Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Думаешь, я поверила в твою болезнь?

– А мне плевать, веришь ты или нет.

Матери стоило вышвырнуть его из своей жизни, как она это сделала с Габриэлем. Давно пора усвоить, что никакие травки и никакие камни не исправят ее сыновей. И что ее любовь им не нужна.

Дыхание Вани защекотало ему ухо.

– Ты очень болен, папа?

– Нет. Это просто температура. Мне нужно поспать.

Но заснуть никак не удавалось. Лицо Видара и страх не давали ему покоя. Подмерзший мох все еще чувствовался под ногами.

Когда он снова открыл глаза, рядом с ним сидел Габриэль – но не тот Габриэль, каким он был сейчас, а Габриэль-подросток, с конским хвостом и папиной самокруткой за ухом, с банкой пива в руках, стыренной у соседей. В углу мигал телевизор с выключенным звуком. Ночь была предоставлена им. Ночью ссоры прекращались. Они могли спокойно присесть и позволить себе расслабиться. Выпив, Габриэль становился тихим, уходил в себя. Но Лиам понимал, что это спокойствие видимое, внутри бушевал шторм. Мысли не давали брату покоя, ему нужно было с кем-то поделиться, чтобы не сойти с ума.

Габриэль закурил самокрутку и выдохнул дым в потолок, взглянул на Лиама из-под ресниц.

– Ты думал о том, каково это – убить кого-нибудь?

Лиам покачал головой.

– Нет. А ты?

– Я часто об этом думаю.

Брат говорил едва слышно, но слова эхом метались у Лиама в черепушке. Это было признание, от которого не отмахнешься. Лиам не знал, как реагировать. Он закрыл глаза, как делала мать, когда была не в состоянии выносить реальность. Габриэль ткнул его локтем в бок.

– Но, разумеется, не кого попало. Только какого-нибудь подонка, который заслуживает смерти.

Проснувшись, он увидел Ваню на полу рядом с диваном. Она все так же смотрела телевизор. Ее маленькая фигурка отражалась в окне, за которым была чернильная темнота. Почувствовав его взгляд, Ваня обернулась и расплылась в беззубой улыбке, осветившей комнату. И Лиам понял, что другого выхода у него нет.

Он должен все забыть.

Ради дочери.

Шесть часов стояния за кассой не уняли радостного порхания бабочек внутри. Когда пришло время ехать домой, вернулась зима, с неба посыпались крупные снежные хлопья. Едва коснувшись асфальта в мокром поцелуе, они тут же таяли. Но Лив все равно вела машину осторожно, пытаясь совладать с волнением. Что ее ждет?

Симон сидел на веранде с кем-то, но это был не Видар. Миниатюрное создание в выцветшей джинсовой куртке. Волосы выкрашены в яркосиний цвет. Подойдя ближе, Лив узнала Фелисию Мудиг, дочь соседей. Этого она никак не ожидала.

– Деда нет, – крикнул Симон. – В доме было пусто, когда я вернулся из школы. Только Райя выла в прихожей.

Они держались за руки. Ногти девушки были накрашены черным лаком, одна нога в обтягивающих джинсах небрежно закинута на колени Симона. Так вот кто его тайная любовь, чье имя он не хотел называть… Лив не знала, чего она ожидала, но уж точно не соседку с другой стороны озера.

Симон искал глазами ее взгляд. Глаза сверкали. На щеках играли ямочки. Видишь, мама? Это она! Моя девушка!

Лив вспомнился тот праздник в младшей школе, когда он сидел среди девочек, вне себя от радости, что его позвали.

Она улыбнулась. Хорошо, что у сына все складывается. А там поглядим.

– Фелисия, – сказала она, – так это с тобой Симон встречается?

Прозвучало смешно, и она тут же пожалела о своих словах. На лице Симона появилось смущение, но Фелисия не обиделась.

– Сюрприз, сюрприз, – ответила она. – А ты не ожидала, да?

– Признаюсь, нет. Как дела у Дугласа и Эвы?

Фелисия скривилась.

– Все хорошо. Папа, как обычно, в стрессе.

– Вот как?

– Говорит, коровы его в гроб загонят.

