Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Габриэль пересчитывал купюры, притворяясь, что не слышит вопроса. Лиам держался в тени.

Взгляд его метался между лесом, небом и темной долиной внизу. Ему хотелось сказать Юхе, чтобы он садился в машину и уезжал, что опасно испытывать терпение Габриэля.

– Вот те на! – воскликнул Габриэль. – Сегодня нам удалось наскрести всю сумму. Премного благодарны.

Он положил деньги в карман джинсов и кивнул Юхе.

– Я выбрал для тебя самую лучшую травку. Она избавит тебя от всех ненужных мыслей, роящихся у тебя в черепушке. Стопроцентная гарантия. А теперь я хочу, чтобы ты сел в свою развалюху, поехал в свою хибару и забыл о нашем существовании.

Но Юха остался стоять на месте. Он тяжело дышал, словно каждый вдох давался с трудом.

– Это я послал вас в Одесмарк, – произнес он. – И я хочу знать, что произошло. Думаю, я имею на это право.

Габриэль расхохотался. Бросив взгляд на Лиама, он скомандовал:

– Садись в машину. Мне надо поговорить с Юхой наедине.

Против воли Лиам послушался. Земля качалась под ногами, кровь бурлила в жилах. Он сел за руль, испытывая искушение завести машину и уехать, оставив их тут одних, но Габриэль вытащил ключи. Наверное, догадывался, что брат попытается улизнуть. Закрыв дверцу, Лиам вытер руки о джинсы. Проверил нож под сиденьем, но не стал доставать. Если начнется драка, он не будет вмешиваться.

Габриэль нагнулся к Юхе, лиц не видно, только руки жестикулируют в темноте, пальцы порхали как мотыльки. Голова Юхи дернулась, словно он кивнул, поддакивая. Лиам опустил окно на сантиметр, но не мог ничего расслышать.

Наконец брат выпрямился и хлопнул Юху по плечу. Юха стянул шапку, почесал макушку и снова натянул. Теперь движения у него были спокойнее. Бросив взгляд в сторону машины, он помахал на прощание. Лиам дернулся, как от удара, и робко помахал в ответ. Габриэль и Юха пожали друг другу руки. Будто и не было никакой враждебности. О чем бы они ни говорили, они сумели договориться.

Юха сел в свою развалюху и уехал. Лиам сидел и чувствовал, как у него гудит в ушах.

Хассан и его коллеги снова и снова спрашивали: у Видара были враги? Кто-то желал ему зла? Он с кем-то ссорился? Лив с Симоном опрашивали в разных комнатах. Их дом стал похож на тюрьму. Не комнаты, а камеры, двери в которые нельзя было закрывать. Включенный повсюду свет резал глаза. Вся их жизнь была выставлена на обозрение. Полицейские сновали между машиной во дворе, сараями и сейфом для оружия. Чужие руки перерывали содержимое шкафов и ящиков, вытаскивая на свет все, что лежало там столько лет: фотографии, ценные бумаги, ночную сорочка Кристины, все эти годы провисевшую в шкафу Видара.

После допроса Лив сидела, обняв сына рукой, вместе они были островком в бушующем море, к которому полиции было не подступиться.

Но стоило полиции уехать, как заявилась Фелисия. Вошла без стука и сразу направилась в комнату Симона, как будто не замечая Лив. Как злой дух скользнула по темному дому, и Лив притворилась, что ничего не видит и не слышит.

Потом Лив долго стояла в коридоре, прислушиваясь к их голосам за закрытой дверью, и страдала от одиночества.

Под конец она не выдержала, стукнула костяшками пальцев в дверь и, не дожидаясь ответа, приоткрыла ее. Фелисия сидела на кровати, опираясь спиной на пожелтевшие обои. Голова Симона покоилась на ее коленях. Красное от рыданий лицо сына было повернуто к экрану компьютера. Фелисия пальцами расчесывала ему волосы.

Лив кашлянула, привлекая их внимание.

Фелисия, я не знала, что ты здесь.

– А где мне еще быть?

Тот же вызов в глазах, та же озорная улыбка, как когда она балансировала на льдинах.

– Хотите есть?

Переглянувшись, они в унисон покачали головами: нет.

– Что вы смотрите?

– Кино, – ответил Симон.

