, а сам отель.

Последняя мысль, пришедшая ему в голову до того, как подняться в спальню

Отныне, Джек, ты будешь держать себя в руках. Никогда, слышишь, никогда больше не теряй самообладания, что бы пи случилось,

была ясным и решительным императивом.

Проходя через холл, он вновь вытер губы тыльной стороной ладони.

15. У доктора

Лежа на кушетке в одних кальсонах, Денни Торранс казался совсем маленьким. Он поглядывал на доктора («Зови меня Биллом») Эдмондса, который придвигал к нему большой черный аппарат. Денни скосил глаза, чтобы лучше рассмотреть его.

– Не бойся, парень, – сказал Билл Эдмондс, – это электроэнцефалограф. Он не делает больно.

– Электро…

– Мы называем его ЭЭГ для краткости. Я прикреплю к твоей голове пучок проводов, и стрелка в окошечке будет регистрировать волны, исходящие из твоего мозга.

– Как в книжке «Человек с шестью миллионами»?

– Примерно. А ты хотел бы стать Стивом Остеном, когда вырастешь?

– Вовсе нет, – запротестовал Денни. А тем временем сестра прикрепляла электроды к выбритым местам на макушке Денни. – Мой папа говорил, что когда-нибудь у него будет короткое замыкание, и тогда мы все окажемся в чер… в очень трудном положении.

– Бывал я в таком положении, – заметил доктор дружелюбно, – и не один раз. Этот аппарат может поведать нам о многом, Денни.

– Например?

– Например, о том, страдаешь ли ты эпилепсией. Только нужно выяснить…

– Да, я знаю, что такое эпи… лепсия.

– Откуда?

– В нашем детском садике в Вермонте – а я, когда был маленьким, ходил в садик – был один мальчик, так с ним часто приключался родимчик, и тогда говорили это слово.

Эдмондс и сестра обменялись быстрыми смешливыми взглядами.

– Изложено не очень изящно, но правильно. Только, Денни, вместо «родимчик» надо говорить «припадок». А теперь лежи тихо, как мышка.

– О’кей.

– Денни, когда у тебя бывают эти самые… – ну, как ты их там ни назови, – ты, случайно, не видишь перед глазами яркие вспышки?

– Нет.

– И не слышишь никаких звуков: ни колокольчика, ни дверного звонка – ничего?

– Не-е-е.

– А как насчет странных запахов, например, апельсинов, или опилок, или чего-то гнилого?

– Нет, сэр.

– И тебе не хочется плакать перед тем, как потерять сознание, даже если у тебя нет повода для горя?

– Никогда!

– Вот и прекрасно!

– А я болен эпилепсией, доктор Билл?

– Не думаю, Денни. Еще немножко полежи, сейчас закончим.

Минут пять машина гудела и чертила линии, потом доктор Эдмондс выключил ее.

– Вставай, парень, – сказал он отрывисто. – Пусть сестра Салли снимет электроды, а потом выйди в соседнюю комнату, мне нужно поговорить с тобой.

– Ладно.

– А вы, Салли, перед тем как отпустить его, возьмите у него анализы.

Доктор Эдмондс вырвал из аппарата длинный сверток бумаги и вышел в соседнюю комнату, рассматривая его.

– Сейчас я немного уколю тебя в руку, – сказала сестра, когда Денни натянул штаны. – Нужно проверить, нет ли у тебя туберкулеза.

– Меня кололи в садике только в прошлом году.

– Ну, это было давно, ведь ты теперь большой мальчик.

– Ну ладно, – печально вздохнул Денни, протягивая руку для жертвоприношения.

Надев рубашку и башмаки, он прошел в кабинет доктора Эдмондса. Тот сидел на краю стола, болтая ногами.

– Здорово, Денни.

– Привет!

– Ну как рука? – Он кивнул на левую руку Денни, перевязанную бинтом.

– А, ерунда.

– Хорошо. Я просмотрел твою ЭЭГ. На первый взгляд, все в порядке. Только я пошлю его в Денвер своему другу, который специализируется на таких вещах. Мне нужно знать точно.

– Да, сэр.

– А теперь расскажи мне о Тони.

Денни переступил с ноги на ногу.

– Это мой друг-невидимка. Я его выдумал. Для компании, чтобы не скучать.