Дуглас Мудиг держал молочную ферму на той стороне озера. Он был крестьянином в четвертом поколении, но вся ответственность за коров лежала на жене. Эва приехала из Вильгельмины, и ей, единственной в деревне, удалось заполучить расположение Видара. Ничего удивительного – Эва из Вильгельмины говорила мало, а работала много. Эти два качества Видар ценил превыше всего. А Дугласа он, напротив, не переносил. Антипатия была взаимной. Они и словом не перекинулись с лета девяносто восьмого, когда спор о клочке земли едва не окончился дракой. Без спиртного, естественно, не обошлось, но мириться ни одна из сторон не желала. После того происшествия, стоило ветру принести запах коров или звон колокольчиков, как Видар начинал поносить соседей. Фелисия была единственной дочерью Мудигов. Дети вроде и жили рядом, но Лив не могла припомнить, чтобы когда-нибудь видела их играющими вместе. С таким же успехом они могли расти в разных концах страны. И виноваты в этом были взрослые.

Не так давно Лив видела девушку на озере. Лед уже начал сходить, образуя на поверхности черные прогалины. Но Фелисия бесстрашно прыгала со льдины на льдину. Волосы развевались на ветру, как вуаль. Одна льдина закачалась под ней, и она расставила руки в стороны, чтобы удержать равновесия. Лив в панике крикнула девушке быть осторожнее, но ветер унес ее крик. Провались девчонка под лед, Лив не смогла бы прийти ей на помощь: Фелисия зашла слишком далеко. Ей бы оставалось только стоять и смотреть, как она тонет в ледяной воде. Напуганная, Лив опустилась на пенек и стала ждать – единственное, что оставалось делать.

Когда девчонке надоело скакать по льдинам, она вернулась к берегу, к тому, где сидела Лив.

– Ты убьешься, – сказала она.

Лицо у Фелисии было красное. Широко расставив ноги, дочка Мудигов стояла на тонкой льдине в метре от нее.

– Ну и что?

Лив узнала в ее голосе ту же усталость от жизни, то же равнодушие, которые сама когда-то испытывала. До рождения Симона. Рождение сына помогло осознать свою смертность и подарило желание жить.

И вот теперь он сидит на веранде, держит за руку эту странную девушку, и у Лив появилось то же ощущение беспомощности, как тогда, у озера.

Пройдя мимо парочки, она открыла входную дверь и сразу ощутила, что Видара в доме нет. Но все равно обошла пустой дом. В кухне на столе лежала вчерашняя газета. В кофейнике – сваренный утром кофе. В раковине только две чашки. На подоконнике мазь для рук. Странно, что он ушел так рано. Обычно ждал пару часов, пока руки не начнут нормально работать. Встав с постели, отец даже шнурки не мог завязать самостоятельно.

Она заглянула в комнату Видара. Окинула взглядом небрежно заправленную постель, грязные рабочие штаны, перекинутые через спинку. С утра ничего не изменилось. Видар домой не приходил.

Подростки по-прежнему сидели на веранде в лучах заходящего солнца. Глаза у Фелисии были сильно накрашены, в носу пирсинг с блестящим камушком. Лив ее присутствие все больше нервировало.

– Может, вызвать полицию? – спросил Симон.

Лив схватилась за шаткие перила и до боли сжала пальцы. Тени от деревьев росли, скоро весь лес погрузится во тьму. Она представила, как Видар лежит где-то там и зовет на помощь. Ему восемьдесят лет. Тело уже не то, да и разум тоже. Но если Лив что и усвоила за эти годы, так это, что его ничто не берет. Ни время, ни обстоятельства.

– Он нам не простит, если мы вызовем полицию.

РОЖДЕСТВО 1999 ГОДА

Рождественским утром огонь радостно трещит рябиновыми поленьями. На столе между ними – фотография матери. Ее черные глаза следят за их руками, подносящими ко рту чашки с кофе и намазывающими масло на хлеб. На лице отца написано горе. Тишина давит. Слышно только, как челюсти перемалывают еду. Она не голодна, но ест, потому что за едой можно спрятаться.

