Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Присаживайся.

– Я постою.

Лив не отваживалась подойти ближе, в любую минуту ожидая нападения. Рука за спиной говорила о том, что у нее при себе оружие – пистолет или нож. Но это, похоже, его не пугало.

– Ты устроился на заправку, чтобы подобраться ко мне поближе, – сказала она.

– Нет. Я устроился туда, чтобы начать новую жизнь.

Я видела вашу машину на дороге в ту ночь.

Волосы мокрыми прядями облепили голову. На одежде темные пятна – от грязи или крови. Взгляд Лив буравил ему кожу, пробуждал угрызения совести. Лиам открыл банку и сделал глоток.

– Не знаю, о чем ты.

Хватит. Юха мне все рассказал. Я видела вас. Отец тоже вас видел. Он говорил, что вокруг дома шастают волки, но он имел в виду вас. Он вас застукал, и вы его убили.

В висках закололо. Пивная банка жгла руку. Будь Габриэль на его месте, он бы опрокинул стол, бросился бы на нее, заорав: «Что ты несешь, сука!» Схватил бы за шею и сдавил. Много лет назад он сам сделал бы то же самое. Но теперь – нет.

– Юха умеет сочинять.

– Ты тоже в этом мастак. Мы с Ниилой поверили в твою жалостливую историю про новую жизнь, проглотили наживку. При первой встрече мне даже стало жаль тебя. Ты был такой робкий, такой неуверенный в себе. Теперь-то я знаю почему.

– Я непричастен к смерти твоего отца.

Он смотрел ей прямо в глаза. Голос был ровным, хотя внутри все бурлило. Голос человека, привыкшего лгать. Может, ему удастся убедить ее, что это ошибка? Пока еще не поздно.

Лицо женщины застыло, как у куклы, правая рука за спиной, левая – на ручке двери. Грудная клетка вздымается. Лиам гадал, позвонила ли она в полицию. Может, они уже замели Габриэля, и брат сидит в комнате для допросов, лепит всякую ерунду. Что бы ни случилось, у него есть шанс. Ему надо попытаться убедить ее и снютов.

Лив сделала шаг вперед. Ее мужество впечатляло – она отважилась прийти сюда одна.

– В тюрьме невинный человек, – сказала она. – И я не уйду, пока не выясню, что произошло на самом деле.

Мозг беспрестанно работал. Рисунки Вани на столе умоляли его что-нибудь придумать. Солнце, лучи которого достают до травы, люди с улыбками во все лицо, бабочки с крыльями, усыпанными звездами. И посреди всего – Ваня ♥ Папа.

Неожиданно слезы обожгли глаза. Женщина перед ним тоже была дочерью. Дочерью убитого старика. Лиам почувствовал, как его охватывает усталость, как мышцы расслабляются. У него больше не было сил лгать.

– Да, я был там, – сказал он наконец.

– Что?

– Я не стрелял в него, но я видел, как он упал. Я там был.

Слова хлынули сплошным потоком, он просто не мог остановиться. Лив удивленно слушала, как они припарковались у озера, как разглядывали дом, спрятавшись за деревьями… Они выжидали удачного момента, все тщательно продумали. И все вроде складывалось, но потом они отклонились от плана, пойдя за Видаром в лес. Это была идея Габриэля. В тот день они приехали слишком поздно, уже светало. Разделились, Лиам потерял Габриэля из виду… Уши горели, пока он рассказывал, в горле пересохло, язык теперь едва ворочался. Он хлебнул пива и, не глядя ей в глаза, рассказал о болоте, которое помнил, как будто вчера там был, – подмороженная, но все равно топкая почва в лучах просыпающегося солнца, дымка между деревьев… Старик пошатнулся, как дерево на ветру, за секунду до падения. Выстрел, оглушительная тишина за мгновение до того, как птицы взмыли в небо.

– Мы не собирались его убивать. Мы не за этим приехали. Но что-то пошло не так. Иногда мой брат делает что-то, не думая.

