Текст книги "Светящийся"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

3. В неведомой стране

В четверть пятого Денни устал и поднялся домой выпить молока с печеньем. Он проглотил их, выглядывая из окна, потом пошел поцеловать маму, отдыхавшую в спальне. Она предложила ему остаться и подождать отца дома, у окна, – так время пройдет быстрее, но он упрямо мотнул головой и отправился на старое место, у бровки тротуара. Сейчас было около пяти, и хотя у мальчика не было часов и он не мог определить время точно, он чувствовал движение времени по удлиняющимся теням и золотистому оттенку на вечернем небосклоне.

Вертя в руках планер, он напевал вполголоса: «Вернись ко мне, Лулу, мне все равно, вернись, Лулу, хозяина нет дома, Лулу. Лулу, вернись ко мне, Лулу».

Они распевали эту песенку хором всем детским садом, куда он ходил в Ставингтоне. Здесь он не ходит в сад, потому что у папы нет для этого средств. Он знал, что папа с мамой сильно переживают из-за него, так как без детского сада он обречен на одиночество (а еще больше они беспокоились из за того, что Денни обвинит их в этом, в чем боялись признаться друг другу). Но в действительности сам Денни не хотел ходить в детский сад. О, сад – для сосунков, а он хотя еще не совсем большой, но уже не младенец. Большие ребята ходят в большую школу и получают горячий завтрак. В будущем году он пойдет в первый класс. А этот год – какой-то промежуточный, когда он уже не ребенок, но еще не взрослый мальчик. Но ничего, как-нибудь перебьется.

Денни хорошо понимал своих родителей, разбирался во многих их мыслях и поступках и знал, что в большинстве случаев они не одобряют его проницательности, а еще чаще отказываются верить ему. Но придет день, когда они поверят. Он согласен ждать.

Но все-таки скверно, что они не могут верить ему побольше, особенно в такое трудное время, как нынешнее. Мама лежит в постели и чуть не плачет, так она беспокоится о папочке. Причины ее беспокойства были слишком сложны для понимания Денни: мутные опасения за безопасность семьи, чувство вины, гнев, чувство страха перед тем, что их ждет. Но преобладали в ее душе два страха: что у папочки случится авария в горах и что папочка совершит Дурной Поступок. Денни хорошо знал, что такое Дурной Поступок – Скотти Арсон, который был старше его на полгода, объяснил ему. Папа Скотти тоже совершил Дурной Поступок: однажды ударил маму прямо в глаз, из-за этого мама и папа получили РАЗВОД, и как раз в то время, когда Денни подружился с ним, Скотти жил с матерью и виделся с папой только по воскресеньям. С тех пор величайшим ужасом в жизни Денни стало слово РАЗВОД, врезавшееся в его память, словно вывеска с буквами, обвитыми шипящими змеями. Когда РАЗВОД – родители не живут вместе и спорят из-за тебя в суде. Интересно, на каком корте – теннисном или бадминтоновом – судья решает, с кем тебе жить? Денни видел судью только на спортивных площадках в Ставингтоне. А если живешь с одним из родителей, то практически не видишься с другим. Тот, с кем ты живешь, может пожениться на ком-то чужом для тебя, если ему приспичит.

Самое страшное, что слово РАЗВОД, либо понятие о нем, либо что-то другое, недоступное его пониманию, витало в умах его собственных родителей – иногда смутно и отдаленно, иногда более определенно и пугающе, как удар шаровой молнии. Так случилось, когда папа наказал его за то, что он перепутал все папины бумаги, и доктор вынужден был наложить ему на руку гипс. Воспоминания об этом событии увяли, но мысли родителей о РАЗВОДЕ врезались в память отчетливо и грозно. В большей степени мысль о РАЗВОДЕ окружала мамочку, и Денни страшно боялся, что она произнесет Застрявшее у нее в мозгу слово, превратив РАЗВОД в реальность. Оно все время подспудно присутствовало в их сознании и было одним из тех, которые Денни всегда мог угадать, потому что звучало, как ритм простенькой мелодии. Но, подобно ритму, центральная идея образовывала только костяк более сложного комплекса мыслей, пока недоступных его пониманию, – он воспринимал их как цвет или настроение. Мамины мысли о РАЗВОДЕ сосредоточивались вокруг его сломанной руки или вокруг события в Ставингтоне, когда папа потерял работу. Там мелькал тот мальчишка, ну, Джордж Хартфилд, который подстроил отцу гадость и продырявил шины их «жука». Мысли отца о разводе были более сложными – темно-фиолетового цвета, пронизанного черными пугающими прожилками. Отцу казалось, что будет лучше, если он оставит их. Они перестанут страдать, потому что все их переживания – из-за его Дурного Поступка. Денни почти все время ощущал тягу отца к темному месту, где он мог совершать Дурной Поступок до тех пор, пока его разум не затуманится и не покинет его.

