Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

ЛЕТО 2003 ГОДА

Ребенок спит у нее на руках. Она прикрывает нежное личико полой вязаной кофты, защищая от солнца и ветра от проезжающих машин. Деревья, одетые в свежую зеленую листву, склонились над дорогой. Прохладный утренний воздух пахнет летом. Еще рано, но солнце уже ярко светит, нагревая пыльный гравий. Сквозь отсвечивающие окна она не видит, кто сидит за рулем. Стоя на обочине с ребенком на руках, смотрит, как машины проезжают мимо. На плече – сумка с пеленками. Ремень все больше вонзается в кожу. Руки болят от тяжести. Ребенок растет очень быстро. Светлые глазки каждый день видят все больше. Ей надо поспешить. Времени осталось мало.

Маслянисто-черная машина на холме сверкает в лучах солнца. Она делает глубокий вдох, поднимает правую руку вверх и растягивает губы в улыбке. Только когда машина останавливается, она видит, что за рулем женщина. Опустила стекло и разглядывает ее поверх очков.

– Куда тебе?

Женщин она старалась избегать. Они видят слишком много, их взгляды проникают насквозь. А мужчины видят только то, что хотят видеть. Они предпочитают мир своих фантазий реальности, но женщины прочно стоят на земле.

– В Арвидсяур.

– Вижу, ты переоценила свои силы. Садись! Я тебя подвезу.

Волосы у женщины выкрашенные в красный цвет, рваная стрижка. Видно, что ее разбирает любопытство. Она садится в машину. Сняв солнечные очки, женщина приподнимает край ее кофты и смотрит на спящего ребенка.

– Ой, ой, ой, кто это у нас?

– К сожалению, детского сиденья у меня с собой нет.

– Тогда я буду вести осторожно, раз уж у нас такой ценный пассажир.

Женщина угощает ее шоколадом и предлагает термос с кофе. Пахнет восхитительно, но она отказывается, потому что боится пролить на ребенка. Прижимая спящего сына к груди, смотрит прямо перед собой.

– Где вас высадить? – спрашивает женщина.

– Где вам удобно.

Солнце поднимается все выше, заливая лес ярким светом. Чтобы избежать вопросов, она начинает говорить о красотах природы. За годы она в совершенстве овладела искусством огибать ловушки, расставленные людским любопытством.

Женщина больше не улыбается. Непроглоченный шоколад выпирает под щекой.

– Он тебя бьет? – внезапно спрашивает она. – Ты боишься за свою жизнь?

– Никто меня не бьет.

– Сегодня пятница. Полиция открыта до трех.

– Вот как.

– Может, я отвезу тебя туда? Они тебе помогут.

Сердце бьется так сильно, что она боится разбудить ребенка. Закусывает щеку и чувствует вкус крови во рту. Все, в последний раз она садится в машину к женщине-водителю.

Когда машина проезжает церковь, она хватается свободной рукой за ручку двери. Если б не ребенок, выпрыгнула бы из машины на полном ходу, но с ним не выйдет. Это ради ребенка она здесь. Ради его безопасности.

В городе буйствует лето. Повсюду люди. Пахнет горячим асфальтом и беззаботностью. Она жадно разглядывает людей с их загорелыми ногами и белоснежными улыбками. Женщина останавливается перед одноэтажным красным зданием и проводит по щеке спящего ребенка пальцем.

– Я пойду с вами.

– В этом нет нужды.

Она подбирает сумку и выходит из машины. Оборачивается, ступив на крыльцо. Женщина машет ей на прощание и отъезжает. Удивительно, что не стала настаивать и сдалась так быстро.

На двери полицейского участка табличка ««Скоро вернусь», дверь заперта. С облегчением она присаживается на ступеньку. Ребенок просыпается и ищет губами грудь. Прикрыв глаза, она сидит на крыльце полицейского участка и кормит младенца грудью. И чувствует безграничную усталость.

Ветер приносит запах смерти. Березы вокруг шелестят на ветру. Она поднимается и заходит за угол. В тени стоят три пластиковых мешка, над которыми роятся мухи. Нагибается и заглядывает в один из них. На нее смотрит оленья голова. Мухи облепили незрячие глаза, язык свешивается из мертвой пасти. Она отшатывается, с губ срывается крик. Крепче прижимает к себе ребенка.