Лив еще немного постояла в дверях, судорожно сжимая дверную ручку и придумывая, что бы еще сказать, чтобы вовлечь их в разговор. Больше всего ей хотелось войти в комнату, сесть рядом, достать бутылку из-под кровати и приложиться к горлу. Но было совершенно очевидно, что ей тут не место, что ее тут не ждут, и единственное, что ей оставалось, это прикрыть дверь спальни и вернуться в пустую кухню.

В кухне она раскурила трубку Видара и, приоткрыв окно, выкурила. Ветер принес с собой голоса. Говорили где-то рядом. Соседи? С трубкой во рту она вышла в прихожую, надела ботинки и куртку. Подумав, сняла ключи с крючка и заперла дом вместе с подростками. Ключ плохо проворачивался в замке – в последнее время она оставляла дверь открытой, ожидая, что Видар вернется. Накинула капюшон и пошла в лес.

У костра на берегу озера спиной к ней сидели Дуглас, Эва, Карл-Эрик и еще двое. Пламя поднималось высоко к небу. Лив замешкалась, собираясь с мыслями, но Дуглас, обернувшись, заметил ее и позвал к ним. Его красное лицо лоснилось от жара.

– Лив, присаживайся. Тебе не стоит быть одной.

Под взглядами соседей она неохотно подошла к костру. Йонни тоже был там. Он поднялся, освобождая для нее место. Когда она села, он попытался накрыть ее руку своей, но Лив скрестила сжатые в кулаки руки на груди. Видно было, что его это обидело. Но Лив знала: если она подпустит его близко, то не сможет больше контролировать себя. Нельзя допустить, чтобы в деревне узнали о ее постыдном секрете… нет-нет, не об их отношениях с Йонни, а о том облегчении, которое она испытывала, узнав о смерти отца. Никакого сожаления – у нее было чувство, что все наконец закончилось. Что теперь начнется настоящая жизнь.

– Что вы тут делаете? – спросила Лив.

– Сидим и пытаемся понять, что за чертовщина творится в нашей деревне, – сказал Дуглас; голос у него вибрировал, а взгляд был прикован к Йонни, в глазах – вызов. – Человек мертв, и кто-то должен за это ответить.

– Вот как…

Лив переводила взгляд с одного хмурого лица на другое. Только на лице Серудии читалась грусть. Губы старушки подрагивали, в глазах стояли слезы. Или это только кажется? Зря она пришла сюда. Если и раньше общение с людьми не приносило утешения, то теперь тем более. Ей казалось, что Видар стоит в тени елей и костерит всех по очереди с присущей ему жгучей ненавистью. Ненависть была самым ярким его чувством.

– Полиция вверх дном перевернула всю нашу усадьбу, но они так и не сообщили мне ничего вразумительного, – сказала она.

– У нас снюты[2]2
  Снют – полицейский на шведском сленге.


[Закрыть] тоже были, – сказал Дуглас и сплюнул на землю. – Кажется, они считают, что мы, деревенские, способны убить своего.

Лив вздрогнула. Ее удивило, что Дуглас назвал Видара «своим». Вот бы отец удивился. Удивился и одним словом поставил бы на место. Соседи отца всегда презирали. Серудия не в счет – она просто выжила из ума.

Карл-Эрик поднес фляжку к губам, сделал глоток и передал по кругу. Все молчали. Лив ловила на себе любопытные взгляды. Не на себе, приглядывались к ним с Йонни. Нетрудно догадаться, что они думают. Дочь Видара Бьёрнлунда и чужак с юга – более чем достаточно, чтобы по деревне пошли сплетни.

Получив фляжку, она сделала пару глотков, радуясь согревающему теплу. Но легче не стало. Даже в пламени костра ей мерещился Видар. Хотя она видела его мертвым в морге, отец был повсюду. А в морге… В памяти прочно засели его руки в пигментных пятнах, с обручальным кольцом на узловатом пальце. Ей вспомнилась давнишняя весна, когда она училась кататься на велосипеде, упала и расцарапала лицо. Видар поплевал на ладони и вытер ее щеки собственной слюной. Почти что вылизал, как дикие звери вылизывают своих детенышей. Ветер, шелестящий в кронах деревьев, принес его голос, надрывный, умоляющий: «Если ты меня оставишь, я не знаю, что сделаю».