Но сегодня у матери нет нужды беспокоиться – жаль, что нельзя пойти и рассказать ей об этом. «Жук» не поломается, папа не собирается никуда идти, чтобы совершить там Дурной Поступок. Он скоро подъедет, а сейчас пылит где-то на полдороге между Лайонсом и Боулдером. Папочка не думает о Дурном Поступке. Он думает о…

Денни бросил беглый взгляд на окно кухни. Мыслительное усилие иногда приводит его в странное состояние: окружающие предметы – реальность – исчезают, и тогда он видит вещи, которых вокруг нет. Однажды вскоре после того, как ему загипсовали руку, такое случилось за ужином. Родители не разговаривали друг с другом, но активно думали. Мысли о РАЗВОДЕ витали над кухней, как туча, готовая разразиться дождем. Ему стало так плохо, что он не мог есть, и даже возникло чувство тошноты. Не находя выхода из отчаянного положения, он сделал мыслительное усилие, и что-то произошло. Когда сознание вернулось к нему, он лежал на полу рядом с перевернутой тарелкой, а мамочка держала его в объятиях и плакала, папа звонил по телефону. Денни был напуган, пытался объяснить родителям, что с ним все в порядке, что с ним такое иногда бывает, когда он сосредоточивается на мыслях или делает попытку понять больше, чем обычно доступно ему. Он пытался растолковать им о Тони, которого они называли «другом-невидимкой».

Отец сказал: «У него Галу-Син-Нация. Он вроде бы оправился, но все-таки пусть врач осмотрит его». А потом Денни пообещал, что никогда больше не будет так делать и никогда не будет пугать их. Он и сам испугался. Когда он сосредоточил мысли, направленные на отца, то на один короткий миг кухня исчезла, и сознание, пронзив тьму вокруг папы, вырвало из нее непонятное слово, еще более страшное, чем РАЗВОД, и это слово было САМОУБИЙСТВО. Никогда прежде Денни не сталкивался с этим словом в папином сознании, и оно сильно напугало его, хотя значение слова было ему неизвестно.

Все-таки Денни нравилось сосредоточиваться, чтобы иногда вызвать Тони. Но тот не всегда появлялся. Иногда предметы только становились зыбкими и туманными на минуту, потом опять прояснялись – пожалуй, так и бывало чаще всего, но по временам Тони возникал где-то на периферии его зрения, голос Тони долетал издалека.

С тех пор как они переехали в Боулдер, такое случалось дважды. И Денни помнит, как обрадовался тому, что Тони последовал за ним из Вермонта. Значит, не все его друзья остались в прошлом.

В первый раз Денни оказался на заднем дворе – и не произошло ничего особенного. Просто Тони манил его к себе, потом наступила тьма, и он опять очутился в окружении реальных вещей со смутными воспоминаниями, похожими на путаный сон. Второй случай, две недели назад, был более интересным. Тони, поманив его к себе через четыре двора, сказал: «Денни… подойди и посмотри». Денни поднялся и вдруг полетел в глубокую дыру, как Алиса в Стране чудес, и оказался в подвале их жилого дома. А Тони стоял рядом, указывая на сундук, в котором папа хранил важные бумаги, особенно ПЬЕСУ.

– Видишь? – сказал Тони далеким музыкальным голосом. – Он стоит под лестницей. Как раз под лестницей. Возчики поставили его… под лестницу.