Эдмондс рассмеялся и положил руку на плечо Денни.

– Это так говорят твои родители. Все, что ты мне расскажешь, останется между нами, парень. Я твой доктор. Скажи мне правду, и я обещаю, что никому не расскажу об этом без твоего согласия.

Денни задумался. Он посмотрел на Эдмондса, а затем, сосредоточившись, постарался уловить мысли доктора или, по крайней мере, цвет его настроения. И внезапно в его голове сложился утешительный образ: картотечный шкаф со многими ящиками, на которых стояли надписи: А-Б-ТАЙНЫ, В-Г-Д-ТАЙНЫ и так далее. Денни почувствовал облегчение.

Он осторожно произнес:

– Я не знаю, кто такой Тони.

– Он твоего возраста?

– Нет, ему лет одиннадцать, а может и больше. Я его никогда не видел вблизи. Возможно, он даже имеет право водить машину.

– Значит, ты видишь его только издали, угу?

– Да, сэр.

– И он всегда появляется перед тем, как ты теряешь сознание?

– Ну, вообще-то я не теряю сознания. Я вроде как ухожу с ним. И он показывает мне вещи.

– Какие?

– Ну… – Денни помялся, но потом рассказал врачу о сундуке с рукописями папы и о том, как папа думал, что сундук был потерян по дороге между Вермонтом и Колорадо. А тот стоял прямо под лестницей.

– И отец нашел его точно там, где об этом сказал тебе Тони?

– Да, только Тони не сказал, а показал мне это место.

– Понимаю. А что Тони показал тебе вчера вечером?

– Не помню, – сразу же ответил Денни.

– Уверен?

– Да, сэр.

– Минуту назад я сказал, что ты запер дверь в ванную. Но это неверно. Дверь запер Тони, так ведь?

– Нет, сэр. Тони не мог запереть дверь. Ведь его нет на самом деле. Он только велел запереть дверь, и я запер ее.

– Правда?

– Конечно. Один раз показал мне аттракционы и зоопарк в Грейт-Баррингтоне. Тони сказал, что папочка собирается повести меня туда на мой день рождения. Так и было, но я уже видел все до поездки.

– Что еще он показывает тебе?

Денни нахмурился:

– Вывески. Все время показывает какие-то дурацкие вывески. Я не могу их прочитать.

– А как ты думаешь – зачем он это делает?

– Не знаю. – У Денни вдруг просветлело лицо. – Но папа и мама учат меня читать, я здорово стараюсь.

– Так теперь ты сможешь прочитать вывеску?

– Да, я хочу научиться читать. И вывески тоже.

– Тебе нравится Тони?

Денни взглянул на мозаичный пол и ничего не ответил.

– Так как, Денни?

– Трудно сказать, – заговорил наконец мальчик, – я привык к нему и надеюсь, что он будет приходить ко мне и показывать что-нибудь хорошее, особенно после того, как папа и мама перестали думать о РАЗВОДЕ. – Взгляд Эдмондса стал пристальнее, но Денни не заметил этого, он уставился в пол, сосредоточившись на своих мыслях. – Только в последнее время Тони показывает мне нехорошие вещи, страшные, какие я видел вчера в ванной. Эти вещи… они делают мне больно, как от укусов ос, они жалят меня от сюда. – Он приложил палец к виску, словно пародируя самоубийство.

– Какие вещи, Денни?

– Не помню! – выкрикнул он в приступе страха. – Я бы сказал вам, если бы мог. Наверно я не могу их припомнить, потому что они настолько плохие, что я не хочу их запоминать. Единственное, что я помню, когда просыпаюсь, это слово ЬТРЕМС.

– А что это такое?

– Не знаю, я видел это слово в зеркале.

– Денни!

– Да, сэр.

– Можешь ли ты вызвать Тони сейчас?

– Не знаю, он не всегда является на вызов. И я не уверен, что хочу видеть его снова.

– Попытайся, Денни, я буду рядом.

Денни глянул на доктора с сомнением, тот поощрительно кивнул. Денни испустил долгий, печальный вздох.

– Не знаю, подействует ли. Никогда еще не вызывал его на глазах у других. К тому же Тони не всегда появляется.