Декабрь – самое темное время года. Ночь и день разделяет только узкая полоска сумрачного света. Но он настаивает на том, чтобы пойти к дереву. К матери. Он берет с собой оленью шкуру. Копает яму в снегу для костра. Они сидят там, пока огонь не прогорит, оставив только черные угли. Он всегда рассказывает одни и те же истории. Как они познакомились на танцах в Мало, как мама подставила ему подножку, чтобы привлечь его внимание. Как он пролил пиво ей на платье. Как он утонул в ее глазах цвета темной ночи. Они протанцевали всю ночь, но, видимо, ей этого хватило, потому что от новой встречи мама отказалась. Все лето он ее преследовал, пока она наконец не согласилась покататься с ним на машине. Видар добивался ее так же упорно, как и леса в молодости. Она была просто еще одной территорией, которую нужно было завоевать.

– Мне потребовалось три года, чтобы ее заполучить.

Мать оживала в его рассказах. Он рассказывал, как она танцевала в кухне, как закидывала голову при смехе, демонстрируя зубы. Как бурно проявляла свои чувства. Как чувствительна была к смене времен года и взглядам людей. Она всегда балансировала на грани безумия и здравого смысла. Но сложнее всего было весной, когда все стояло в цвету и яркое солнце резало глаза. К несчастью, дочка родилась у них именно весной, когда птицы по ночам не давали спать. Хрупкая психика матери не выдержала. Жизнь истекала из нее, как истекает кровь из рожениц. Физически с ней было все в порядке, но у нее не было сил жить. Все произошло очень быстро.

– Твое рождение стало для нее гвоздем в гроб.

Лив сидит перед костром и мечтает сбежать далеко-далеко. Но рука отца сжимает ее крепче, чем тиски зимы. Он пьет самогон без остановки. Костер догорел, но он не в состоянии подняться. Ее подмывает оставить его там, на холоде, пробирающем до костей, дать ему заснуть и замерзнуть насмерть.

Она возвращается в дом и ставит кофе, радуясь теплу и тишине. Утро закончилось, но сумрачный свет не спешит уходить. Она зажимает кусок сахара между зубов и пьет кофе из блюдечка, глядя во двор, где в снегу сидит отец. В деревне напиться и замерзнуть насмерть обычное дело. Никто ничего не заподозрит. Бедная девочка, скажут люди, лишилась и отца, и матери. Кто о ней теперь позаботится?

Не успевает она допить первую чашку кофе, как ее охватывает страх. Она не может вынести одиночества. Внутри все сжимается, не дает вздохнуть.

Хватает санки и бросается к рябине. Отец лежит, завернувшись в шкуру, ботинками в потухшем костре. В бороде и устах застыли льдинки, но признаков обморожения нет. Переваливает его на санки, вздымая облако золы, и тащит в дом. Он только раз приоткрывает глаза, когда лежит в ванной. Протягивает руку к ее волосам и смотрит на нее нежностью. Называет именем матери. Так он делает только, когда напьется. Принимает ее за свою жену.

Они разделились: Симон с Фелисией проверят южную часть деревни по пути к ферме Мудигов. Сама она взяла на себя северную.

Уже стемнело, фонарик слабо освещал тропинку, ведущую к озеру. Тропинку затянуло тонким ледком, и приходилось идти осторожно, чтобы не поскользнуться на выступающих корнях. Слышно было, как вода в озере бурлит между льдин. Ощущение радости прошло, сменившись тревогой.

Видар оставил следы. Она узнала рисунок грубых подошв. Точно такими же пестрела глина во дворе. Ему нравилось обхаживать свои владения, а заодно проверять, чем занимаются деревенские. Каждый день он уходил в лес, чтобы вернуться с подробным отчетом об увиденном. Ничто не ускользало от его внимания. Эти места он знал как свои пять пальцев. Просто немыслимо, что отец мог заблудиться в лесу.

Среди деревьев показались очертания дома, в окнах горел слабый свет. Лив выключила фонарик и остановилась под елкой. Забыла уже, когда в последний раз стучалась в дверь к соседям. Между ней и деревенскими, в отличие от отца, не было никакой застарелой вражды или неприязни. Но в их семье были заведены неписаные правила, которые она не осмеливалась нарушать. Видар часто повторял, что в роду Бьёрнлундов принято держаться подальше от людей. «Одиночество у нас в крови, – говорил он, когда зима заваливала снегом деревню, и все погружалось в молчание. – Мы как волки». Он никогда не объяснял, почему соседей надо сторониться, и Лив просто привыкла к этому.