Денни сделал шаг вперед, чтобы внимательно осмотреть это чудо, и почувствовал, что опять падает, на этот раз с качелей в заднем дворе, на которых он все время сидел. У него вышибло дух, когда он стукнулся о землю.

Через три или четыре дня отец разбушевался, рассказывая маме о том, что обыскал весь проклятый подвал и не нашел сундука с бумагами, и собирается подать в суд на проклятых возчиков, которые бросили сундук по дороге между Вермонтом и Колорадо. Как же, черт побери, он может закончить ПЬЕСУ, если будут теряться бумаги!

Денни сказал: «Нет, папочка, сундук стоит под лестницей. Возчики сунули его прямо под лестницу».

Папа бросил на него странный взгляд и спустился в подвал. Сундук стоял под лестницей, там, где Тони показал его Денни. Папа посадил Денни на колени и спросил, кто разрешил ему спускаться в подвал. Может быть, Том из верхней квартиры? Подвал – опасное место, сказал папа. Поэтому хозяин держит его на замке. Если кто-то забыл замкнуть замок, пусть Денни скажет. Он, конечно, рад заполучить бумаги, сказал папа, но они потеряют свою ценность для него, если Денни упадет с лестницы и сломает себе… ногу. Денни серьезно заверил папу, что он не был в подвале, мама поверила. Денни никогда не спускается по черной лестнице в прихожую, где сыро, темно и полно пауков. И Денни никогда не лжет, сказала она.

– Тогда откуда ты узнал о сундуке, док?

– Мне показал его Тони.

Папа обменялся взглядом с мамой поверх его головы. Такое случалось по временам. Из страха за него они прогнали мысли об этом случае из памяти. Но он знал, что их беспокоит Тони, особенно беспокоит маму, и он старался вызывать Тони туда, где она не могла бы увидеть его. Но сейчас мамочка лежит в постели и не смотрит на него из кухни – он может сосредоточиться, чтобы проверить, о чем думает папа.

Лоб у него покрылся морщинами, слегка запачканные руки сжались в кулаки. Глаза он не закрывал – в этом не было необходимости, – но сощурил их до щелки и представил себе папин голос, голос Джона Дэниела Торранса, грудной и ровный голос, спокойный тогда, когда он размышляет. И думает о… думает о…

Думать, Денни, думать.

Денни тихо вздохнул и повалился спиной на тротуар, словно у него размякли мускулы. Сознания он не терял. Он отчетливо видел улицу и парочку, которая гуляла по другой стороне улицы, держась за руки, потому что они были

влюблены друг в друга?

счастливы оттого, что стоит прекрасный осенний день и они идут рядышком в такой день. Денни видел, как вдоль канавы, гонимые ветром, катятся, словно желтые колеса неправильной формы, осенние листья. Он видел дом на противоположной стороне, покрытый…

черепицей. Думаю, починить крышу не составит труда, если гидроизоляция в порядке. Да этот Уотсон поможет. Боже, что за характер! Вот бы поместить его в ПЬЕСУ! С помощью такого персонажа я бы вывел все паршивое человечество на чистую воду. Ах да, черепица. А гвозди там есть? О черт, их можно запросто добыть в сайдвиндерском хозяйственном магазине. Осы. Они гнездятся в это время года. Нужно запастись баллончиком с инсектицидами. На случай, если они нападут на меня, когда я начну отдирать старую черепицу. Новая черепица. Старая…

…черепицей. Ага, вот о чем он думает. Он получил работу и думает о ремонте крыши. Денни не знал, кто такой Уотсон, все остальное казалось достаточно ясным. И возможно, он увидит осиное гнездо. Он в этом уверен так же, как в том, что его зовут

– Денни… Денни.

Он взглянул в конец улицы и увидел там Тони, стоявшего под вывеской магазина и махавшего ему рукой. Денни, как всегда, испытал прилив теплых чувств при виде старого дружка, но на этот раз ему сопутствовал укол страха, словно Тони выступил из тьмы, сгустившейся за его спиной. Но ослушаться зова было немыслимо.

Денни отодвинулся от края тротуара, последовал мягкий безболезненный толчок, и какая-то часть его поднялась и устремилась к Тони сквозь туннельную тьму.