Рыдания подступили к горлу, он часто сглатывал. Взгляд Лив пугал его.

Она подошла к столу. Рисунки на столе расползлись.

– Так это твой брат сделал?

– Сперва я так думал, но теперь не уверен. Мне кажется, там еще кто-то был в то утро, кто-то, кто пришел убить твоего отца.

Пальцы, сжимавшие рукоятку ножа, побелели. Теперь ей было так же страшно, как и ему. Лиам пытался не думать о полиции, не думать о том, что его ждет. Рассказать правду, и все.

– Давай я тебе кое-что покажу.

Он сдвинул рисунки, поставил на стол ноутбук, дрожащими пальцами вбил пароль и открыл папку с фотографиями. Габриэль убил бы его за это, но сейчас это не имело значения. Ничто не имело значения. Брат, полиция – все это было далеко. Он должен ей все рассказать, снять груз со своих плеч.

Лиам повернул к ней экран. Она подошла ближе. От нее пахло потом и дождем. С волос капало. Лиам достал еще одну банку пива, притворяясь, что не замечает нож в ее руке, но на самом деле все время следил за ее движениями, готовый в любую минуту вырвать нож у нее из рук.

При виде фотографий у Лив перехватило дыхание. На экране она увидела их дом, одинокое горящее окно, тропинки, ведущие в лес. Когда появилось фото старика, ее начала бить мелкая. дрожь.

– Не знаю, как он оказался в колодце, – сказал Лиам, – но застрелили его на болоте.

– Да, – прошептала она. – Я знаю, где это произошло.

Видар на экране, как казалось, рыл мокрую землю.

– Он что-то искал, – пояснил Лиам.

– Он уронил очки… Это он их искал.

Лиам поставил курсор в левый угол и увеличил изображение. Вгляделся в расплывчатое небо и ели. Ногтем показал на точку на экране.

– Габриэль был с другой стороны. Точно не знаю где.

Потом показал на тень между деревьями.

– Может, я напридумывал, но мне кажется, там еще был кто-то. Синее пятно. Видишь?

Лив нагнулась ближе и прищурилась. Лицо белое как простыня, пальцы были прижаты к губам. Она его пугала. Попытался было усадить ее, чтобы не свалилась в обморок, но женщина оттолкнула его, чуть не оцарапав ножом. Взгляд был прикован к экрану – к синему пятну среди елок.

– Я ничего не вижу, – наконец сказала она, выпрямляясь.

Лиама словно ударили поддых.

– Разве ты не видишь, что это человек? В синей куртке.

Лив покачала головой и пошла к двери. Дождь стучал по крыше, хлестал в окно. Она натянула капюшон, худое тело утопало в куртке. Лиам вздрогнул. Если б не фотография, он бы не обратил внимания, но теперь сходство бросилось в глаза. Он перевел взгляд с экрана на куртку Лив и обратно. Куртка была того же синего оттенка, что и пятно на экране.

Дождь превратил дорогу в опасную ловушку. Лес и небо превратились в один бесконечный туннель. Машину заносило на поворотах, дворники едва справлялись с потоками воды. Слезы текли по лицу, и Лив чувствовала во рту их солоноватый вкус. Указателя на деревню не было видно, но она и не нуждалась в нем. Невидимая нить связывала ее с родным домом. Она всегда безошибочно находила дорогу. Эта связь, наверное, и не давала ей сбежать из Одесмарка.

Колеса начали увязать в мокрой глине. Фары дальнего света терялись в потоках дождя. В такую погоду все нормальные люди сидят дома, но кто-то шел посреди дороги навстречу ей, склоняясь от ветра, и Лив резко затормозила. Не кто-то – Симон. Она выключила фары, чтобы не ослеплять, и вытерла слезы курткой – не надо, чтобы он их видел. Симон сел в машину, и она прижала его к себе. Мокрый насквозь, он весь дрожал. Дотянулась до пледа на заднем сиденье, накинула сыну на плечи. Ее мальчика никто у нее не отнимет.