– Браконьеры, – раздается голос рядом. – Тайком убивают оленей, принадлежащих саамам, забавы ради.

Молодой прыщавый полицейский возник словно из ниоткуда.

– Кто на такое способен?

– Тут немало идиотов, злящихся на весь мир.

В руках у него пакет с фастфудом. Волосы влажные на затылке. Наверно, ему жарко в форме. Она молчит, ребенок агукает. Мухи жужжат над останками животных. Забитые олени как плохой знак – предупреждение, от которого выступают мурашки на коже.

– Чем я могу помочь? – спрашивает полицейский. – Ты пришла сделать заявление?

Сержант приглашает ее пройти с ним в участок. Она оглядывается по сторонам в поисках путей отхода, пока он отпирает дверь. Ребенок отрыгивает теплое молоко ей на плечо. Разглядывая красный затылок полицейского, она пытается привести мысли в порядок. Врать мужчинам в униформе нелегко. Их специально тренируют распознавать ложь. А правду она рассказать не может. Это слишком опасно. У нее могут отобрать ребенка.

Полицейский придерживает дверь. На бумажном пакете в руке расползается жирное пятно. Они входят в прохладное помещение. Запах смерти прочно засел в ноздрях. Она изображает улыбку, чтобы скрыть страх.

– Я не собираюсь делать заявление. Я только хотела одолжить телефон, чтобы позвонить папе. Мы потерялись. Можно?

Полицейский наклоняется к ребенку и корчит гримаску.

– Конечно, можно. Папа – это важно. Папу нельзя терять.

Хассан приехал один, и это успокоило Лив. За ночь она не сомкнула глаз, и голова раскалывалась от боли.

– Что ты тут жгла? – кивнул он на кострище.

– Папины вещи.

Хассан моргнул.

– Обязательно было жечь? Можно было отнести в секонд-хэнд.

– Никто бы не стал покупать это старье.

– Ты не знаешь людей. На любой товар найдется спрос.

– Папе бы не понравилось, что кто-то носит его вещи. Он бы предпочел, чтобы их сожгли.

Пол скрипел под тяжестью Хассана. Собака спряталась в углу и прижала уши. Лив гадала, что так напугало Райю – мужчина, полицейская форма или напряжение в воздухе? В любом случае, Райя чувствовала неладное. Хассан присел на корточки, протянул руку и терпеливо ждал, пока собака осмелится подползти поближе. Не стоило с ней заигрывать.

– Хочешь кофе?

Лив вышла в кухню и насыпала в кофейник кофе, забыв посчитать ложки. Она ждала, что Хассан что-то скажет, но он продолжал играть с собакой, говоря ребячливым голоском. В другой ситуации Лив бы это рассмешило, но не сейчас. Пока они сидели за столом в кухне, взгляд Хассана то и дело обращался к кострищу.

– Надеюсь, ты оставила что-то на память.

– Воспоминаний мне хватает с лихвой.

Он безрадостно улыбнулся.

– Как ты?

– Жива.

– А Симон? Как он справляется со всем этим?

– Ему тяжело. Но он постоянно бегает к подружке. Вот и сейчас у нее.

– Фелисия Мудиг?

Лив удивилась, что он знает, что Симон с Фе-лисией встречаются. Может, Симон рассказал или кто-то из деревенских. Наверное, Хассан в курсе всех сплетен, какие ходят об их семье в этих местах.

– Я так понял, что ты тоже кое с кем тут встречаешься. У тебя роман с Йонни Вестбергом?

– Ну, я бы не назвала это романом. Только пару раз переспали.

Он внимательно изучал ее. Лив не осмеливалась встретиться с ним взглядом.

– А по его словам, вы встречаетесь с осени, и он в тебя влюблен.

– Это его дело.

– Как бы ты описала ваши отношения?

– Как я уже сказала. Мы несколько раз переспали. И больше ничего. Не понимаю, какое полиции до этого дело?

Хассан откинулся на спинку стула и буравил ее взглядом. Лив потянулась за трубкой Видара и пакетиком табака на подоконнике – ей нужно было чем-то занять руки.