Разговор зашел о машинах, иногда проезжающих через Одесмарк. Это кто-то из водителей причастен к смерти Видара, говорила Эва, мало ли, чем старик им насолил.

В то утро, когда Видар исчез, Лив видела машину. Она ехала очень быстро и чуть не слетела в канаву. Темная… Сказала ли она о ней полиции?

У костра сидеть было жарко. Воротник прилип к затылку, да еще и Йонни придвинулся ближе. Она знала, что так принято у обычных людей – искать другу друга защиты и утешения. Но на нее близость оказывала обратный эффект – заставляла нервничать, расчесывать нестерпимо зудящую кожу. Она вскочила; спиртное придало легкости в движениях.

– Я оставила Фелисию и Симона одних в доме. Мне не стоило этого делать.

После жаркого костра вернуться в холодный лес было все равно что нырнуть в ледяной родник. Лив замерла и вдохнула полной грудью холодный воздух. За спиной раздались голоса, зовущие ее в темноте. Тебе нельзя быть одной, кричали они. Отчаяние в этих криках заставило ее ускорить шаг.

В свете фар казалось, что лес полон привидений. Проселочная дорога извивалась ужом в темноте. Лиам вцепился в руль обеими руками, больше всего ему хотелось позвонить матери и услышать, что Ваня уже легла спать, что все хорошо, но телефон не ловил сеть. «Мне нужно домой», – снова и снова повторял он Габриэлю, но тот его не слушал. Курил на пассажирском сиденье и о чем-то думал, время от времени показывая Лиаму рукой, куда сворачивать. На вопрос, куда они едут, он не ответил. У Лиама было чувство, что он едет на собственную казнь, и никак не мог от него избавиться.

– Что ты сказал Юхе?

– Тебя это не должно волновать.

– У него не все дома. Если он будет трепать, нам крышка.

Габриэль обдал его сигаретным дымом.

– Откуда ты знаешь?

– Ты сам видел, как он живет. Юха скорее сдохнет, чем будет говорить со снютами. А если и будет, кто захочет его слушать?

Гравий сменился разбитым асфальтом. На одном из ухабов Лиам до крови прикусил щеку изнутри. Сбоку между деревьев блеснула вода, освещенная луной. На пути им не попалось ни одной машины, ночью здесь было безлюдно, но теперь Лиам знал, где они. Недалеко от поселка. Нужно сохранять спокойствие, смотреть на дорогу и не затевать ссору, тогда скоро он будет с Ваней. Он представил, как она спит в кроватке в его бывшей детской, в окружении потертых мягких игрушек и с мамиными камнями в ручонках. Он постелет себе на полу, как делал столько раз, и заснет под нежный звук ее дыхания.

Но Габриэль коснулся его плеча и сказал:

– Остановись вон там, на площадке для отдыха.

– Зачем?

– Останови машину, придурок.

Лиам счел за лучшее подчиниться. Он затормозил, стараясь не показывать, что ему страшно.

На стоянке был деревянный туалет, а рядом с ним – карта местности. В детстве они тут часто тусили. Изрисовывали туалет непристойностями и замазывали стрелки на карте. Пару лет назад на стоянке застрелили иностранца, приехавшего на сбор ягод. Люди потом долго об этом говорили, но преступника так и не нашли.

Открытая дверь туалета болталась на ветру. У Лиама мурашки побежали по коже.

– Мне нужно домой. Мать гадает, где я.

– Пусть гадает.

Габриэль ткнул его в шею пачкой сигарет. Шрам над губой блестел в темноте.

– На, покури.

Глаза брата были совершенно пустые, черные, как ночь за окном.

Лиам сунул сигарету в рот и заглушил двигатель. Чувствуя тяжесть во всем теле, вылез из машины. За деревьями жизнерадостно бурлила разлившаяся по весне река.

Габриэль кивком велел Лиаму идти вперед, к туалету. Сам пошел следом. У туалета стояла скамейка, воняло мочой, на земле валялся рулон туалетной бумаги. Губу, разбитую Габриэлем у заправки, саднило, было больно курить. Как он объяснит распухшую губу матери с Ваней? А Ни-иле? Оставит ли он его?

Габриэль оперся о шаткую стену. В глазах полыхало черное пламя.