– Денниии…

Тьма сменилась клубящейся белизной. Пронзительный вой и тени, раскачивающиеся под напором гудящего ветра. Снег кружился и танцевал – снег повсюду.

– Слишком глубоко, – произнес Тони из тьмы с печалью, ужаснувшей Денни, – никак не выберусь из сугроба.

Другой силуэт, смутный, вздыбленный. Огромный и прямоугольный. Пологая крыша, множество окон. Стены, поблескивающие белизной в бушующей тьме. Длинное здание с черепичной крышей. Отдельные черепицы позеленее, поновее – их положил его отец, прибив гвоздями из сайдвиндерского магазина. Сейчас черепицы покрыты снегом, который все валит и валит…

Зеленый колдовской свет разлился над фронтоном здания, померцал и превратился в гигантский оскалившийся череп над двумя скрещенными костями.

– Яд, – сказал Тони из зыбкой темноты. – Берегись отравы.

Другие вывески промелькнули перед глазами Денни, часть из них на досках, покосившихся под порывами ветра: «НЕ КУПАТЬСЯ – ОПАСНО! ПРОВОЛОКА ПОД ТОКОМ! ЭТА СОБСТВЕННОСТЬ ПРОКЛЯТА – ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ! ТРЕТИЙ РЕЛЬС – СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНО! НЕ ПОДХОДИТЬ – УБЬЕТ! НА ТЕРРИТОРИЮ НЕ ВТОРГАТЬСЯ, НАРУШИТЕЛЬ БУДЕТ ЗАСТРЕЛЕН НА МЕСТЕ!» Ни одно объявление Денни не понял полностью – он не умел читать, – но смысл до него дошел, и сонный ужас проник во все его поры.

Объявления потускнели. Теперь он оказался в комнате, забитой странной мебелью и погруженной в сумрак. Снег стучал в окна, как песок, швыряемый пригоршнями. У него пересохло во рту, глаза горели, сердце трепыхалось в груди подстреленной птицей. Снаружи доносился гулкий грохот, словно наружная дверь неистово хлопала под напором ветра. Звук приближающихся шагов. На стене висело зеркало, и в его глубине возникло единственное слово, горящее огнем, и это было – ЬТРЕМС!

Узнает позже

эту комнату. Перевернутый стол. Разбитое окно, врывающийся внутрь снег. Гардины, висящие криво. Низенький шкафчик, валявшийся крышкой вниз.

Снова гулкие шаги – мерные, страшные. Разлетелось стекло. Хриплый голос, голос безумца, еще более ужасающий из-за того, что кажется знакомым.

– Выходи, выходи сюда, проклятый засранец, прими свое лекарство.

Треск… Треск разлетающейся двери. Рев ярости и удовлетворения. Неужели это и есть то самое «ЬТРЕМС», увиденное в зеркале?

Снег, несущийся по комнате. Картины, сорванные со стен. Проигрыватель,

Мамин проигрыватель?

валяющийся на полу. Ее любимые пластинки – Григ, Гендель, Битлы, Арт Гарфункель, Бах, Лист, – разбросаны по полу. Столб света, падающий из открытой двери соседней комнаты – ванной, резкий белый свет и слова, мерцающие в зеркале на дверце медицинского шкафчика: ЬТРЕМС, ЬТРЕМС, ЬТРЕМС.

И на краю фарфоровой ванны – рука, безжизненно свисающая до пола, медленная струйка крови, стекающая по одному из пальцев на кафельный пол.

– Нет, о нет, нет!

Пожалуйста, Тони, не пугай меня, ради Бога.

ЬТРЕМС, ЬТРЕМС.

Перестань, Тони! Перестань сейчас же!

Темнота.

Во тьме гулкие шаги стали громче, отдаваясь эхом со всех сторон.

Вдруг Денни оказался в темном холле – он сидел на корточках посреди голубого ковра с переплетениями черных линий, образующих джунгли. Сидел, прислушиваясь к тяжелым приближающимся шагам, и вот темная фигура вывернула из-за угла и двинулась к нему, источая запах крови и неотвратимой судьбы. Монстр злобно размахивал клюшкой, по временам ударяя ею об стену так, что фонтаном била штукатурная пыль.