– Йонни Вестберга вчера задержали.

– Я слышала.

– У нас серьезные основания подозревать его в убийстве твоего отца. Улики говорят против него.

Пальцы не удержали пакет, и табак просыпался в кофе. Перед глазами возник Йонни, шрам на шее, белеющий в темноте, чернота в глазах, когда он сказал, что это неправильно – встречаться украдкой, как подростки. Внезапное признание, что Видар грозился выкинуть его из дома, незадолго до убийства. Страх в голосе. Потом лицо Йонни сменилось телом Видара в морге. Такое невозможно было представить: Йонни убивает отца и закидывает безжизненное тело в колодец. Стало трудно дышать. Каждый вдох давался с трудом. Трубку она все еще сжимала в руке, забыв зажечь.

Взгляд Хассана был прикован к ее лицу, словно он искал в нем доказательства в пользу своей теории.

– Пока Вестберг все отрицает. Но он рассказал, что Видар его недолюбливал и что вы скрывали ваши отношения. Он говорит, что ты бегала к нему по ночам, когда Видар засыпал, и что вы таились, как подростки.

– Папе никто не нравился. Ему не нравятся чужие, – выдавила Лив.

– Йонни утверждает, что ты была у него в ночь, когда Видара убили.

Трубка в ее руках подрагивала в такт пульсу. Это правда. Она была у Йонни. Но только пару часов. Она никогда надолго не задерживалась, боялась, что Видар их застукает. Может, так и было? Может, он проследил за ней, а потом дождался, когда она уйдет? Перед глазами возникла картина: двое мужчин друг напротив друга в лунном свете. Лив похолодела.

– Я была там всего пару часов.

– Когда именно?

– Сразу после полуночи. Часа два, может, меньше. Я никогда долго не задерживалась.

– А почему ты раньше ничего не сказала?

– Не думала, что это важно.

Хассан странно посмотрел на нее, как будто впервые увидел.

– Можешь рассказать, как вы познакомились с Йонни?

– Осенью. Он пришел за ключами от дома вдовы Юханссон. Не знаю, когда это было, но первый снег уже выпал. Это я точно помню. Мы только поздоровались. Делами всегда занимался папа.

– А до этого вы не были знакомы? Через Интернет, например?

– Нет. Папа занимался делами. Предпочитал сдавать дом в аренду вместо продажи. Считал, что так безопаснее. Но я не знаю, как он нашел Йонни. Мне он только сказал, что наконец нашел желающего поселиться в доме вдовы. А вскоре после этого Йонни постучался к нам и попросил ключи. Раньше я его никогда не видела.

– И когда у вас начались сексуальные отношения?

– Вскоре после этого.

– Кто сделал первый шаг?

Она посмотрела на лес, качающийся под весенним ветерком.

– Однажды я была на пробежке и увидела его через окно. Он выглядел таким одиноким в этой развалюхе. Я спросила, не хочет ли он выпить кофе вместе. Так все и началось.

Лив говорила правду, но все равно ощущала себя лгуньей. В голове был туман. Она ничего не понимала. Йонни она на самом деле не знает. Все его попытки сблизиться она обрубала на корню. Это не могло его не злить. Конечно, по отношению к Лив он не прибегал к насилию, но в глазах явно читалось разочарование каждый раз, когда она убегала домой, несмотря на все просьбы остаться. При каждой разлуке его лицо мрачнело. Это ее вина. Ей следовало быть благоразумной. С раннего детства Видар предупреждал ее об опасностях, которые грозят за пределами дома, о хищниках, снующих в лесу и только и выжидающих удобного момента, чтобы напасть. Никому нельзя доверять, говорил Видар.

Хассан так и не притронулся к кофе.

– Я слышал, что ты унаследовала большую сумму от отца, – хмуро произнес он.

– Можно и так сказать.

– Вы с Йонни обсуждали деньги?

Она покачала головой. Волосы упали на лицо. Она никогда ни с кем не обсуждала деньги. Одна мысль об этом пугала ее. Деньги были злом, они разжигали рознь между людьми, лишали их разума. В ушах звучали предупреждения Видара, который, сколько она себя помнила, внушал ей, что деньги – это зло.