– Помнишь сборщика ягод, которому прострелили башку? – спросил он.

– Конечно, помню.

– Черт, вся стена была заляпана мозгами. Такое никогда не забудешь.

У Лиама загудело в голове, гул был нестерпимый. Люди говорили, что дело было в наркотиках. Что сборщик с кем-то не поладил и поплатился за это жизнью. Но впервые Габриэль намекнул, что имеет отношение к убийству, может, и не сам убил, но был тут. Лиам изо всех сил старался не выдать эмоции, бушующие внутри.

– Зачем ты меня сюда привез? – спросил он.

Габриэль сверкнул зубами.

– А ты не догадался? Хочу, чтобы ты знал: я держу тебя под присмотром. Каждый твой шаг у меня под лупой. И мне нет дела, что ты мой брат. Малейшая оплошность – и тебе конец. Сечешь?

Скорее всего от страха, но в горле Лиама забулькал смех и вырвался наружу. Нервный хриплый смешок. Он швырнул недокуренную сигарету в Габриэля. Тот бросился на него, но Лиам успел схватить его за шею и потянуть вниз. Они покатились по мокрой холодной земле. Габриэль оказался сильнее, хотя наркотики замедлили его реакцию. Он сел верхом на Лиама и сжал горло. Холод от земли проникал сквозь одежду прямо в костный мозг. Стало трудно дышать. Габриэль, верхушки деревьев, неясные тени – все закружилось перед глазами. Из горла вырвался булькающий звук. Ваня… Ваня с ее беззубой улыбкой, залитая утренним солнцем… Мощным усилием Лиаму удалось спихнуть с себя брата, он вскочил и пнул Габриэля в грудь. Они дрались много раз, до сотрясения мозга и сломанных пальцев, но никогда еще Лиам не ощущал такой злости. Габриэль встал на четвереньки, потряс головой как собака, потом поднялся. Из ссадины на виске стекала кровь, но он этого не замечал. На губах гуляла улыбка.

– Клянусь, с каждым днем ты все больше похож на отца, – сказал Лиам, тяжело дыша.

– Да пошел ты!

Габриэль зажег новую сигарету и направился к машине, показывая, что драка закончена. Открыв дверцу с водительской стороны, он крикнул Лиаму:

– Я за тобой слежу. Не забывай. – Сел в машину и завел двигатель.

Лиам остался один в провонявшей мочой темноте.

Лив почти дошла до дома, когда заметила, что кто-то идет за ней по пятам. Йонни? Она осталась на веранде подождать. Но из-за деревьев выбежал не Йонни, а Карл-Эрик. Остановился и оперся руками о колени, чтобы перевести дыхание. Потом выпрямился, и их глаза встретились.

– Можно подумать, за тобой черти гонятся, – выдохнул он. – Летела быстрее бешеной собаки. Только пятки сверкали.

– Что тебе нужно?

– Ничего. Хотел убедиться, что ты добралась до дома.

Карл-Эрик подошел и прислонился к перилам. В темноте он казался моложе, морщины разгладились, глаза блестят. Лив старалась дышать ровно, чтобы успокоиться. На мгновение ей показалось, что ее преследует Видар.

– Видар мертв, – прочитал ее мысли Карл-Эрик. – Теперь все изменится.

– Я видела его собственными глазами в морге. Но все равно кажется, что он просто вышел на прогулку и в любой момент выйдет из леса.

– Тебе нужно время, чтобы свыкнуться с этим. Ты еще не оправилась от шока.

Лив не могла рассказать ему, какую пустоту ощущает внутри. Тело Видара в морге было оболочкой. Это не Видар. Еще ни разу со дня его исчезновения она не плакала. Ни когда Хассан сообщил ей новость, ни позже – в морге. Все, что она чувствовала, – странное облегчение в груди. Даже кожный зуд ее почти не беспокоил.

Карл-Эрик занес тяжелую ногу на ступеньку. Лив подумала, что нужно пригласить его зайти. Пора начать вести себя как все люди, уж теперь-то, когда Видара больше нет. Стоит, наверное, наладить контакты с деревенскими, прежде чем они с Симоном уедут. Но в обществе Карла-Эрика она всегда ощущала тревогу, похожую на ту, которую внушал ей Видар.