– Подойди ко мне и прими свое лекарство. Прими его как мужчина.

Гигантский монстр приближался к Денни, распространяя вокруг сладко-кислый запах мертвечины. Он размахивал клюшкой, рассекавшей воздух со зловещим свистом, затем следовал глухой удар в стену, выбивавший сухую пыль, от которой у Денни чесалось в носу и першило в горле. Маленькие красные глазки сверкали в темноте. Монстр оказался рядом и заметил Денни, распластавшегося по стене. А люк на потолке над его головой был закрыт.

Темнота. Чувство полета.

– Тони, забери меня отсюда, пожалуйста, забери…

И он снова оказался на Апарахоу-стрит, на бровке тротуара, весь мокрый от пота, так что рубашка прилипла к спине.

В ушах у него все еще звучал тяжелый размеренный гул шагов. В нос ударил запах мочи, исходивший от штанишек, – в приступе страха он обмочился. Ему все еще виделась рука, перевесившаяся через край ванны: по ее пальцам стекала кровь и стекало то необъяснимое слово, что страшнее всех остальных: ЬТРЕМС!

А на улице вовсю сияло солнце. Вокруг были реальные веши, кроме Тони, который стоял в конце улицы, похожий на маленькое пятнышко. Поэтому его голос казался тихим, тонким и приятным: «Будь осторожнее, док…»

И в то же мгновение Тони пропал, а из-за угла показался «жук», тащивший за собой шлейф синего дыма. В одно мгновение Денни вскочил с тротуара и бросился к отцу, размахивая руками и вопя во все горло:

– Папа, эй, папочка! Привет, папа!

Джек подвел свой «фольксваген» к тротуару, выключил мотор и открыл дверцу. Денни подбежал к нему и вдруг замер на месте, вытаращив глаза. Сердце подкатило к горлу и остановилось. Рядом с папой на сиденье лежала короткая клюшка, конец ее был покрыт кровью и волосами.

Потом клюшка превратилась в сумку с покупками.

– Денни, ты здоров, док?

– Да-а, со мной все в порядке, – он подошел к отцу, прижался лицом к брезентовой куртке на меховой подкладке и обнял отца крепко-крепко.

– Эге, да ты мокрый как мышь. Нельзя сидеть на солнышке столько времени.

– Кажется, я нечаянно заснул. Я люблю тебя, папочка, и долго ждал тебя.

– И я люблю тебя, Денни. Я привез кое-что из продуктов. Ты уже достаточно большой, чтобы отнести сумку домой…

– Скажешь тоже, конечно, отнесу.

– Док Торранс – самый сильный мужчина на свете. – Джек потрепал сыну волосы. – Только вот любит засыпать на улице.

Потом они пошли к дому, а мамми уже поджидала их на крыльце. Денни стоял на второй ступеньке и смотрел, как они целовались. От них исходила любовь, такая же, как от той парочки, что гуляла по улице, взявшись за руки. От радости Денни захотелось прыгать.

Сумка с едой – всего-навсего сумка – оттягивала ему руки. Все в порядке: папа благополучно вернулся домой и не совершил Дурного Поступка.

Но страх, холодный и безжалостный, сжал его маленькое сердце при воспоминании о загадочном слове, запечатлевшемся в зеркале его души: ЬТРЕМС.

4. В телефонной будке

Джек припарковал свой «фольксваген» у Рексоллского торгового центра и заглушил мотор. Некоторое время он размышлял, не поехать ли дальше, чтобы сменить топливный насос, но снова решил, что не может позволить себе этого. Если «жук» пробегает до ноября, то может уйти в почетную отставку без ремонта. В ноябре снег в горах будет высотой до крыши «жука»… а может быть, и выше, чем три «жука», поставленных друг на друга.

– Останешься в машине, док? Я тебе принесу шоколадку.

– А я могу пойти с тобой?

– Мне нужно позвонить по личному делу.

– А из дома ты не мог позвонить?

– Понадобился бы талон.