«Деньги толкают людей на убийство, – говорил отец. – Никому не рассказывай о нашем богатстве, ягодка моя. Если тебе дорога жизнь».

В окно видно было, как играют дети. Выглядела игра, как танец. Ваня в центре группки кружилась юлой, желтая юбка взметалась. Лиам не слышал смеха, но знал, что она смеется. Тем заразительным смехом, перед которым не устоит даже самый бессердечный злодей. Ради этого смеха стоило жить.

Куртку он оставил в машине, чтобы воспитатели увидели его рабочую униформу. Пусть знают, что он серьезно настроен привести свою жизнь в порядок. Больше не будет вопросов и озабоченных мин.

В кармане завибрировал мобильный. Наверное, мать хочет попросить его купить собачий корм. В своих собаках она души не чаяла. «Одного десятикилограммового мешка хватит, – обычно добавляла она, – а иначе придется кормить их лососем из холодильника».

Но это была не мать. Звонил Габриэль. Голос у него был запыхавшийся, как будто брат бежал.

– Лиам, ты должен приехать. Это трындец!

– Я не могу. Я в детском саду.

– Я в теплице. Приезжай. Срочно!

– Но что произошло?

Разговор прервался, до того как Габриэль успел ответить. Лиам стоял на дорожке перед садом и не знал, что ему делать. Он перезвонил брату, но тот не брал трубку.

Габриэлю не было свойственно просить о помощи. Обычно он отдавал приказы. А тут он просил. Лиаму стало тревожно. Ваня увидела его и подбежала к окну. Прижавшись лбом к стеклу, смотрела на него огромными глазами. Распушившаяся косичка лежала у нее на плече, щеки горели. Лиам убрал телефон в карман и, изобразив улыбку, пошел к саду. Ваня встретила его на крыльце и окинула серьезным взглядом, прежде чем позволила сжать себя в объятиях.

Пока Ваня надевала верхнюю одежду, их окружили воспитательницы. От нарочито любезных улыбок у Лиама все холодело внутри. Они интересовались, как его работа на заправке и ищет ли он новую квартиру. У самого молодого воспитателя по имени Маркус был двоюродный брат в Аббортрэске, собиравшийся продавать свой дом. Может, его это заинтересует?

Мобильный снова завибрировал в кармане. Габриэль послал две эсэмэски подряд: «Поспеши! Это важно!»

– За кормом поедем? – спросила Ваня.

– Нам нужно съездить проведать дядю Габриэля.

– Он принимал наркотики?

– Нет-нет, ему просто нужно поговорить.

Ваня молчала, пока он пристегивал ее к креслу. Ее нелегко было обмануть. Может, и раньше она только делала вид, что верит его лжи. Стиснув зубы, Лиам вел машину. Надо было наплевать на Габриэля. Пусть сам разбирается со своими проблемами. Но он не мог вот так просто повернуться к брату спиной. Пока не мог. Слишком многое их связывает. Теперь, когда он наконец вступил на правильный путь, его долг – присматривать за братом, чтобы тот не навредил ему, не разрушил все то, что он с таким трудом строил.

Весна расцветала за грязными окнами. Повсюду была вода. От луж во все стороны летели брызги. Дорожные указатели были залеплены грязью. Зачем он потащил Ваню с собой?

Ваня болтала ножками в желтых сапожках.

– Бабушка говорит, что Габриэль был очень умным до того, как подсел на наркотики. Даже умнее тебя.

– Вот как?

– А еще она говорит, что наркотики выжгли ему мозг. Как бенгальский огонь.

В кармане снова завибрировал мобильный, но Лиам не стал смотреть, кто звонит. Ему казалось, что с него тоже стекает грязная вода, попадает в рот, жжет глаза, душит.

– Думаешь, это больно, папа?

– Что больно?

– Когда тебе выжигают мозг?

Лиам опустил стекло и сплюнул.

– Конечно. Очень больно.

– Но зачем тогда люди принимают наркотики, если это больно?

– Иногда без них еще больнее.