– Что ты делаешь на улице в такую погоду?

– Мы с Фелисией поругались. Я больше не хочу здесь оставаться.

Лив завела мотор и продолжила путь. Сердце бешено колотилось в груди. Доехав до шлагбаума, она не стала останавливаться. Симон заерзал на сиденье, всматриваясь в запотевшее окно.

– Ты куда? Ты проехала ворота!

– Поедем прокатимся.

– Сейчас? В такой ливень?

– Я хочу с тобой поговорить.

Симон скривился, но не стал возражать.

Когда они выехали на шоссе, дождь немного утих, и можно было разглядеть стоянку для отдыха, возле которой она в юности ловила попутки.

Вот здесь, в канаве под указателем, пряталась, высматривая машину, которая увезет ее отсюда.

– Из-за чего вы поругались?

– Кто?

– Вы с Фелисией.

– Я не знаю.

– Не знаешь?

– Я не хочу об этом говорить.

Лив покосилась на сына. Вид у него был рассерженный, но не расстроенный. Лицо мокрое от дождя, но не от слез. Внезапная надежда внутри расправила крылья. Это их шанс сбежать отсюда, последний шанс. Не надо ждать машину – теперь она сама сидит за рулем.

– В молодости я ловила машины на этой дороге, – тихо сказала она. – Хотела выбраться отсюда любой ценой. Готова была запрыгнуть в любую тачку, лишь бы она увезла меня далекодалеко. Я была в отчаянии.

– Тогда почему ты не уехала? Если была в отчаянии?

– Отец всегда меня находил. Куда бы я ни уехала, рано или поздно он оказывался там на своем «вольво». А потом появился ты, и у меня пропало желание бежать.

Симон провел пальцем по запотевшему стеклу, выводя круг.

– Это опасно – ловить попутки. Ты могла погибнуть.

Он сказал это тем же назидательным тоном, что и Видар. Интересно, осознает ли он, как они с Вида-ром похожи?

Съехав на обочину, Лив развернулась и поехала обратно в Одесмарк, полная решимости.

– Когда мы приедем домой, я хочу, чтобы ты собрал вещи.

– Зачем? Куда мы едем?

– Прочь отсюда. Навсегда.

Лив зажгла трубку. Из черного окна на нее смотрело ее отражение. Времени у них предостаточно. Лиам не станет звонить в полицию – ему есть что терять. Она подумала о Йонни в тюрьме, но тут же отмахнулась от жалостливых мыслей о нем. Свобода требует кровавых жертв, сказала она себе, выпуская дым изо рта.

Дом сотрясался от метаний Симона на втором этаже. Он выдвигал ящики, хлопал дверцами шкафа, спускал воду в туалете – и никак не спускался.

– Ты собрал вещи? – крикнула она.

– Я никуда не поеду.

– У тебя нет выбора. Раз я сказала собирать вещи, значит, ты собираешь вещи.

По тону ее голоса он понял, что мать настроена серьезно, и спустился вниз. Волосы были все еще влажными от дождя. Одет он был в пижамные штаны, всем своим видом демонстрируя, что никуда не поедет. Уставился на ее сумку на столе. Она взяла только самое необходимое. Одежду на смену, и все. Больше ничего с собой не возьмет.

– Ночь на дворе. Мы что, не можем подождать до утра?

– У нас нет времени.

– С чего это такая спешка?

Его длинная тень тянулась через комнату, накрывая ее с головой. Лив поняла, что боится его – боится собственного сына. Он весь вибрировал от напряжения. Она показала на стул, на спинку которого была наброшена ее куртка. Синяя ткань тускло мерцала в свете лампы.

– Сядь, – скомандовала она.

Симон неохотно сел, оперся локтями о колени и запустил руки в волосы, словно намереваясь выдрать их с корнями. Под всеми этими мускулами она по-прежнему видела маленького мальчика. Это все еще был ее мальчик с дрожащими губами и всхлипами в голосе.

– Не понимаю, зачем нам куда-то ехать. Мы свободны, мама. Дедушки больше нет.