– Нам надо держаться вместе, хотим мы того или нет.

– А, кстати, какое родство нас связывает? – спросила Лив, зная ответ.

Карл-Эрик медлил с ответом. Сперва она решила, что он не расслышал вопроса: взгляд его был прикован к двери за ней.

– Мать Видара и моя мать были сводными сестрами по отцу. Но они не были знакомы, насколько мне известно. Твоя бабушка была незаконнорожденной. Двери маминого дома были для нее закрыты.

– Поэтому вы с папой не ладили?

Карл-Эрик фыркнул, обдав ее спиртными парами. Но он не производил впечатление пьяного. Скорее наоборот.

– Нет, у нас были проблемы посерьезнее.

– И какие же?

– Долго рассказывать. Я устал. Но загляни ко мне как-нибудь, и я тебе все расскажу.

Что-то в его голосе вызывало у нее желание поскорее скрыться в доме. Но она переминалась с ноги на ногу на скрипучих половицах веранды. Хотелось спросить, почему Видар считал его неудачником – о каких неудачах шла речь, но ее не отпускало ощущение, что отец стоит рядом в темноте и подслушивает. Он ненавидел, когда дочь встревала, а страх отцовского гнева засел в ней так глубоко, что от него не избавиться.

– Одно я тебе скажу, – глянул на нее Карл-Эрик. – Семью крепче делают не кровные узы, а стыд. Стыд сплачивает.

Его взгляд остановился на ней, и Лив перестала дышать. Тело ее не слушалось.

– Не знаю, о чем ты.

Карл-Эрик грустно улыбнулся.

– Думаю, прекрасно знаешь.

Порывом ветра принесло запах костра. Он нагнулся и прошептал, словно опасаясь, что их услышат:

– Что тебе известно об этом парне?

– О ком?

– О вашем арендаторе. Йонни, или как там его.

– Он никаких проблем не доставляет. Работает, исправно платит за аренду… Не на что жаловаться.

Карл-Эрик задумчиво запустил пальцы в бороду. Казалось, он хотел возразить, но передумал, убрал ногу со ступеньки, достал фляжку и, не отрывая от Лив взгляда, сделал несколько глотков.

– Тебе стоит быть поосторожней с чужаками. Надо держать глаза и уши открытыми. И никому не доверять. Даже своим.

Лиам бежал напролом через лес. Луна скрылась за облаками. Ледяной дождь обжигал лицо, мокрые джинсы прилипли к ногам, затрудняя движение. Но несмотря на холод, Он весь обливался потом. Не в первый раз Габриэль бросал его посреди леса. Этот раз – точно последний, поклялся он себе.

Когда Лиам наконец достиг Кальбуды, поселок спал. Темные окна, тихие дворы. Но собаки почуяли его издалека и залаяли, то ли приветствуя, то ли предупреждая об опасности.

Мать ждала его в прихожей, будто и не спала.

– Господи, что случилось?

– Габриэль, – коротко ответил он. Этого было достаточно. Мать больше не задавала вопросов – не хотела ничего знать, хотя догадывалась: ничего хорошего. Она помогла снять мокрую одежду, дала махровую простыню, чтобы завернуться, отвела на кухню и приложила к губе замороженный лосиный стейк из холодильника. Лиам спросил о Ване, хотя уже успел подняться к ней и видел: дочка спит.

Мать разожгла камин, и он подсел поближе к огню – согреться никак не получалось. Что-то в его молчании и напряженном дыхании встревожило ее. Она встала за его спиной, обняла худыми руками и прижалась щекой к щеке. Лиам позволил ей это, хотя ему было больно от ее прикосновений.

– Габриэль забрал мою машину. Можешь одолжить свою? Мне завтра на работу.

– Да, конечно.

– Спасибо, – кивнул он.

– Помнишь, что я говорила? – шепнула мать Ты не обязан общаться с ним только потому, что он твой брат.

Посидев еще немного, Лиам пошел к Ване. Она спала, прижав к себе игрушечного кролика, который когда-то был его другом. Давно – в детстве, которого у него и не было из-за отца. Достал из шкафчика подушку, пару одеял и постелил себе на полу. Лежал и слушал дыхание дочери. Вспоминались все те черные дни, когда он не приходил домой или же приползал никакой из-за дури или бухла, а Ваня с матерью ждали, пока он очухается. Малышка так радовалась, когда он возвращался к жизни… Он давно уже не валялся в отключке целый день, сам укладывал Ваню и сам кормил ее, но ему все равно было стыдно. Он не заслуживает такой дочери.