Стопка бумаг шлепнулась на стол с глухим стуком. Письма от кредиторов. Письма из налоговой. Все в кофейных пятнах. Хассан, нахмурив лоб, провел пальцем по рядам цифр. Озабоченное выражение лица старило его. Лив перевела взгляд на лес за окном. Ей не хотелось видеть, не хотелось знать.

Хассан придвинул стопку бумаг, заставляя ее посмотреть правде в глаза.

– Как хорошо ты знаешь Йонни Вестберга?

– На самом деле я вообще его не знаю. Мне только известно, что он с юга и работает на лесопилке в Гломмерше.

– И вам никогда не приходило в голову проверить кредитную историю вашего арендатора?

– Делами занимался папа. И я сомневаюсь, что он стал бы платить за такие сведения. Он предпочитал сам делать выводы.

– У Йонни были сложности с арендной платой?

– Насколько мне известно, нет. И плата была маленькой. Дом пустовал лет десять. Мы были рады, что кто-то вообще хочет там жить.

– Жаль, что вы не сделали такой запрос. Тогда вы были бы в курсе, что у Йонни Вестберга долги на сумму в два миллиона крон. Уже три года ваш арендатор живет на прожиточный минимум. Естественно, психологически это очень тяжело. Он несколько раз пытался покончить с собой. Шрам на шее – результат последней попытки. Согласно медицинскому заключению, он был весьма близок к успеху.

Шрам на шее… Лив чувствовала его под кончиками пальцев. Белая полоска, белее остальной кожи. Она хотела спросить у Йонни, откуда этот шрам, но что-то ее удержало. Не будет она совать нос в мрачные тайны других людей. Ей и своих секретов хватало.

– Но откуда мне знать… Мы не обсуждали его прошлое, – вздохнула она.

– Мы выяснили, что Йонни связывался с криминальным миром в попытке покрыть долги, но это все только усложнило. Угрозы со стороны новых приятелей вынудили его переехать на север. И это не случайно, что он арендовал дом именно у вас. Мы конфисковали компьютер Йонни и обнаружили, что он искал в Гугле информацию о богатстве Видара задолго до переезда сюда. А после переезда продолжил сбор информации. Все указывает на то, что с самого начала он планировал завладеть вашими деньгами.

В голове у Лив раздавался дьявольский смех Видара: «А я что говорил? Никому нельзя доверять!

Только семье. Вокруг одни стервятники». Сколько Лив себя помнила, он предупреждал ее о жадности и злобе, подстерегающих ее за пределами дома.

Она подумала об Йонни, о его лице в свете сигаретного огня, о беспомощности, мелькавшей в поникшем взгляде. Ни разу Йонни не намекнул, что нуждается в деньгах. И Лив сама предложила себя ему, все произошло по ее инициативе.

– Если все было из-за денег, то ему удалось отлично это скрыть.

– Йонни Вестберг – человек на грани отчаяния. В отчаянии люди способны на все. Он отрицает свою вину, но, думаю, его хватит ненадолго.

Дождь хлестнул по окнам, и оба от неожиданности подпрыгнули на месте. Непогода, как это часто бывает весной, подкралась исподтишка. Им пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум дождя. А может, нервы взыгрались.

– Если ему нужны были деньги, почему он просто нас не ограбил? Почему ему понадобилось убивать папу?

– Может, изначально он не планировал убийство. Может, был в состоянии аффекта, кто знает.

Лив прижала кулак к губам. Ее снова тошнило. Йонни говорил ей, что Видар велел ему убираться. Может, с этого все и началось. Ей хотелось рассказать об этом Хассану, но у нее не было сил. Столько эмоций рвалось наружу, что, начни она говорить, – ее уже не остановишь. Нет, ей нельзя говорить. Рука как щит перед ртом, зубы крепко сжаты.

Хассан наклонился вперед, ища ее взгляд.

– Ты рассказывала Видару о ваших отношениях?

– В этом не было нужды, – шепнула она, – он и сам догадался.

– И что он сказал, когда узнал?

– То же, что всегда говорил, когда я встречала кого-нибудь.

– И что?

– «Они причинят тебе вред».

Лиам давно поклялся не подпускать Ваню к теплице, но отчаяние в голосе Габриэля заставило его сделать исключение. Только на этот раз.