– Ну, не появится – не надо. Просто я хочу, чтобы ты попытался.

– О’кей.

Денни бросил взгляд на медленно покачивающиеся мокасины доктора и направил мысли на папу и маму. Они где-то рядом… прямо за этой стеной с картиной. В приемной, где они ожидают его. Сидят рядышком и не разговаривают. Листают журналы и беспокоятся за него.

Он сосредоточился еще сильнее, наморщил лоб, пытаясь разобраться в мыслях мамы. Это делать труднее, если ее нет рядом. Затем у него в мозгу прояснилось – мамочка думает о сестре. Своей сестре, которая умерла. Мамочка думает о том, что главной причиной, почему ее мать стала такой

сукой?

старой наседкой, послужила смерть ее сестры. Когда она была маленькой девочкой, ее

сбила машина о боже я бы на месте мамы никогда не перенесла какого пусть будет лучше рак менингит лейкемия мозговая опухоль как у сына джона гунтера у детей его возраста бывает лейкемия которую лечат радиотерапией и химией но и тогда им не позволяют умереть на улице как эйлин нет дурочка напрасно я себя стращаю у него все в порядке.

Денни – Денни и Эйлин.

Но Тони не было. Только его голос. Когда он стал удаляться, Денни последовал за ним во тьму, провалившись в какую-то волшебную дыру между качающимися мокасинами доктора. Он летел сквозь гулкие мерные удары, пролетев мимо ванны, проплывшей рядом в молчаливой тьме, через ее край перевалилось что-то ужасное, приведшее Денни в содрогание; летел мимо мелодичного перезвона церковных колоколов, мимо часов под стеклянным куполом…

Затем темноту пронзил луч света, сплошь в паутине. При его слабом свете он различил под ногами цементный пол, сырой и осклизлый. Откуда-то неподалеку слышался ровный механический гул, приглушенный и не страшный. Усыпляющий. Такие вещи не припомнишь, подумалось Денни в сонной одури.

Когда его глаза привыкли к сумеречному свету, он впереди увидел Тони, вернее, его силуэт. Тони смотрел на что-то, и Денни напряг зрение, чтобы разглядеть это.

Твой папа. Видишь своего папу?

Конечно, как же он мог не узнать своего папу, лаже в тусклом подвальном свете. Папа стоял на коленях на холодном полу, освещая фонариком старые картонные коробки и деревянные ящики. Они были заплесневелые и ветхие. Некоторые из них. были разбиты, и их содержимое вывалилось на пол: газеты, книги, обрывки документов, похожие на счета. Папа разглядывал их с огромным интересом. Потом он направил луч света в другую сторону – луч выхватил еще одну книгу, большую белую книгу в кожаном переплете, перевязанную золоченой бечевкой.

Это был альбом для газетных вырезок. Денни захотелось крикнуть, запретить отцу трогать эту книгу.

Теперь Денни узнал механический гул, заполнявший подвал, – это гудели котлы отеля «Оверлук», которые папа проверял раза три-четыре в день. Внезапно гул сменился шипением – зловещим ритмическим шипением, звучавшим, как… удары клюшкой. Запах плесени и сырости, гниющей бумаги сменился чем-то другим – острым можжевеловым запахом Дурной Жидкости. Он витал вокруг папы, как туман.

Тони куда-то пропал в темноте, и только его голос повторял

Эта обитель нелюдей превращает человека в монстра. Эта обитель нелюдей…

снова и снова одну и ту же непостижимую фразу:

превращает человека в монстра.

Он опять провалился во тьму и летел под тяжелый стук, на этот раз не шипение котлов, а яростный грохот ударов в стены с голубыми обоями – ударов клюшки, от которых клубами сыпалась штукатурная пыль. Денни беспомощно опустился на черно-синие джунгли ковра.

Выходи!..

Эта обитель нелюдей

И ПРИМИ СВОЕ ЛЕКАРСТВО!

превращает человека в монстра.

С глубоким вздохом, отдавшимся эхом в его голове, Денни вырвал себя из тьмы. На его плечах лежали руки, и сперва он отпрянул от них, думая, что страшилище отеля «Оверлук» из мира Тони последовало за ним в реальный мир. И вдруг услышал слова доктора Эдмондса:

– Успокойся, Денни, – у тебя все в порядке, все просто замечательно. Ты чувствуешь себя прекрасно.