Несмотря на бедственное положение с финансами, Венди настояла, чтобы в квартире установили телефон. У них ребенок, выставила она довод, – особенно такой, как Денни, страдающий обмороками, и им никак нельзя обойтись без телефона. Поэтому Джек с трудом наскреб тридцать долларов на установку и девяносто долларов на уплату за пользование, что проделало громадную брешь в их бюджете. А телефон до сих пор молчал, за исключением двух случаев, когда их номер набрали по ошибке.

– Принеси мне шоколадку «Кошка Руфь», папочка.

– Хорошо. А ты сиди и не балуй с переключателем скоростей.

– Ладно, я буду разглядывать карты.

Как только Джек вылез из машины, Денни открыл дверцу перчаточного отделения и вытащил пять потрепанных дорожных карт штатов Колорадо, Небраска, Юта, Вайоминг и Нью-Мексико. Ему нравились карты, нравилось водить пальцем по дорогам. На его взгляд, их переезд на запад имел то преимущество, что теперь его палец мог путешествовать по новым дорогам.

Джек подошел к стойке, купил плитку шоколада для Денни, газету и октябрьский номер «Райтерc Дайджест» – для себя. Он протянул продавщице пять долларов и попросил сдачу четвертаками. Бренча в ладони серебряными монетками, направился к телефонной будке. Отсюда он мог видеть Денни. Тот сидел в машине, склонив голову над картами. Чувство нежности к малышу охватило Джека, хотя лицо его сохраняло мрачную неподвижность.

Конечно, он мог бы высказать Элу Шокли свою признательность за получение работы и по домашнему телефону. Он не собирался говорить ничего такого, что не предназначалось бы для ушей Венди.

Этому противилась его гордость. Последнее время он усиленно прислушивался к тому, о чем ему шепчет его гордость, ибо помимо жены и сына, шестисот долларов на текущем счету и потрепанного «фольксвагена» 1968-го года выпуска у него оставалась только гордость. Единственная вещь, которая безраздельно принадлежит ему. Даже счет в банке был общим. Всего год назад он работал учителем английского в одной из самых шикарных школ в Новой Англии. Тогда у него были друзья, настоящие друзья, коллеги, которые восхищались его умением работать с классом и преданностью литературным занятиям. Всего каких-то полгода назад дела шли отлично. В конце каждой недели у него оставались деньги, которые можно было положить на свой счет в сберегательном банке. А раньше, в запойные дни, у него в карманах не оставалось ни пенни, хотя Эл Шокли оплачивал большую часть выпивки. Они с Венди уже стали подумывать о собственном домике, который могли бы приобрести в рассрочку. Речь шла о каком-нибудь деревенском домишке, который можно было бы основательно обновить за семь или восемь лет, и незачем ломать себе голову – они молоды и у них впереди много времени.

Потом он сорвался. Из-за Джорджа Хартфилда.

Все их надежды пошли прахом в кабинете директора школы мистера Кроммерта, где все пропахло старинной кожей диванов и переплетов книг, где на стенах висели литографии с портретами бывших директоров Ставингтонской школы, начиная с 1879 года, со времени ее основания. За окнами кабинета апрельский ветерок шуршал листьями плюща, и издали доносились крики игравших ребят, а от радиатора под окном исходил тонкий свист перегретого пара. Здесь все походило на сцену из его собственной пьесы. И ему подумалось: нет, это не пьеса, а суровая реальность. Его жизнь. Как же он умудрился так ее испоганить?

– Положение серьезное, Джек. Чертовски серьезное. Совет попечителей попросил меня довести свое решение до твоего сведения.

Совет потребовал отставки Джека, и Джек вынужден был дать согласие. При других обстоятельствах он продержался бы в должности до июня, когда предполагалось переизбрание на новый срок.

После беседы в кабинете Кроммерта была самая ужасная ночь в жизни Джека. Еще никогда он не испытывал такой жажды напиться – у него просто руки тряслись. Он, как слепой, натыкался на вещи, его душила злоба, и все время подмывало выместить ее на Денни и Венди. Он убежал из дома в страхе, что может поколотить их, и опомнился только возле бара. От искушений войти его удерживала лишь мысль о том, что, если он напьется, Венди бросит его окончательно и заберет с собой Денни. Для него это будет концом.