Мысли не давали покоя. Ему могли позвонить среди ночи и потребовать товар. Он всегда встречался с покупателями на шоссе, никому не позволяя приходить к нему домой. Нельзя, чтобы это видела Ваня. Но и с этим теперь покончено. Клиенты быстро сообразили, что звонить надо не ему, а Габриэлю, который вел все дела, связанные с наркотой. День за днем Лиам пытался оборвать все нити, связывавшие его с прежней жизнью. Денег не было, но это не играло никакой роли. Грязные деньги всегда быстро утекали сквозь пальцы, и их вечно не хватало. Сам он тоже больше не принимал, только в тех редких случаях, когда надо было успокоить нервы.

И все равно он был в черных списках полиции и социальной службы. Последняя только и ждала, чтобы отнять у него Ваню. Если б не мать, ее бы уже забрали. Но мать была за него горой, хотя могла и подзатыльников надавать. Лиам не знал, откуда у нее берутся силы. Но даже мать не поможет, если правда о той ночи в Одесмарке всплывет. Тогда все будет кончено. Ваня вырастет без отца.

При этой мысли по щекам потекли слезы. Он молча плакал, зная, что на волосок от того, чтобы лишиться дочери.

Лив догадывалась, что ключ к тайнам Видара должен быть в его спальне, но не знала, где искать. Она с раздражением перебирала вещи покойного отца. Нет, не с раздражением – ей было неловко выдвигать ящики и рыться в их содержимом. Такое ощущение, что она делает что-то плохое, что-то запретное. Но все, что там обнаружилось, – это запас курительного табака, коллекция саамских ножей и наручные часы из нержавейки, которые отец давно уже не носил. Ничего она не найдет. Все, что, должно быть, представляло интерес, забрали полицейские.

В комнате пахло отцом. Сколько бы она ни проветривала, запах прочно засел в старых обоях. Набрав в ведро воды и щедро плеснув в него моющего средства, она принялась отмывать пол. И окно открыла нараспашку, чтобы в комнату проникал свежий запах леса.

За прикроватной тумбочкой она обнаружила завалившийся ежедневник в черной обложке. Ого… Свои ежедневники отец берег пуще глаза, никому не позволял прикасаться. Каждый год покупал новый, а старые хранил в запертом сундуке в подвале. Подростком она тайком заглядывала в его записи, но ничего интересного там не было, ведь и в жизни отца после смерти матери ничего не происходило.

Отложив мокрую тряпку, Лив принялась листать страницы, слыша протесты Видара в голове. Короткие предложения о том, что он сделал за день: подвез Лив на работу, закоптил лосося, починил решетку в сарае, забрал Лив с работы. Про «подвез» и «забрал» повторялось на каждой странице, все остальное вращалось вокруг этого. Бывали дни, когда Видар ничем больше не занимался. То и дело попадались записи, свидетельствующие о его маниакальной потребности контролировать все и вся, и в первую очередь ее.

Лив вышла из дома в 01:16, вернулась 04:32.

Лив на пробежке. Отсутствует три часа.

Велосипед Симона перед усадьбой Мудига в 21:22.

Лив вышла в 00:12, вернулась в 03:31.

Видел двух мужчин на участке в 02:13.

Прочитав последнюю запись, Лив вздрогнула. Волки… Видар говорил о волках, но не о мужчинах. Запись была датирована двадцать пятым числом – за неделю до того, как он исчез.

Выпустив ежедневник из рук, Лив ахнула. Как же она раньше не догадалась? Видар всегда награждал мужчин эпитетами – звери, собаки, стервятники, волки… За людей он их не считал.

Достав телефон, она начала было набирать номер Хассана, но потом передумала ему звонить. Она стыдилась записей отца. Слишком много подробностей они раскрывали об их никчемной жизни, о его безумии. Нет, его записи никому нельзя показывать.

Лиам проснулся от того, что над ним наклонилась Ваня. Ее лицо было так близко, что расплывалось перед глазами.