Денни узнал доктора и обстановку в его кабинете. Он начал неудержимо дрожать. Эдмондс не отпускал его. Когда дрожь унялась, доктор спросил:

– Ты говорил что-то о монстрах, Денни. Что это было?

– Эта обитель нелюдей, – выдавил Денни судорожно сжатым горлом. – Тони сказал мне… эта обитель нелюдей… превращает… превращает… – он покачал головой. – Нет, не помню.

– Постарайся вспомнить.

– Не могу.

– Тони приходил?

– Да.

– Что он показал тебе?

– Темноту. Звуки ударов. Не помню.

– Где ты был?

– Оставьте меня в покое, я не помню. Отстаньте от меня, – заплакал Денни от страха и отчаяния. Теперь все исчезло, превратившись в липкую массу вроде кома мокрой бумаги, оставив в памяти одну пустоту.

Эдмондс подошел к холодильнику, налил воду в бумажный стаканчик и поднес его мальчику. Денни выпил.

– Ну как – полегчало?

– Да.

– Денни, мне не хочется приставать к тебе и раздражать своими вопросами, но пойми, для меня это очень важно. Что ты помнишь о том, что было до того, как пришел Тони?

– Мамочку, – сказал Денни медленно, – она беспокоилась обо мне.

– Матери всегда беспокоятся, парень.

– Нет… У нее была сестра, которая умерла, когда была еще маленькой. Эйлин. Мама вспоминала о том, как ее сбила машина, и поэтому стала бояться за меня. Больше я ничего не помню.

Эдмондс пронзительно глянул на него.

– И об этом она думала сейчас? Сидя в приемной?

– Да, сэр.

– Откуда ты это знаешь?

– Не могу сказать. Вероятно, из-за свечения, – ответил Денни тускло.

– Чего-чего?

Денни медленно покачал головой.

– Я ужасно устал. Можно мне пойти к маме и папе? Я не хочу больше отвечать на вопросы. У меня болит живот.

– Хочешь покакать?

– Нет, сэр, я хочу к папе и маме.

– О’кей, Денни, – Эдмондс встал. – Иди и немножко посиди с ними, потом пришли их сюда, чтобы я с ними поговорил. Ладно?

– Да, сэр.

– Там на столе есть книги. Ты ведь любишь книги, верно?

– Да, сэр, – сказал Денни послушно.

– Молодчага, Денни!

Мальчик ответил только слабой улыбкой.

* * *

– Я не нашел у него отклонений от нормы, – сказал доктор Торрансам. – В смысле – телесных. Он умственно развит, и у него сильное воображение. Такое бывает. Дети вживаются в свое воображение, как в туфли на размер больше. У Денни туфли еще слишком велики для него. Вы измеряли у него коэффициент умственного развития?

– Мы не верим в эти тесты, – сказал Джек, – они стягивают, как смирительной рубашкой, неизбежностью и родителей, и учителей.

Эдмондс кивнул:

– Может быть. Но если бы вы провели этот тест, вы бы нашли, что он намного превосходит уровень ребят его возраста. Его словарный запас и способность выражать мысли просто поразительны для мальчика, которому еще нет шести.

– Мы с ним разговариваем как со взрослым, – сказал Джек с горделивой ноткой в голосе.

– С ним иначе нельзя, он слишком много понимает. – Эдмондс помолчал, вертя в пальцах автоматическую ручку. – По моей просьбе он впал в транс, пока я был рядом. Все было в точности так, как вы описывали этот случай. Его мускулы расслабились, тельце обмякло, глаза выкатились из орбит. Типичная картина самогипноза. Я был поражен и до сих пор не могу прийти в себя.

Торрансы резко подались вперед.

– Что случилось? – спросила Венди напряженно, и Эдмондс рассказал о трансе, о словах, которые бормотал Денни, но из которых доктор сумел разобрать только: монстры, тьма, удары. Затем последовала реакция на транс – слезы, полуистерика и расстройство желудка.

– Опять Тони, – сказал Джек.

– Что все это значит? – спросила Венди. – Вы что-нибудь понимаете?

– Немного. Вам могут не понравиться мои выводы.

– Все равно, выкладывайте их.