И вот теперь она подходила к соседскому дому. В воздухе пахло березовыми поленьями. Сороки трещали в ветвях, словно на базар собрались. После долгих колебаний подняла руку и постучала в дверь. Но стоило ей заслышать шаги за дверью, как она бросилась назад в лес и скрылась среди деревьев.

Потом она сделала вторую попытку.

Серудия Гуннарссон с каждым годом все больше походила на птицу. Голова криво сидела на непомерно длинной шее, дряблая кожа болталась под подбородком.

– Кто там?

– Это я, Лив Бьёрнлунд.

– Дочка Видара? А ты что стоишь в темноте? Выходи на свет, чтоб я могла тебя увидеть.

Лив с трудом заставила себя подойти ближе. Дрожащим голосом она сообщила причину визита. Старуха, прищурив глаза, читала по губам, наверное, уже не доверяла своему слуху.

– Я видела Видара утром, – сказала она. – Судя по всему, он направлялся к болоту. И очень спешил.

– А во сколько, не помните?

– Очень рано. Точно сказать не могу. Солнце еще толком не встало.

По ее мутному взгляду было понятно, что вряд ли она много увидела.

Серудия протянула руку к Лив, пальцы у нее были не удивление цепкие.

– Ты зайди, погрейся. На улице так холодно.

Скоро Лив уже сидела за кухонным столом и смотрела в окно. На другом берегу озера горели окна фермы Мудигов. Казалось, если напрячься, можно услышать голоса.

Старуха угостила ее кофе, выставив к нему сыр, варенье из морошки и печенье трех сортов.

– Ну зачем вы так утруждаетесь, – смутилась Лив.

– Гостям только самое лучшее. Не каждый день ко мне дочь Видара заходит.

Она явно была рада видеть Лив. Пялилась на нее во все глаза, словно не могла поверить, что та действительно сидит у нее на кухне.

– Простите, я не могу задерживаться. Мне нужно искать отца.

– Видар был тут позавчера, – неожиданно сообщила Серудия.

– Позавчера? У вас?

Лив оглянулась по сторонам, словно Видар притаился где-то в пыльном углу. Старуха покраснела, как школьница, и принялась теребить жидкую седую косу на плече.

– Он заходил посмотреть мою печь. Всю зиму барахлила, а твой отец одним мигом все наладил. На все руки мастер, всегда таким был.

– Он не говорил, что заходил к вам.

– Да если б не Видар, мой дом давно бы уже развалился. И денег за работу он никогда не брал, хоть я столько раз предлагала.

Сыр застрял у Лив в горле при этой новости. В свете лампы было видно, что глаза старухи словно пеленой затянуты. Глаукома? Скорее всего, она просто видит то, что хотела бы видеть. Не может быть, что б отец помогал ей с домом и не брал за это денег. Времена, когда люди просто так помогали друг другу, давно прошли.

– А вы уверены, что видели его утром?

Серудия повернулась к окну, за которым в темноте поблескивало озеро.

– Он тут утром пробегал… Едва светало, но Видара я ни с кем не спутаю.

Лив ушам своим поверить не могла.

– Я уже лет десять не видела, чтобы он бегал.

– А сегодня бегал. Он бежал так, словно за ним волки гнались.

Стоило Лиаму погрузиться в сон, как начался кошмар. Он снова и снова слышал звук выстрела. И знал, что в темноте ему не скрыться – настигнет пуля. Он бежал среди деревьев, еловые лапы хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины. Он не знал, где кончается лес и где начинается небо. Со всех сторон сразу доносился кашель Габриэля. Брат бегает кругами, догадался Лиам. И когда снова раздался выстрел, он испытал облегчение. Все кончилось. Можно проснуться.

Отец всегда стравливал их – с малых лет. По утрам отец страдал похмельем и был относительно добр. Иногда он подзывал детей к себе. Лиама он просил пошире открыть окно, даже зимой. Снег задувал в окно и сыпался на кактусы из аризонской пустыни, раздобытые где-то матерью. Ощущение было, что сидишь в сугробе без теплой одежды. Когда они с Габриэлем начинали стучать зубами от холода, отец приказывал:

– Идите-ка сюда, будете мне жар сбивать.