Теплица, или плантация, как называл ее Габриэль, была в заброшенном дачном домике у реки. Окна заколочены, стены заросли терновником… Только следы колес в прошлогодней траве свидетельствовали о том, что кто-то посещал это место. Машина Габриэля стояла в лесу среди деревьев. Входная дверь была открыта и болталась на ветру. Самого брата нигде не было видно.

– Какой страшный дом, – сказала Ваня.

– Просто старый. Подожди меня здесь. Я скоро вернусь.

Выйдя из машины, Лиам почувствовал хорошо знакомый запах конопли, его ни с чем не спутаешь. Он огляделся. Деревья качались на ветру. Дом стоял на отшибе, до ближайших дачных домиков далеко, тем более сейчас не сезон. Тревога нарастала. Он медленно пошел к дому. Вообще-то, теплица была его идеей. Ваня была еще совсем маленькой, и он не был готов завязать с наркотой. Своя конопля избавляла от ведения дел с разными придурками. По крайней мере, так он думал в самом начале. А для Габриэля теплица была поводом расширить бизнес: перепродажа плюс собственный товар, почему нет? Всю основную работу проделал Лиам. Он посадил семена. Он экспериментировал с лампами и фильтрами, пока не подобрал удачную комбинацию. Конопля пошла в рост. Оказалось, у него талант. Может, он унаследовал свои способности от матери – та умела чувствовать природу.

В последние годы Лиам хотел отстраниться от дел, он много раз говорил Габриэлю, что для него это слишком рискованно, имея в виду Ваню, но каждый раз Габриэлю удавалось запудрить ему мозги. Брат всегда знал, на какие кнопки нужно нажимать.

Дойдя до двери, Лиам понял, что его насторожило. Внутри было темно. Лампы не горели. Он повернулся к машине. Из окна на него смотрели огромные глаза дочери. Кончик косички был во рту. У Вани была привычка жевать волосы, когда нервничает. Он пытался напугать ее, говорил, что если она наестся волос, потребуется операция на животике, чтобы их вытащить. Но Ваня продолжала жевать кончики волос. Лиам знал, что это его вина, что это из-за него она постоянно нервничает.

Все растения пропали. Кто-то выдрал их из горшков и ящиков, оставив только молодые побеги. Пол был усыпан битым стеклом от ламп, черный пластик, закрывавший стены, содран и грудой свален на пол. Вентиляторы сломаны. Словно ураган пронесся.

Габриэль сидел на корточках среди мусора и что-то искал.

– Где тебя черти носили? – вскинул он голову.

– Что произошло?

– Это Юха. Я знаю, что это он. Решил наказать нас за то, что произошло со стариком Видаром. Половины растений нет, остальные завянут. Все вдребезги. Он все уничтожил. – Габриэль поднял разбитый горшок с пола и со всей дури запустил в стену. Осколки застряли в подгнившем дереве.

Лиам с бьющимся сердцем прикидывал, сколько денег они потеряли. Но на самом деле ему было все равно. Он был рад, что это не полиция устроила рейд. Может, это даже к лучшему, что все растения уничтожены.

Стекло хрустело под подошвами ботинок Габриэля, пока он носился по теплице. Лицо у него было белее простыни.

– Пошли, – крикнул он. – Поехали к Юхе.

– Ваня со мной. Я никуда не поеду.

– Ух ты… Я и забыл, какой ты стал бесполезный, но не важно. Я сам со всем разберусь.

– Что ты собрался делать?

Габриэль пнул валявшуюся на полу лампу, взметнув фейерверк осколков.

– Ты еще спрашиваешь? Когда я с ним закончу, он забудет, как держать косяк, вот увидишь. Эта мразь кончит так же, как старик Бьёрнлунд.

Дуглас Мудиг налил ей стопку до краев и поднял свою, расплескивая самогон. Свободной рукой он обнял Лив за плечи, прижался потной щекой к ее лбу и произнес тост:

– За полицию! За хорошо проделанную работу! Убийца Видара за решеткой, и мы наконец сможем забыть эту ужасную трагедию.