Вместо бара, где мутные тени за широкой витриной поглощали воду забвения, он отправился к Элу Шокли. Совет попечителей проголосовал за отставку Джека шестью голосами, и лишь один голос был против. Этот голос подал Эл Шокли.

Очнувшись от воспоминаний, Джек набрал номер междугородной станции и попросил соединить его с Элом, за две тысячи миль отсюда. Телефонистка сказала, что вызов обойдется ему в один доллар восемьдесят пять центов за три минуты. Время не играет роли, детка, подумал Джек, засовывая в прорезь автомата восемь четвертаков. Послышались электронное пощелкивание и гудки по мере того, как его вызов пробивался по проводам в далекий Восток.

Отец Эла был «стальным бароном». После его смерти сыну в наследство достались огромное состояние и целая куча различных представительств в правлениях и директоратах, в том числе и в Совете попечителей Ставингтонской подготовительной школы. Эл и Джек были однокашниками, вместе заканчивали университет. Поскольку Эл жил неподалеку от школы, он, естественно, проявлял интерес к ее делам и несколько лет был даже тренером школьной теннисной команды.

Эл и Джек подружились вполне обычным образом: на школьных и университетских вечеринках они были самыми «поддатыми» из всех гостей. Шокли был в разводе, а брак Джека дышал на ладан, хотя он любил свою Венди и клятвенно (довольно часто) обещал ей исправиться ради нее и сына.

Для Джека и Эла вечеринки часто заканчивались тем, что они вдвоем бродили из одного бара в другой, пока те не закрывались. Бывали дни, когда Джек вваливался в их домик утром. Серый рассвет проникал сквозь щели в ставнях, падал на Венди и малыша, лежавших в обнимку на раскладном диване. Кулачок Денни упирался в подбородок матери. Глядя на них, Джек называл себя скотиной и преисполнялся отвращением к себе, которое подступало к горлу сильнее, чем тошнота от пива, сигарет и мартини. В такое время он серьезно и хладнокровно подумывал о том, чтобы покончить с собой с помощью револьвера, веревки или бритвы.

Если пьянка случалась посреди недели, ему удавалось поспать часа три, затем он поднимался, одевался, жевал четыре таблетки экседрина и отправлялся в школу на урок по американской поэзии, еще не протрезвев. Доброе утро, ребятки, сегодня Красноглазое Чудо расскажет вам о том, как жена знаменитого поэта Лонгфелло погибла во время большого пожара.

Он отнюдь не считал себя алкоголиком… Что вы, он может бросить пить в любой момент! Но сколько уроков он пропустил или давал их небритым, благоухая парами выпитого накануне! А сколько ночей они с Венди провели врозь, на разных постелях. А сколько слез она пролила, закрывшись от него в ванной. Вспомни-ка взгляды, которые бросали на тебя коллеги на вечеринках, где подавали вино. Потом пришло понимание того, что о нем ходят слухи, и осознание того факта, что все его усилия выжать из себя хоть что-нибудь за «Ундервудом» кончались скомканными листами бумаги в мусорной корзине. А ведь прежде он был самым ценным приобретением для Ставингтона, подающим большие надежды литератором и, вероятно, крупным специалистом, способным обучать великому таинству под названием «литературное творчество». Он опубликовал два десятка рассказов, начал работать над пьесой, и где-то в глубине его души зрел замысел большого романа. Но потом его поразило бесплодие, а преподавание выродилось в халтуру.

Все кончилось однажды ночью, спустя месяц после случая с Денни, когда он сломал ему руку. Как ему в то время казалось, тогда же кончился его брак с Венди. Ей не хватило только решимости. Если бы ее мать не была редчайшей стервой, Венди тут же села бы в автобус на Нью-Гемпшир.