Им приходилось лежать рядом с отцом на диване, пока он курил сигареты, распространяя сивушный запах. Подмышки у него воняли, но Лиаму все равно нравилось лежать рядом с ним. Быть так близко к отцу казалось и опасно, и увлекательно. Словно на охоте, когда лежишь в укрытии и видишь, как рядом проходит вепрь, готовый в любой момент броситься на тебя.

Габриэлю поручалась зажигалка. Прикрыв рукой пламя, брат подносил ее к сигарете, зажатой в губах отца. Лиам отвечал за пепельницу. Ему нужно было удерживать ее на своей худой мальчишеской груди между ребрами, и при каждом дуновении ветра в открытое окно пепел летел ему в глаза.

Отец никогда их не обнимал. Но случалось, что терся своими небритыми щеками, обдирая нежную кожу.

– Мне повезло, что вас двое, – говорил он. – Каждый король должен иметь по меньшей мере двух наследников. И я не признаю любимчиков. Когда я умру, вы будете бороться за мой трон. Наследство достанется сильнейшему.

Габриэль и Лиам переглянулись через волосатую грудь отца. Уже тогда было ясно, что им суждено соперничать.

С другого берега озера ветер доносил звонкий голос Симона, зовущего деда. Лес тут был гуще, и ей приходилось протискиваться между ветвей. Под ногами блестел лед. В свете фонарика плясали тени. Она позвала отца, и собственный голос показался ей незнакомым.

Воспоминания о другом времени проплывали перед глазами. О том времени, когда она с разбитыми коленками и спутанными волосами искала в лесу укрытия. Видар пытался запугать ее историями про троллей и прочую лесную нечисть, чтобы удержать дома, но дома было еще хуже.

Внезапно ее плеча коснулась чья-то рука, и она от страха выронила фонарь, отчего тот сразу погас. Рефлекторно обернулась. На тропинке перед ней возвышался крупный мужчина. От одежды шел сильный запашок. Лив нагнулась за фонарем и, нажав на кнопку, направила свет в лицо мужику.

– Карл-Эрик! Ты меня до смерти напугал!

Он прикрыл глаза рукой. Из-под руки были видны глубокие морщины и длинная, по грудь борода.

– Чего орешь на весь лес? Можно подумать, деревня горит.

– Мы отца ищем. Его нет с утра.

– Вот тебе на… Видар не из тех, кто может в нашем лесу заблудиться.

Карл-Эрик Брэнстрем был деревенским бобылем. Моложе Видара, но все равно старый. Они состояли в кровном родстве, о чем, впрочем, Видар предпочитал не вспоминать. О Карле-Эрике отец всегда отзывался как о неудачнике и пьянчуге, которого в приличный дом и на порог не пустят. Но Лив в детстве обожала этого человека. Ее не смущал вечный запах перегара и то, как он фальшивил, распевая любовные песни. Карл-Эрик был чувствительным и легко ударялся в слезы, за что Видар его презирал. «От таких надо держаться подальше, – говорил он. – Эта слабость заразна».

Слабый или нет, сейчас Лив была рада ему.

– Ты случайно его не видел? – спросила она.

– В последний раз я его видел за рулем, а ты сидела рядом, как обычно.

Лив опустила фонарь, чтобы свет не резал глаза. Карл-Эрик, посмотрев на нее, удивленно присвистнул.

– Ты так похожа на свою мать… Еще немного, и решил бы, что передо мной приведение.

Это ее удивило. В деревне мало кто помнил Кристину. Только отец. А ей он рассказывал о матери, чтобы лишний раз попрекнуть.

Снова раздался голос Симона – на этот раз он звал ее. Сквозь еловую толщу было видно, как вдали слабо мерцает фонарик.

– Мне надо идти. А то Симон решит, что я тоже заблудилась. Скажи, если что-то разузнаешь.

Карл-Эрик блеснул зубами.

– В твоих интересах, девочка, чтобы он не возвращался.