– У тебя черный рот, – прошептала она.

– Я упал и ударился.

– Ох, выглядит ужасно, папа.

Он осторожно коснулся губ. Кровь засохла, образовав корку на нижней губе. Попытался сесть, и голова отозвалась глухой болью. Все тело ныло.

Ваня положила ручки ему на щеки.

– Я подую?

– Давай.

Она набрала в грудь воздуха, словно собралась задуть свечки на торте. Лиам зажмурился, подставив лицо ее теплому дыханию. Сидел неподвижно и сдерживал подступившие к горлу рыдания. Что он скажет Нииле на работе? Как на него будут смотреть покупатели? Что, если его уволят?

С нижнего этажа донесся мужской голос, от которого оба вздрогнули. Ваня широко распахнула глаза:

– Это Габриэль!

– Похоже на то…

Прежде чем Лиам успел среагировать, Ваня бросилась к лестнице прямо босиком. Забыла, что ей не разрешается спускаться одной. С бешено бьющимся сердцем и раскалывающейся головой Лиам поднялся и потащился в туалет, где мать повесила его одежду на просушку. Плеснув в лицо холодной водой, нащупал в кармане пакетик, который дал ему Габриэль, достал таблетку, положил под язык и какое-то время стоял, опершись на раковину и собирался с мыслями.

Когда Лиам спустился в кухню, Габриэль сидел на отцовском месте. Энергия била из него ключом, заставляя воздух вокруг вибрировать. В комнате пахло вареньем. Мать держалась на расстоянии, словно Габриэль был диким зверем, а не ее собственным сыном. Зато Ваня сидела у него на коленях и вся светилась от радости.

Габриэль окинул Лиама взглядом – грязная одежда, разбитая губа.

– Оу! Похоже, тяжелая у тебя выдалась ночка, братишка.

– Что ты тут делаешь?

Габриэль накручивал растрепанную косичку Вани себе на руку и с вызовом смотрел на него. Травяной чай матери дымился в чайнике на столе. Рядом лежал домашний ржаной хлеб. Мать начала нервно накрывать на стол. Ее многочисленные цацки позвякивали, наводя на мысли о тюремных цепях. Потом она сказала, что ей надо к собакам, и поспешила удалиться. Габриэль, как когда-то отец, держал весь дом в страхе.

Едва за ней захлопнулась дверь, Габриэль жестом велел Лиаму садиться.

– Я не могу. Мне надо на работу.

Брат уткнулся подбородком Ване в макушку.

– Садись, говорю, – голос был спокойный, но глаза полыхали злобой.

Лиам бросил взгляд на часы. У него десять минут, не больше. Габриэль что-то прошептал Ване на ухо, отчего она рассмеялась и начала делать ему бутерброд, щедро накладывая сыра, колбасы и соленых огурцов. На столе лежала раскрытая газета, Габриэль подвинул ее к Лиаму и ткнул в заголовок.

– Пропавший человек найден в колодце, – почитал Лиам.

Комната зашаталась. Брат наклонился вперед, буравя его взглядом.

– Колодец, черт возьми. Как ты мне это объяснишь?

Лив сидела на первом ряду и пыталась выжать из себя слезы. Церковь была переполнена. Люди приехали со всех окрестных деревень: из Моско-селя и Ауктсяура и Ервитрэска. В церкви было душно от духов и одеколона, но еще больше от людского любопытства. Лив затылком чувствовала взгляды. Все были наслышаны о Видаре, но никто его близко не знал. И вот всем приспичило посмотреть, как дочь с внуком его хоронят.

Лив чувствовала себя лисой, выгнанной из норы на яркий свет. Одной рукой она обнимала Симона, желая защитить его и от любопытных взглядов, и от неуместных вопросов. Фелисия сидела по другую сторону. Они с Симоном держались за руки. Теперь они все время были вместе. Рука Лив задела волосы Фелисии, прижимавшейся к плечу ее сына. Они оказались мягче, чем представлялись. Макияж размазался из-за слез. Черные круги должны были свидетельствовать о сильных чувствах, но Лив не сомневалась, что слезы фальшивые, девчонка просто хорошо умеет притворяться.