– Надень куртку.

– Что?

– Куртку, которая висит на спинке стула, надень ее.

Он поднял голову и посмотрел на нее белыми от страха глазами. Медленно, не отводя взгляда, взял куртку и сунул руки в рукава. Куртка была ему мала. Ткань натянулась на плечах, рукава едва доставали до запястья. Дыхание короткое, прерывистое.

– Довольна?

Она покачала головой.

– Я хочу знать, что ты делал в моей куртке в то утро, когда застрелили отца.

Он закрыл лицо руками и долго молчал, собираясь с силами, чтобы начать.

НОЧЬ НА 2 МАЯ

Старческие руки вырывают его из сна. Настойчивые, сдирают с него одеяло. В комнате темно, слышно только дыхание деда. Пгаза не сразу привыкают к темноте, но постепенно он начинает различать морщинистое лицо.

– Что случилось, дедушка?

– Вставай, парень! Надо спешить.

У деда с собой ружье, и он невольно вздрагивает. Решил было, что дед помешался и хочет его застрелить. Собрался позвать маму, но дед, словно прочитав его мысли, зажимает ему рот. От скрюченных пальцев пахнет порохом.

– Волки рыскают снаружи. Надо преподать им урок.

– Ночь на дворе.

– Солнце скоро поднимется. Пошли!

Дед протягивает ему ружье. Старческие пальцы не в состоянии удержать оружие, не говоря уже о том, чтобы стрелять. Вот почему дед разбудил его в такую рань – чтобы сделать палачом. Ему хочется протестовать, но что-то в голосе деда заставляет повиноваться. Голос больше не визгливый, а спокойный и решительный, наверное, жажда крови оказывает такой эффект. Старик посматривает в окно из-за занавески, пока он одевается, дыхание со свистом вырывается из легких.

По лестнице дед спускается первым. Ступеньки поскрипывают, старческие кости хрустят. Они состарились вместе – дом и дед, их лучшие годы давно позади.

В прихожей завязывает шнурки сначала себе, потом деду. Тянет время, притворяясь, что не может найти шапку. Снаружи их ждут ветер, холод и темнота. Решает надеть мамину куртку – она самая теплая. Дед теряет терпение и подгоняет его, как непослушную скотину.

Ледяной ветер обжигает лицо. На востоке небо начинает розоветь, но до рассвета еще далеко. Дед показывает на озеро.

– Ты бери восточную сторону, а я – западную. Встретимся на болоте.

Он нежно поглаживает ствол ружья.

– Если что, долго не раздумывай. Стреляй на поражение.

Им было не впервой разделяться, дед считал это лучшей стратегией охоты. Пригибаясь от сильного ветра, он идет по лесу и напрягает слух, выискивая подозрительные звуки. Но все, что он слышит, – это шорох деревьев и поскуливание собаки, которую они оставили дома. Дед раньше никогда не оставлял Райю, видимо, он действительно верит, что где-то бродит волк, способный разорвать собаку в клочки. Бросает взгляд на мамино окно. Белые занавески едва заметно колышутся на сквозняке, а может, ему это кажется. Он знает, что мать всегда спит лицом к двери с ножом под матрасом. Ее тайны постоянно преследуют его.

Внутри у него живет чудовище. Посмотришь – не заметно, но люди это чувствуют. Если долго стоять перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение, можно заметить хищный взгляд. Люди часто говорят, что он копия Видара, им нравится издеваться над ним. Наверное, им известна правда. В детстве ему нравилось быть похожим на деда, он даже воспринимал это как комплимент, но потом осознал, каким жестоким может быть этот мир и на что люди способны по отношению друг к другу.

Белый туман стелется между елями. В ушах шумит кровь. Монстр внутри просится наружу. Рука ноет от тяжести ружья, пальцы онемели от холода металла. Уже почти рассвело. Еловые лапы цепляются за куртку, царапают кожу, но боль только дразнит монстра, подстегивает его.