ОКТЯБРЬ 2000 ГОДА

Отец исчезает в сумерках с ружьем через плечо. Лив смотрит в окно, как он уходит. В стекле она видит свое отражение. Плечи расправляются, теперь ей легче дышать.

Она не включает свет. В полумраке горит огонек сигареты. Прикуривает новую от старой. Подумывает включить музыку и танцевать. А можно позвонить кому-нибудь и пригласить в гости. Воспользоваться свободой. Но она никому не звонит, потому что звонить ей некому. Сидит одна в темноте.

Под утро она начинает мерить шагами скрипучий пол. Взгляд то и дело обращается к темному окну, но опять она видит только свое отражение; в глазах – страх и тревога.

Она зажигает свечку, ставит на подоконник. Пламя дрожит от ее дыхания. Что, если отец не вернется? От сигаретного дыма в комнате кружится голова. Ей больше не хочется танцевать, от ощущения свободы и следа не осталось.

Дом сотрясает ветер. Она лежит в кровати и прислушивается. Ей кажется, что отец поднимается под лестнице, но хлопка двери не было.

Глаз она так и не сомкнула. Пьет кофе, дышит на окно и выводит узоры на запотевшем стекле. На улице холодно, деревья покрыты инеем. В такой холод долго не протянешь. Мысль кажется безумной, но она думает, что же теперь делать. Как что – собирать чемодан. Только летние вещи. Там, куда она поедет, зимы никогда не бывает. Ощущение свободы возвращается. Она включает музыку на полную громкость, даже стены вибрируют.

Из-за грохота музыки она не слышит, как он вернулся. Время уже обеденное. Лосятина порублена и ждет на кухне. Она испытывает разочарование и облегчение одновременно. Обедают в кухне и смотрят через окно на рога, брошенные во дворе. Он рассказывает о долгой морозной ночи, о тяжести ружья на плече, о том, как природа просыпается на рассвете. Она спрашивает, убил ли он лося с первого выстрела. Отец сияет. Важнее всего – терпение, говорит он. Спешка не к добру.

Потом он спрашивает, как прошла ее ночь, и она смотрит в стол.

– Ты ведь не боишься темноты?

– Я тоже хочу с тобой на охоту.

Он с улыбкой кивает. Конечно, в следующий раз возьму тебя с собой.

Но наступает новая осень, потом еще одна, и каждый раз отец идет на охоту один. Оставляет ее наедине со страхом и свободой в скрипучем старом доме.

Только намного позже она поняла, что он тоже боялся. Боялся доверить ей оружие.

Не зажигая фонаря, Лив пошла через лес к дому вдовы Юханссон. Там ее встретили собаки и одинокая лампочка над дверью, но в окнах было темно. Приоткрыв входную дверь, она позвала Йонни, но никто не откликнулся. Лив вошла. Прокралась по коридору мимо кухни и гостиной со старой пыльной мебелью и остановилась на пороге спальни. Кровать была заправлена. Только глаза чучела на стене смотрели на нее осуждающе. Йонни дома не было. Включив свет, Лив увидела, что весь пол в грязных следах, словно кто-то ходил по спальне в уличной обуви.

Она вернулась на кухню и взяла одну из его сигарет. Может, Йонни работает допоздна? Она не в курсе его расписания. У них не те отношения, когда точно знаешь, чем в этот час занят другой. Таких отношений у нее никогда ни с кем не было.

Посмотрев в окно, отметила, что машины во дворе нет. Изучила содержимое холодильника. Упаковка крепкого пива, вскрытая банка с сосисками, брусок масла и банка маринованной свеклы колечками. Остатки сыра, которым он пытался ее угостить.

Вернулась в спальню с внезапным желанием порыться в его вещах. Зажав сигарету в губах, проверила шкафы. Смотреть там было не на что.

Несколько застиранных джинсов и темных фланелевых рубашек. Футболки с портретами рок-групп восьмидесятых.

Лив достала мобильный, чтобы послать ему сообщение. «Я у тебя дома, – хотела она написать. – Отец пропал». Но потом вспомнила, что у нее нет его номера. У нее ничего не было, кроме постели в доме вдовы Юханссон. Все, что ей было известно о Йонни, это то, что он работает на лесопилке и водит «форд». Она никогда не интересовалась его жизнью, никогда не задавала вопросов. А стоило бы. Может быть.