Лив посмотрела на копченую оленину на тарелке, подернутую желтой пленкой жира, и ее чуть не вырвало. Было ошибкой прийти сюда, в дом Мудигов. И предательством по отношению к Видару. К тому же ей не нравилось, как смотрели на нее Дуглас с Эвой: словно она была загадкой, которую они вознамерились разгадать любой ценой.

На самом деле она пришла ради Симона. Сын сидел напротив и, вопреки обыкновению, без всякого аппетита ковырялся вилкой в тарелке. Однако видно было, что у Мудигов он чувствует себя как дома. Сын опрокинул самогон в рот, не поморщившись, и Лив подумала, что в гостях у Фелисии ему часто наливают крепкий алкоголь.

– Этот Вестберг… Я сразу подумала: странно, что он приехал налегке, – вступила в разговор Эва. – Как-то заходила к нему, а в доме только старые вещи вдовы Юханссон. С собой он ничего не привез.

– Черт, – фыркнул Дуглас, – а мне сперва было жалко его. Мужик не приспособлен к жизни на севере. Приехал в разгар зимы, а в сарае ни одного полена. Мы дали ему дров, чтобы он не замерз до смерти, пока своими не разживется. А теперь выясняется, что он, оказывается, убийца. Просто кровь стынет в жилах от этой мысли.

У Лив зачесалась кожа. Еда лежала на тарелке почти нетронутая. Жаль, что такое отменное мясо пропадает, но она была не в силах взяться за вилку. Разговор все время возвращался к Йонни Вестбергу, и от нее тоже ждали высказываний. Но что ей было говорить?

Дуглас снова приобнял ее.

– Что ты на это скажешь, Лив? Я так понял, вы с Йонни общались? Между вами что-то было?

Лив отодвинула тарелку и покосилась на Симона.

– Нет, – покачала она головой. – Между нами ничего не было. Я только заходила проверить дом.

Дуглас бросил на нее недоверчивый взгляд.

Меня удивляет, что Видар не заподозрил ничего плохого, – сказал он, ковыряя зубочисткой во рту. – У него был нюх на прохиндеев.

Лицо у Дугласа было красное, глаза блестели от возбуждения. Словно ребенок в Рождество, подумала Лив. Он явно наслаждался моментом. Интересно, что его так взбудоражило – смерть Видара или то обстоятельство, что в их глухой деревне наконец-то что-то произошло? У нее не было ответа. Но каждый раз, когда он нагибался к ней, ей хотелось закричать.

Эва встала убрать со стола, а Дуглас уже снова разлил самогон. Лив сделала глоток, потом еще один, внутренности обожгло огнем. Опустив глаза, она заметила, что рука Симона лежит на бедре Фелисии под столом.

Эва поставила кофе, достала мороженое и морошковое варенье. При этом она тепло улыбнулась Симону.

– Не переживай. Для тебя у меня есть сорбет. Знаю, что ты не любишь жирное.

Может, материнская нежность в голосе, может, то, как она погладила Симона по макушке, вывело Лив из себя. Ему всего семнадцать. Они должны были спросить у нее разрешения, прежде чем предлагать ему спиртное. Три стопки самогона. Сорбет вместо мороженого. Откуда Эве знать, что стоит за его «нелюбовью» к жирному. Он просто боялся насмешек Видара. Тот постоянно твердил, что ему нельзя толстеть, что жирный и с прыщами он никому не будет нужен, не видать ему женщин как своих ушей. Нет, Эва и Дуглас ничего не знали о ее мальчике. Не знали, что творится у него в голове. Но вели себя так, как будто это их сын.

Лив резко вскочила. Симон уставился на нее. Выражение его лица говорило, что она должна взять себя в руки, не позорить их.

– Мне пора, – выдохнула она. – Простите, я себя плохо чувствую.

Дуглас потянулся за ней, попытался остановить, но Лив выскочила в прихожую и начала судорожно искать одежду. Эва вышла ее проводить. Пальцы не слушались Лив, и Эва заботливо застегнула ей молнию на куртке.

Лив открыла дверь и вдохнула холодный ночной воздух. Из коровника донеслось мычание коров. Она еще раз извинилась, захлопнула дверь и поспешила домой. Метров через сто обернулась посмотреть, не идет ли Симон за ней, но позади была только темнота.