На болото он приходит первым. В сумрачном свете оно похоже на открытую рану, над которой поднимается ледяной пар. Высматривает деда, который должен подойти с другой стороны, но деда не видно. Возраст сделал его медлительным и неповоротливым. На самом деле им с матерью больше нет нужды делать все по его указке. Он так и сказал маме на Рождество, когда она тайком принесла ему подарки. Дед слишком стар, чтобы командовать нами, теперь мы можем сами решать, как поступать. Но она только улыбнулась своей невеселой улыбкой, призывающей его замолчать. Тут и у стен есть уши, словно говорила она. Так и есть. Дед всегда слышал, о чем они шепчутся, и видел, как они обмениваются взглядами. Он был как всемогущий бог или как дьявол. И даже дряхлея у них на глазах, все равно казался бессмертным.

Между деревьев высилась охотничья вышка, в тени подгнившего строения примостился нерастаявший сугроб. Закинув ружье на плечо, он полез по шаткой лестнице. Перекладины влажные и скользкие, надо быть осторожным. Сперва его намерения самые невинные – отыскать деда. Но, оказавшись у бойницы с ружьем, он вдруг понимает, что это его шанс освободиться.

Все тело вибрирует от волнения. Держать ружье удается с трудом. Солнце у него за спиной. Из-за деревьев показывается дед. Идет неуклюже, как подстреленный зверь. Это будет жестом милосердия, приходит мысль, смерть положит конец страданиям – и деда, и их собственным.

Дед опускается на колени, шарит руками по земле – он уронил очки. Глаза – две черные щели, когда он поднимается и поворачивает лицо к солнцу, к нему.

Он столько раз думал об этом: как было бы хорошо, если б дед умер. Они получат свободу. Без него все станет проще. Никто не будет контролировать каждый их шаг.

Пуля вылетела из дула с такой силой, что его отбросило назад. К небу взлетели черные птицы. В ушах еще гремел выстрел, а он снова прицелился. Дед научил его стрелять, и он бы гордился таким метким выстрелом, если б не лежал сейчас там, во мху.

Все происходящее кажется сном. Сквозь бойницу видно, как тело деда перестает биться, как опускается все ниже в землю, словно почва хочет засосать его. Перед глазами все плывет.

Он закидывает ружье на плечо и поспешно спускается. Бросает взгляд на неподвижное тело, пытается осознать, что это дед там лежит. И тут слышит голоса. Или это вой волков?.. Они гонятся за ним. Поворачивается и со всех ног бежит обратно в дом. Прячет ружье в сарае и на цыпочках крадется в свою комнату. Дверь в комнату матери закрыта. Ему до смерти хочется ворваться и все рассказать. Все кончено, скажет он, и мать сразу поймет, что он имеет в виду. Подвинется, освобождая ему место под одеялом, погладит кончиками пальцев по векам, как когда он был маленьким, и шепнет, что да, чудовища больше нет, он прогнал его.

Но он не осмеливается. По скрипучим половицам идет к себе. Снимает мокрую одежду, забирается под одеяло и лежит там, уставившись в потолок. Пытается убедить себя, что все это было дурным сном, но сердце не обманешь, и оно никак не желает успокаиваться. Время тянется бесконечно. Комната наполняется светом. Слышно, как просыпается мама и, полусонная, спускается вниз. Она зовет деда. Это первое, что она делает, когда встает, и одиночество в ее голосе пробирает его. Он зажимает уши руками, закрывает глаза. Притворяется, что ничего не произошло.

Дом сразу становится чужим. Лив чувствует пустоту внутри. Пытается вызвать у себя хоть какую-нибудь реакцию: должна же она хоть что-то чувствовать. Глаза Симона ищут ее взгляд. Голос сына охрип от признаний, плечи опущены. Лив провела пальцами по его мокрым волосам. Он отвел глаза.

– Ты послала меня в школу в тот день, но я не пошел. Я побежал на болото. Дед все еще лежал там. Вороны уже успели подсуетиться, и когда я пришел, у него уже не было глаз.