На другом берегу Симон все еще звал деда по имени. В его голосе звучала нарастающая тревога. Лив ускорила шаг, а потом побежала, несмотря на то что ноги болели после рабочего дня. Добежав до фермы Мудигов, она сообразила, что в поисках отца теперь участвуют несколько человек – голоса звучали со всех сторон, между деревьев метались огоньки фонариков.

Первым она наткнулась на Дугласа. Он шел медленно, неуклюже. Живот торчал из-под ремня. Лив легонько коснулась его плеча, чтобы не напугать. Но он все равно испугался – вздрогнул и уставился на нее как на лесовичку.

– Лив, это ты! Что там случилось с твоим папашей?

– Я бы тоже хотела это знать.

– Симон говорит, его весь день не было.

– Он наверняка скоро вернется.

Дуглас закатил глаза.

– Видар уже не молод.

– Отец здоровее нас всех.

– Оно, конечно, так, но мало ли что могло случиться.

Дуглас Мудиг не понаслышке знал, что беда может нагрянуть в любой момент. Десять лет назад его ферма сгорела, и ему так и не удалось полностью восстановить бизнес. В деревне поговаривали, что скоро молочной ферме, унаследованной Дугласом от отца, и вовсе придет конец. Лив казалось, что на лице мужчины написано злорадство. Кто знает, может, он только рад, что на этот раз неприятности не у него, а у соседа.

Из темноты за Дугласом возникла женская фигура, и Лив утонула в объятьях. Эва Мудиг была крепкой женщиной с коротко стриженными волосами и зорким взглядом, от которого ничего не ускользало. Видар говорил, что она больше мужик, чем Дуглас, и если бы не она, ферма давно бы уже загнулась.

Выпустив Лив, Эва покачала головой:

– Обычно Видар рыскает по деревне и ищет тебя, а тут наоборот.

– Все бывает в первый раз.

– Симон у нас каждый день бывает, но Видар на нашем берегу не показывается.

– Серудия говорит, что видела его из окна утром.

– Старуха слепа как курица, – заметил Дуглас. – Я б ее меньше слушал.

Эва выудила пластинку снюса из-под губы.

– С поисками лучше до утра подождать. Темно как в могиле.

– Да я не волнуюсь особо… Отец умеет о себе позаботиться, – сказала Лив.

Это и правда было так. Если кто и знал, как выжить в лесу, так это был Видар. Лес для него – дом родной. Что могло с ним случиться? Но все равно ей было не по себе при виде тревоги в глазах Эвы и Дугласа. Может, они знают что-то, чего не знает она?

– Если Видар не вернется к утру, позвони нам, – попросила Эва. – У нас есть собаки и квадроцикл.

– Спасибо, но в этом нет нужды.

Раздался треск ветвей, и из кустарников показались подростки. Их тени переплелись так тесно, что казалось, будто это один человек. Лив направила на них фонарик, и они поморщились от яркого света. От холода лица раскраснелись. Макияж Фелисии размазался. Со своими синими волосами и «боевой» раскраской она не была похожа ни на Дугласа, ни на Эву. По виду тянула на девятнадцатилетнюю – достаточно взрослая, чтобы уехать из деревни.

– Ты нашла его? – спросил Симон.

– Нет. Но нам лучше пойти домой. Я не удивлюсь, если он сидит на кухне и гадает, куда мы подевались.

На часах была полночь, когда они вошли в дом и сняли верхнюю одежду. Собака с унылым видом терлась об их замерзшие ноги. В доме было тихо и темно. В спальне отца ничего не изменилось. Все та же небрежно заправленная пустая постель. Симон открыл дверцы гардероба, будто наделся найти там Видара, решившего поиграть с ними в прятки.

– Тут его нет, – сказал он.

– Вижу, не слепая.

– Что будем делать?

– Если завтра не вернется, позвоним в полицию.

– Ты же сказала, что он нам этого не простит.

– А что еще делать? Надо же его найти.