Внутри по-прежнему была пустота. Она заметила в церкви Хассана. Вместо формы на нем были подобающие случаю темная рубашка и черный галстук. Но все равно понятно, зачем он здесь.

Мысль о том, что убийца Видара может быть среди собравшихся, не давала Лив покоя. Как и Хассану. Может, убийца сидит сейчас на одной из жестких скамей и посмеивается в душе.

Отец лежал в простом деревянном гробу, на крышке уже подвядшие цветы. Дуглас и Эва все устроили. Они настояли на том, чтобы у Ви-дара были достойные похороны. Лив возражала: Видар не захотел бы тратить деньги на такие бессмысленные вещи. Когда я умру, часто говорил он, сожгите меня, не хочу никаких торжественных прощаний. Что бы он сказал, если б увидел всех этих людей, собравшихся в церкви оплакать его? Пока священник произносил свою заунывную речь, в голове у нее звучали протесты отца.

Чертовы стервятники, слетелись сюда все скопом. Даже умереть спокойно не дадут.

Лив окинула церковь взглядом. Кто-то стоял вдоль желтых стен: не всем хватило места. Она заметила Йонни, он возвышался над остальными как сосна. И смотрел прямо на нее, искал глазами ее взгляд. Лив быстро отвернулась и продолжила оглядывать церковь в поисках знакомых лиц. Тут были даже покупатели с заправки, и все с грустными минами.

Симон прижался губами к ее уху:

– Никому из них и дела нет до дедушки, – шепнул он. – Зачем они пришли?

После похорон был поминальный кофе в кафе. Люди подходили и выражали соболезнования. Одни и те же фразы сливались в общий хор. Это просто ужасно, что случилось. Пугающе, отвратительно. Видар был сложным человеком, со странностями, но никто не заслуживает такой участи. Кто-то делился историями из юности – из той поры, когда Видар жил полной жизнью: вел бизнес, бегал за юбками. Когда он был нормальный. Эти рассказы были робкой попыткой вызвать улыбку, придать Видару облик человека, которого можно с теплом вспоминать. Но Лив не могла ни смеяться, ни плакать. Она то и дело бросала взгляд на часы, ожидая, когда можно будет извиниться и поехать домой, не привлекая к себе лишнего внимания. Ей не хотелось, чтобы их с Симоном упрекнули в неблагодарности.

Заметив, что общение неизвестно с кем ее напрягает, соседи, Дуглас, Эва и Карл-Эрик переключили внимание на себя. Такой чуткости она не ожидала после всех тех лет, когда Видар выстраивал мощные стены. Как оказалось, стены рухнули за одну ночь. Серудия тоже была здесь, по-старушечьи пила кофе из блюдечка. Когда у Лив выдалась свободная минутка, она накрыла ее руку своей.

– Память меня подводит все чаще, детка, – сказала она. – Но одно я хорошо помню: на месте, где я нашла шапку Видара, растет морошка.

– Какая морошка? Снег едва сошел.

– Ты знаешь, о чем я. Шапка была в зарослях морошки.

Собравшиеся шептались о Лив. Она улавливала отрывочные фразы и чувствовала на себе взгляды, от которых кожу жгло огнем. Не все были настроены благодушно. «Похороны, – слышала она голос Дугласа несколько раз, – это не подходящий момент распускать слухи и спекулировать, пусть полиция делает свою работу».

Она встала и вышла в туалет – единственное место, где можно было закрыться. Пересуды звучали у нее в голове. Пол шатался под ногами, когда она шла обратно к столу, за которым сидела с соседями. Йонни сидел за другим столом. Глаза его странно блестели, когда их взгляды встретились. Она посмотрела на сына. Его волосы сияли на солнце. Он казался особенным среди этой толпы. Светится как ангел. Платье прилипло к телу, затылок вспотел и чесался. Внутри закипала слепая ярость. Ей хотелось разорвать белые скатерти, вылить горячий кофе на колени собравшихся, разбить тонкий фарфор вдребезги. А потом поднести осколок к своей шее на глазах у всех. Разговоры стихали, когда она проходила мимо, словно кто-то убавлял громкость. Она знала, что все они думают об одном, только не осмеливаются сказать ей в лицо. Это было видно по напряженным плечам, по вытянутым в ниточку губам, по всему их виду: каждый из них был уверен, что это она, Лив, убила своего отца.