Симон покачнулся на стуле. В лунном свете его лицо было совершенно белым. Лив испугалась, что он сейчас потеряет сознание. Обошла стол и помогла подняться, отвела в гостиную и уложила на диван. Присела на пол рядом и гладила его по щекам, борясь с подступающей тошнотой. Она больше не хотела ничего слышать.

– Тебе нужно отдохнуть.

Но он продолжал. Теперь его было не остановить.

– Я не знаю, почему я это сделал, знаю только, что у меня не было выбора.

Он сжал ее запястье и притянул к себе. Глаза были дикие. Как у Видара.

– Дед хотел, чтобы я стал таким, как ты. Но это невозможно. Я никогда не буду таким, как ты.

Она прижалась головой к его груди, в которой мощно билось сердце. Ее мальчик. Что-то пряталось внутри него, она всегда это чувствовала. Что-то дикое вселилось в него. Все эти годы пряталось, а теперь вылезло наружу.

В комнате стало светлее. Скоро наступит день, и им уже не спрятаться от правды.

– Это моя вина, что Йонни задержали, мама.

– Вовсе нет. Полиция виновата. Они не разобрались.

– Нет, моя. Это я его подставил.

– Что ты имеешь в виду?

– На следующее утро я сделал вид, что иду в школу, но вместо этого пошел к дому вдовы Юханссон. Спрятался в кустах и ждал, пока Йонни уедет на лесопилку. Потом сбегал домой за ружьем и спрятал у него в подвале. Дверь была не заперта. Я тщательно стер отпечатки пальцев, а рядом положил гильзы. Дед ружье не регистрировал, так что по нему меня нельзя было вычислить. Оно вполне могло принадлежать вдове Юханссон. Или Йонни.

Кончиками пальцев она ощущала, что его кожа горит. Ей хотелось, чтобы он замолчал. Ей не хотелось слушать. Его признание причиняло боль им обоим.

– Ты помнишь, в прошлое Рождество ограбили нашу школу?

Она кивнула.

– Воры оставили окурки. На окурках было их ДНК, так полиция их и вычислила. Вспомнив эту историю, я взял пару окурков из пепельницы у Йонни и положил в пакетик. Нашел запасной ключ от квадроцикла и перевез тело деда. Хотел отвезти его подальше, может, в карьер, но испугался, что кто-нибудь меня увидит. И тогда я сбросил его в колодец в соседней деревне. А вокруг раскидал окурки Йонни. Вот так я его подставил.

Это было невыносимо. Лив поднялась и едва успела добежать до ванной, где ее стошнило в ржавую раковину. Выпрямившись, она посмотрела на свое отражение в разбитом зеркале. Собственное лицо казалось чужим. Вернулась в гостиную, Симон лежал с закрытыми глазами.

Она сидела в кресле рядом со спящим сыном и ждала, пока солнце зальет двор. Потом пошла варить кофе, но не могла заставить себя сделать ни глотка. Видар перестал мерещиться ей во всех углах. Его голос больше не звучал в голове. Она наконец смирилась с фактом его смерти.

Посидев еще немного, отнесла сумки в машину. Во дворе вылезла мать-и-мачеха, первые цветы после зимы. В гараже она нашла красную канистру с бензином. Окинула взглядом старый дом. Легко было представить, как сухие доски трещат в пламени, как дом превращается в угли. Взялась за канистру обеими руками и понесла к дому. Глянула через окно на спящего сына. Всю его короткую жизнь она гадала, что с ним не так. Врачи заверяли ее, что он совершенно здоровый ребенок, и правда, он рос и развивался, ничем не отличаясь от других детей. С ним было что-то не так, но невооруженным взглядом это было не видно.

Она открутила крышку от канистры и поморщилась от резкого запаха. В голове шумело, трудно было собраться с мыслями. Она хотела сжечь дом и отвезти сына в безопасное место. Взять вину на себя и заодно подтвердить подозрения соседей. На фото была ее куртка. Она была не способна освободиться от власти Видара, а Симон всего лишь ребенок.