Лив разожгла камин и заварила чай. Спать не хотелось, и они остались сидеть перед огнем. Не так уж часто им выдавалась возможность побыть вдвоем. Было непривычно, даже неловко. Оба переживали за Видара, но не хотели обсуждать, что могло с ним произойти. Так и сидели молча, глядя на огонь. Симон прилег и положил голову ей на колени. Лив гладила его по волосам, как не делала уже много-много лет. Она чувствовала бесконечную усталость.

– Выходит, Фелисия твоя тайная любовь. Я этого не ожидала.

Лоб под ее пальцами был горячим.

– Почему?

На свете столько девушек, рвалось с языка, стоит ли влюбляться в единственную девушку в деревне? Но ей не хотелось портить момент – хотелось бесконечно гладить его по густым волосам.

– Не знаю… Думала, ты с кем-то познакомился в Интернете. Не из наших мест.

– Скажи честно – ты просто не думала, что я могу кого-то заинтересовать.

– Нет, что ты!

Симон вывернулся, сбрасывая ее руку. Почему так сложно говорить правильные вещи? Она пыталась подобрать слова, которые помогут им сблизиться.

– Фелисия не такая, как все, – заявил сын. – Ей нет дела до того, что говорят люди. Она не выносит пустой треп. И предпочитает думать своей головой.

– Это хорошо.

– Но дедушке она не нравится.

– Дедушке никто не нравится.

Он повернул голову и посмотрел ей в глаза.

– Почему ты всегда его слушаешься?

– Не знаю, – ответила Лив. – Наверное, так проще.

– Ты же взрослая. Можешь делать что хочешь.

– Это не так просто, как кажется.

В темноте ее сын выглядел совсем мальчиком. Или ей так кажется? Когда он был ребенком, ей было проще отвечать на его вопросы – можно было обратить все в игру, когда не знаешь ответ или не хочешь говорить правду. Но он вырос и теперь видел ее насквозь. И знал, что она лжет.

– У тебя есть права, но машину ты не водишь. Почему?

– Сегодня водила.

– Только потому, что дедушки нет. А иначе за рулем был бы он.

Лив уставилась в огонь. Казалось, что пламя смеется над ней. Она притихла, чувствуя, как растет пропасть между ней и сыном. Пламя постепенно превращалось в угли, а она прислушивалась, нет ли шагов на крыльце. Она не знала, что пугает ее больше: что ей, возможно, больше не доведется увидеть отца, или что он войдет в дверь как ни в чем не бывало.

Лиам сидел в темноте и прислушивался к сонному дыханию дочери. Он боялся, что она почувствует его страх и проснется. Ваня была очень чувствительным ребенком, она как локатор реагировала на настроение окружающих ее людей. Если кто-то из близких был расстроен, она тоже расстраивалась. Все его неудачи, все его слабости оставляли на ней свой отпечаток. И это было невыносимо. Лиам знал, что у него нет другого пути, как попытаться исправиться, стать лучше.

Сам он всегда боялся кончить как отец. Отец работал на лесопилке с четырнадцати лет. Исправно платил налоги и покупал спиртное в монопольном магазине. И умер в пятьдесят лет. Отец был зол на жизнь и отравлял своей желчью их существование. Даже на смертном одре он продолжал жаловаться. Говорил, что всю свою жизнь посвятил гребаной лесопилке и ничего не получил взамен. Ни единого гроша сверх мизерной зарплаты, которую ему платили. «Сделайте что-нибудь со своей жизнью, – велел он им, будучи при смерти, – не будьте простофилями».

Лиам вышел покурить. Собаки засуетились в вольере, глаза поблескивали в темноте, хвосты хлестали по ляжкам. В доме матери горел свет. Через окно было видно, как мать порхает в своих свободных одеяниях. Как моль. Она страдала бессонницей и обычно засыпала на пару часов перед рассветом. Слишком много мыслей в голове, и эти мысли не дают мне покоя. Лиам прекрасно понимал, что мать имеет в виду. Ей тоже пришлось нелегко. И не важно, что отца больше нет, не важно, что прошло много времени, – плохие воспоминания все еще таились в старом доме, готовые в любую минуту вырваться наружу.

Он вжался в стену, чтобы мать его не заметила. Что с ней будет, если правда выплывет наружу, если она узнает, что ее старший сын убил человека. Это сведет ее с ума, лишит последних остатков разума. И никакие камни и собаки ей не помогут.