– Судя по словам Денни, его «друг-невидимка» был настоящим другом, пока вы не переехали сюда из Новой Англии. Сначала их отношения были прекрасными, но с некоторых пор Тони стал представлять собой сигнал опасности, предвестника кошмаров, еще более страшных для вашего сына потому, что он не может точно вспомнить, о чем эти кошмары. Впрочем, это вполне обычно. Мы все лучше помним приятные сны, чем кошмары. Где-то в нас имеется буфер между сознательным и подсознательным, и один черт разберется, через какой фильтр пропускаются наши сны. Неприятные сны часто доходят до нашего сознания только символами. Это чистейший фрейдизм в примитивном изложении.

– Так вы считаете, что наш переезд сильно расстроил Денни?

– Возможно, если он происходил при травмирующих обстоятельствах, – сказал Эдмондс. – У вас они были?

Венди и Джек обменялись взглядами.

– Я был учителем в подготовительной школе при университете, но потерял работу.

– Понимаю, – продолжал Эдмондс, кладя ручку в подставку. – Боюсь, это еще не все. Простите, что затрагиваю больную тему, – ваш сын полагает, что вы оба помышляете о разводе. Он упомянул об этом вскользь, так как теперь считает, что угроза миновала.

У Джека отвисла челюсть, Венди отпрянула, словно получила пощечину, – кровь отхлынула от ее щек.

– Мы даже не обсуждали этот вопрос. Ни разу в его присутствии.

– Будет лучше, если вы все узнаете, доктор, – сказал Джек. – Вскоре после рождения Денни я стал алкоголиком. Еще во время учебы в колледже меня тянуло к выпивке. Эта тяга уменьшилась, когда мы встретились с Венди и поженились. Но потом она превратилась в настоящую болезнь в связи с тем, что литература, которую я считал своим настоящим делом, мне не давалась. Когда Денни было три с половиной года, он пролил пиво на стопку моих рукописей, над которыми я работал… Ну и… а, черт! – у него прервался голос, но глаза смотрели решительно. – Теперь, когда приходится говорить об этом вслух, сам себе поневоле кажешься скотиной. Короче, переворачивая его к себе на колени, чтобы отшлепать, я сломал ему руку. Спустя три месяца я бросил пить и с тех пор не притрагиваюсь к спиртному.

– Понимаю, – произнес Эдмондс без всякого выражения. – Я, конечно, заметил, что рука у него была сломана, но она отлично срослась. – Он немного отодвинулся от стола и положил ногу на ногу. – Ясно, что с тех пор его ни разу не наказывали. Не считая укусов ос, у него только пустяковые царапины и синяки, которые обычны для мальчиков его возраста.

– Конечно, мы ни разу не поднимали на него руку. Ведь Джек не хотел…

– Нет, Венди, иногда у меня возникает желание отшлепать его. Я легко теряю над собой контроль. – Он снова глянул на врача. – А знаете что, доктор? Слово «развод» было впервые упомянуто нами здесь, так же, как мой алкоголизм и избиение ребенка, – три запретные темы затронуты впервые за какие-то пять минут.

– Возможно, они-то и лежат в основе проблемы, – сказал Эдмондс. – Я не психиатр. Если вы хотите показать Денни психиатру, могу порекомендовать хорошего врача из Медицинского центра в Боулдере. Денни – умный, впечатлительный мальчик, но я не считаю, что его так сильно расстроили ваши брачные проблемы. Маленькие дети легко приспосабливаются – ведь они не ведают стыда или необходимости прятать свои чувства.

Джек внимательно разглядывал свои руки. Венди взяла его за руку и пожала ее.

– Но Денни почувствовал, что между вами что-то неладно. С его точки зрения, главным была не его сломанная рука, а ваши надломленные отношения. О разводе он упомянул, а о сломанной руке – ни полслова. Когда сестра спросила о гипсе, побывавшем на его руке, он отмахнулся. «Это было давным-давно», – вот что, помнится, он сказал.

– Ну и ребенок, – пробормотал Джек, стискивая челюсти так, что желваки резко обозначились на скулах. – Мы не достойны его.