Лив подставила лицо к солнцу. Перед глазами стоял Симон, каким он был в детстве – с круглыми щечками и заливистым смехом. Это ее вина. Это она всегда была неудачницей. Это она превратила жизнь Симона в кошмар, это она отняла у него радостный смех.

Постепенно мысли начали проясняться. Огонь ничего не решит. Как и ложь. Ложь означает новую тюрьму. Если она возьмет на себя вину Симона, сын никогда не станет свободным. Ложь будет преследовать его всю жизнь. И с годами груз вины будет все тяжелее, пока не станет невыносимым. Так всегда бывает с ужасными секретами, она знала это по собственному опыту. Секреты, как и ложь, медленно уничтожают тебя изнутри, оставляя от твоего «я» только пыль. Единственное, что спасет его, – это правда. Сын не сможет продолжать жить, не искупив вину за свое преступление. У него не будет ни единого шанса стать человеком.

Под крики птиц она вернулась в дом. Симон по-прежнему спал в гостиной. Она набрала номер и, прижав телефон к губам, прошептала:

– Приезжай немедленно. Нам нужна помощь.

Хассан приехал только через час. Вид полицейской машины у дома был столь же нереальным, как в то утро, когда он приехал сообщить о том, что Видара нашли. Лив дождалась, пока он подойдет к крыльцу, и пошла будить Симона. Провела кончиком большого пальца по векам, они задрожали, и Симон проснулся.

– Хассан тут.

Симон подскочил.

– Зачем?

– Пора рассказать правду.

Она ждала, что сын придет в ярость и попытается убежать. Но он крепко сжал ее в объятиях, как не делал с самого детства. Он весь дрожал от страха.

Хассан позвал их за дверью. Ему открыл Симон. Вышел на крыльцо и протянул руки, сведенные в запястьях.

– Это я вам нужен.

Полицейский участок выглядел точно так же, как много лет назад, когда она с крохотным Симоном на руках поднялась на крыльцо. Стояла, опустив голову и положив руки на теплый кирпич. На воздух она вышла, потому что ей стало плохо в помещении. Вдоль стены росла мать-и-мачеха, как и дома. Никаких черных мешков, никаких мертвых оленей.

– Ты правильно сделала, что позвонила.

Рука Хассана легла ей на спину. Лив не слышала, как он подошел. Хассан погладил ее по спине. Колени у нее дрожали, она с трудом держалась на ногах.

– Это я должна сесть…

– Почему ты так говоришь?

– Я не смогла его защитить, не смогла дать ему будущее. Я позволила ему вырасти в Одес-марке с Видаром, хотя знала, что такая жизнь делает с человеком.

– Ты не могла знать, что все так закончится.

Он взял ее под руку, помог вернуться в участок. Лив машинально оглянулась на парковку. Хотелось убедиться: Видар не ждет их в машине, чтобы увезти обратно в Одесмарк.

Хассан бережно усадил ее на стул в коридоре.

– Пожалуйста, не оставляй меня одну!

– Я тебя не оставлю. Только схожу за кофе, – улыбнулся он.

Свет резал глаза. На других полицейских она не отваживалась смотреть. Хассан сунул ей в руку бумажный стаканчик с кофе и попытался отвлечь от грустных мыслей болтовней. Симон за дверью делал признание. В коридор он вышел в наручниках. Его должны были отвезти в тюрьму, в камеру предварительного задержания.

Когда она подошла к сыну, чтобы попрощаться, на лице у него читалось облегчение. Он не плакал, только она. Лив обняла его за шею, и он прижался щекой к ее щеке, скованные руки не позволили ему ответить на объятье.

Лето было в разгаре. В воздухе пахло согретым солнцем лесом. Лив ждала на крыльце с ключами в руках. Солнце обжигало кожу, алчные до крови слепни роились вокруг, но ей не хотелось возвращаться в пустой дом. Ни минуты больше она не проведет там. Тишина внутри душила. Она все время ловила себя на том, что слышит стук прыгалки Симона об пол или шаркающие старческие шаги на лестнице. То, что один был мертв, а другой сидит за решеткой, не имело никакого значения. Они продолжали жить в этих стенах, заставляя ее страдать.