Как все это произошло? Глубокой ночью Джек и Эл мчались по шоссе, возвращаясь домой. Эл сидел за рулем своего «ягуара», выписывая зигзаги на поворотах и выезжая по временам на встречную полосу. Оба были пьяны. На скорости в семьдесят миль они вписались в последний поворот перед мостом и увидели на дороге, прямо перед капотом, детский велосипед. Раздался резкий визг шин «ягуара», и Джек увидел над рулем белое, как круглая бледная луна, лицо Эла. Они врезались в велосипед на скорости сорок миль: велосипед взмыл в воздух, как смятая птица, ударился рулевыми рогульками в лобовое стекло, сразу же покрывшееся трещинами, и тяжело грохнулся на дорогу позади машины. У Джека глаза вылезли из орбит, когда колеса машины подпрыгнули, переехав что-то. «Ягуар» повело в сторону, а Эл бешено крутил руль, пытаясь выровнять ход машины. Джек услышал свой голос словно издалека:

– Боже, Эл, мы задавили его. Я почувствовал это.

Телефонные гудки продолжали звучать в его ушах. Пожалуйста, Эл, будь дома, мне так надо поговорить с тобой.

Элу удалось остановить машину не далее как в трех футах от первой опоры моста. Задние шины «ягуара» лопнули, оставив позади зигзагообразные следы горелой резины. Некоторое время Джек и Эл глядели друг на друга, а затем кинулись назад в холодную темень.

Велосипед был раздавлен в лепешку, одно колесо отлетело и валялось посреди дороги, большая часть спиц торчала наподобие рояльных струн. Эл, заикаясь, проговорил:

– По-моему, мы переехали через него, Джеки-бой.

– Тогда где же ребенок?

– Ты видел ребенка?

Джек нахмурился. Все произошло так внезапно: сумасшедший поворот, велосипед в свете фар, дикий крик Эла, потом столкновение и долгое торможение до остановки.

Они отнесли велик на обочину дороги. Эл вернулся к машине и включил мигалку – знак аварии. В течение двух часов они обыскивали обочины дороги, освещая все закоулки мощными фонариками. Ничего. Несмотря на поздний час, мимо промчались несколько машин, но ни одна не остановилась. Позже Джеку пришла в голову мысль, что провидение хранило их, так как поблизости не оказалось ни полицейских, ни прохожих.

В третьем часу, после бесплодных поисков, они вернулись к машине протрезвевшие и полные недоумения.

– Если на велосипеде никто не ехал, почему он оказался посреди дороги? – спросил Эл. – Почему его поставили не на обочине, а бросили прямо посредине? На кой черт?

Джек только покачал головой.

– Ваш абонент не отвечает, – сказала телефонистка, – попытаетесь еще?

– Да, еще пару звонков, девушка, если не возражаете.

– Слушаю, сэр, – ответил голос услужливо.

Ну же, Эл, ответь на вызов!

За мостом Эл отыскал телефонную будку и позвонил одному приятелю, пообещав ему пятьдесят долларов, если тот достанет из его гаража запасные шины к «ягуару» и доставит их к мосту на шоссе № 31. Приятель появился минут через двадцать в пижамной куртке и джинсах. Он огляделся по сторонам.

– Задавили кого-нибудь?

Эл поднимал домкратом кузов машины, а Джек тем временем отворачивал гайки на заднем колесе.

– К счастью, никого, – ответил Эл.

– Отправлюсь-ка я домой досыпать. Заплатишь утром.

– Договорились, – кивнул Эл, не глядя на него.

Они заменили шины без дальнейших неприятностей и вернулись в дом Эла Шокли. Эл поставил машину в гараж и, выключив мотор, сказал в спокойную тьму:

– Все, Джеки-бой, кончаю пить.

Сейчас, обливаясь потом в телефонной будке, Джек не сомневался, что Эл способен выполнить свое обещание. Но сам он, когда возвращался к себе домой на «фольксвагене», был полон сомнений. Он включил радио на полную мощность, какая-то дискогруппа бесконечно, словно заклинание, повторяла: Сделай так, если хочешь, сделай так, ведь тебе хочется… Но как бы громко ни орало радио, ему слышались визг тормозов и резкий удар, и даже с закрытыми глазами он видел разбитое велосипедное колесо со спицами, торчащими к небу.

Когда он вошел в дом, Венди спала на диване. Он заглянул в комнату Денни: тот лежал в своей колыбельке. Его рука была все еше в гипсе. При свете уличного фонаря, проникавшем в комнату, четко виднелись на белом гипсе записи, которые делали врачи и медицинские сестры детского отделения.