– Тем не менее, он ваш ребенок, – сказал Эдмондс сухо. – Как бы там ни было, он по временам погружается в мир фантазии. В этом нет ничего необычного, так делают многие дети. И прекрасно. Если жизнь не обломает ему антенны, из него получится дельный человек.

Венди кивнула – конечно, дельный человек, но рассуждения доктора показались ей легковесной болтовней. Эдмондс не жил с ними рядом, а то знал бы, как быстро Денни находит потерянные пуговицы, подсказывает ей, куда запропастилась программа телевидения, которая лежит под кроватью; знал о том, как Денни однажды, собираясь в садик, сказал, что надо бы надеть галошки, хотя солнце утром светило вовсю… а вечером они возвращались домой под проливным дождем, прикрывшись зонтиком. Эдмондс Не может знать, как Денни предугадывает их желания – если ей взбредет в голову выпить в неурочное время чашку чая, часто бывает, что на кухне уже стоит чашка с пакетиком чая, накрытая колпаком. Или ей вдруг вспомнится, что пора отнести книги в библиотеку, она идет в прихожую, а там на столике лежит аккуратно сложенная стопка книг с ее абонементной карточкой наверху. Или Джеку придет фантазия надраить «жука» полировочной пастой, он идет к машине, а там уже на бровке тротуара стоит Денни, готовый понаблюдать за его работой. Но вслух она сказала:

– Тогда почему его теперь мучают кошмары? Зачем Тони велел ему запереть дверь в ванную?

– Я считаю, что Тони перестал быть полезным, – сказал Эдмондс. – Он родился – Тони, а не Денни – тогда, когда вы с мужем делали усилия сохранить свой брак. Муж сильно выпивал. Тут еще сломанная рука. Словом, зловещее равновесие: или – или.

Зловещее равновесие – эта фраза передавала точный смысл событий. Напряженное молчание за семейными трапезами, прерываемое банальными замечаниями типа «Передай масло, пожалуйста», «Денни, доедай свою морковку» или «Извини». Бессонные ночи, когда муж исчезал из дома, а она лежала на диване, уставясь сухими глазами в потолок. А по утрам, когда они ссорились, как кошка с собакой, Денни метался между ними, как дрожащий, испуганный мышонок. Все это было правдой

Бог ты мой, неужели никогда не перестанут ныть старые раны?

ужасной, отвратительной правдой!

Эдмондс продолжал развивать свою мысль:

– Но сейчас ситуация коренным образом изменилась. Мистер Торранс больше не выпивает. Вы живете в таком месте, где условия вынуждают вас сплотиться в более крепкую семью – более крепкую, чем у меня, потому что мои дети и жена видят меня дома не более нескольких часов в сутки. На мой взгляд, сейчас есть все условия для его выздоровления. И я полагаю, его способность отличать Тони от реальности свидетельствует о здравом уме. Он говорит, что вы перестали думать о разводе. Так ли это?

– Да, – ответила Венди. Джек крепко, до боли, сжал ее руку в своей.

Эдмондс кивнул:

– Вот почему ему больше не нужен Тони. Теперь он приносит не приятные сновидения, а кошмары, настолько страшные, что Денни запоминает их только отдельными кусками. Денни создал себе Тони в трудные, отчаянно трудные для него времена, и Тони не так легко отвяжется от него. Но он уже уходит. Ваш сын похож на наркомана, постепенно освобождающегося от дурной привычки.

Он поднялся на ноги. Торрансы встали тоже.

– Как я уже сказал, я не специалист в области психиатрии. Если кошмары не оставят его, настоятельно советую показать мальчика врачу, о котором я говорил вам.

– Хорошо.

– А теперь давайте пройдем к нему.

– Я хочу поблагодарить вас, – сказал Джек страдальчески. – Я уже давно не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, после беседы с вами.

– И я тоже, – сказала Венди.

В дверях доктор Эдмондс спросил:

– Миссис Торранс, у вас была сестра по имени Эйлин?

Венди с удивлением взглянула на него:

– Да, ее задавил автомобиль возле нашего дома в штате Нью-Гемпшир, когда ей было шесть лет, а мне десять. Она бросилась на проезжую часть за мячиком, и грузовой фургон сбил ее.

– Денни знает об этом?

– Не думаю. Я никогда не рассказывала ему об этом.

– А он сказал, что вы думали о ней здесь, в приемной.