Она рассказала об этом Симону по телефону.

– Я по-прежнему слышу звук твоей скакалки по утрам.

– Мам, продай развалюху, – сказал он.

– Продам.

– Теперь ты сама сидишь за рулем, в машине. Не забывай.

Там, откуда он звонил, было очень шумно. Она слышала на заднем плане смех и голоса. Было такое чувство, что он уже переехал в город и ждет, когда она к нему присоединится. Город, где никто их не знает.

Йонни просил ее уехать с ним. Вскоре после того, как его выпустили, он появился у нее на пороге. Она думала, что Йонни будет злиться на нее за то, что сделал Симон, но он сжал ее в объятиях и сказал, что хочет забрать с собой. Подальше от всех этих неприятных воспоминаний. И она уже почти согласилась поехать с ним, хотя и знала, что ему нельзя доверять. В самом деле, такое простое решение – сесть на пассажирское сиденье и позволить кому-то везти тебя в неизвестном направлении. Но Лив знала, что так будет неправильно. Так она себе не поможет. Если она хочет выбраться отсюда, она должна все сделать сама.

Наконец облако пыли вздыбилось между соснами, и вскоре на дороге показалась машина. Лиам был в темных солнечных очках. Девочка сидела на заднем сиденье. Оба заулыбались и замахали ей. Поднявшись на онемевших ногах, она пошла им навстречу. Губы девочки перемазаны шоколадным мороженым. В руках у нее была папка с разноцветной палитрой – пробники для подбора краски.

Лиам поднял очки на лоб. Усталые глаза радостно заблестели, когда она протянула ему ключи.

– Все-равно это неправильно, – выдохнул он. – Что?

– Что ты отказываешься от денег.

Она отмахнулась.

– Это я тебе должна заплатить за то, что ты согласился въехать в эту развалюху.

– Смотри, папа, вот этот цвет подойдет!

Девочка веером раскинула палитру и показала бирюзовый оттенок.

– Да, очень красиво, – согласился Лиам.

Он не спешил входить внутрь, но Лив уже пошла к машине: ей не терпелось уехать отсюда.

– Если что, звони, у тебя есть мой номер, – сказала она.

– Я прочитал в газете, что наказание будет мягким. Принимая во внимание возраст. И обстоятельства.

Она остановилась. Стыд жег сильнее солнца. Запах пота раззадорил слепней, и Лив отчаянно от них отмахнулась.

– Надеюсь, – сказала она. – Не знаю, что пишут в газетах, но он точно не чудовище. Он ребенок.

– Нет никаких чудовищ, – сказала малышка. – Есть только люди.

У нее были глаза отца, большие, светлые. Обмахиваясь папкой, она с любопытством разглядывала Лив.

– Что у тебя такое с шеей? – спросила вдруг.

Лив провела пальцами по шрамам. Она и забыла, что из-за жары на ней только тонкая майка.

– Я раньше очень сильно расчесывала кожу. До крови. Вот откуда у меня шрамы.

Девочка сморщилась.

– Но это же очень больно!

– Было больно. Но теперь мне лучше. Кожа больше не чешется.

Они улыбнулись друг другу. Лиам положил руки малышке на плечи. Видно было, что ей трудно устоять на месте, энергия била из нее ключом.

Лив посмотрела на дом. Взгляд задержался на грязных занавесках в кухне, откуда Видар обычно следил за жителями деревни. Теперь там никого не было. Тишина и покой.

Они помахали ей на прощание. В зеркало заднего вида Лив видела, как они повернулись и пошли в дом. Длинная коса девочки горела на солнце как золото. Другая девочка, другой папа, другая история, которая закрасит мрачное прошлое новыми красками. Оттенками цветов северного сияния.