Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Лив ничего не сказала про бутылку в комнате Симона, все равно Видар рано или поздно узнает.

По дороге проехала машина. Видар вскочил, аж суставы хрустнули, и вытянул шею.

– Ты гляди-ка, а! Карл-Эрик опять разъезжает. И как это у него еще права не забрали, у этого козла?

– Да сядь ты, хватит пялиться.

– Он еще ни разу не садился за руль трезвым. Кончится тем, что кого-нибудь задавит!

Лив посмотрела на грязную дорогу и лужи талого снега, в которых отражалось солнце. Шум от машины Карла-Эрика стих. Ей было прекрасно известно, что ненависть отца к соседям вызвана одиночеством. Он не знал, как сблизиться с людьми. Мысль о сближении наполняла его ядом.

– Бензопила барахлит, – сказала она.

– Вот как.

– А я не могу все время колоть вручную.

– Симон пусть помогает, вона вымахал какой.

Видар молча пережевывал хлеб. По утрам он ел только хлеб с маслом, приберегая сыр и колбасу на обед. Лив подлила себе кофе и обвела понурым взглядом груду поленьев во дворе. Кроваво-красная рукоятка топора горела огнем. Бензопила относилась к предметам роскоши. Отец себе лишний кусок сыра не позволяет, куда там до новой бензопилы.

Видар неуклюже разгладил газету. Объявления о продаже и сдаче домов были обведены красным фломастером – Лив специально выделила, чтобы отец видел: они с сыном намерены от него съехать. Намерены… Вначале, много лет назад, его это бесило, но теперь только смешило.

– Неужели ты хочешь жить в городе? Там один мусор, выхлопные газы и кучи людей. В деревне, по крайней мере, звезды ночью видать.

Он встал за кофе, и Лив переместилась в ванную. Пописав в ржавый туалет, долго мыла руки в потрескавшейся раковине. Зеркало было разбито – в левом углу образовалась целая паутина из трещинок. Она старалась не смотреть на свое отражение – усталый рот, грустные глаза делали ее старой. Не только дом был старой развалиной – она и сама такая, ну или близка к этому. Слышно было, как Видар что-то напевает в кухне. Он – старик, это ему пора думать о смерти, но думала о ней только она. Не о своей смерти. Каждый день говорила себе, что осталось недолго, осталось потерпеть пару лет. А потом начнется настоящая жизнь. Когда отец умрет.

Вернувшись в кухню, Лив нашла Видара на прежнем месте. У них словно была молчаливая договоренность не пересекаться. Если один сидел за столом, то другой стоял у раковины. Если один ходил, то другой стоял неподвижно. Она прожила в этом доме всю свою жизнь, но расстояние между ней и отцом с годами еще больше увеличилось.

По дороге проехал квадроцикл, и Видар спрятался за занавеской. Между сосен промелькнула флисовая толстовка – парадная форма здешних мест.

– Нет, ты только глянь, – прокомментировал старик. – Мудиг купил себе новую игрушку. За душой ни гроша, а новое барахло постоянно покупает.

– А ты откуда знаешь, что квадроцикл новый?

– У меня глаза-то есть? Старый был черного цвета, а этот красный.

Лив подошла к окну. Дуглас Мудиг остановился у их шлагбаума и приветственно поднял руку. Она помахала в ответ.

– Попробую одолжить у него бензопилу, – сказала она, – пока мы не купили новую.

Видар хрипло закашлялся.

– Только через мой труп, – прохрипел он, – не хочу, чтобы этот козел шлялся по моему двору. Лучше я сам все дрова переколю.

Вскоре она снова была во дворе у колоды. Жмурясь от яркого весеннего солнца, заносила топор, представляя, что перед ней не полено, а голова отца.

ЛЕТО 1998 ГОДА

Девушка идет по раздолбанной дороге. Солнце печет, в воздухе пахнет сосновой смолой. Олени с любопытством поглядывают на нее, покачивая своими царственными рогами. Рядом с ними девушка чувствует себя в безопасности. Она притворяется, что тоже принадлежит к их миру. Одета в белое платье, развевающееся на ветру, как цветок. Поднимаясь и опускаясь, подол ласкает ее ноги.

Заслышав приближающуюся машину, девушка прячется за кустом и вглядывается вдаль, пытаясь угадать цвет и марку. После этого выходит из-за куста, поднимает руку.

Старый «мерс» взрывает мотором тишину. Олени не двигаются с места. Может, поэтому он и остановился. Но мужчина за рулем кивает ей – подойди. Оправив платье, она подходит к машине. Глаза мужчины спрятаны за темными очками. Все, что она видит, – это собственные растрепанные волосы и растянутый в улыбке рот, отражающиеся в окне.

– Тебе куда? – спрашивает мужчина.

– Куда угодно, – пожимает она плечами.

Он смеется, когда она садится в машину. Под его губой мелькает пластинка снюса. В машине пахнет табаком и потом. Раскаленная кожа сиденья обжигает голую кожу. Мужчинам нравится, когда она дает уклончивые ответы, им нравятся загадки. Видно же, что он сгорает от любопытства.

Водитель заводит мотор и медленно лавирует между оленями. Ветерок приятно обдувает лицо, она высовывает руку в окно, подставляет пальцы струям воздуха. Но сама смотрит в зеркало заднего вида, чтобы убедиться: не преследует ли кто?

– Может, ты в поселок на свидание собралась? – спрашивает он.

Девушка качает головой. Поселок слишком близко. Ей нужно дальше.

Мужчина тяжело дышит.

– Ты такая красотка, – продолжает он. – На танцы?

– Нет.

– Давно у меня не было такой красивой дамы в машине, должен тебе сказать.

– У тебя не будет сигареты?

Но у него только снюс. Она берет коробочку, достает пластинку и кладет под губу. Он снова смеется. Нервным смешком, как и другие до него. Это ей больше всего нравится в мужчинах – что они ее боятся. Они смотрят на нее, как на дикого зверя, способного на все что угодно. На опасного зверя.

Начинаются вопросы. Он хочет знать, как ее зовут, где она живет, кто ее родители.

– Это неважно, – отвечает девушка.

Улыбка гаснет. Они проезжают поселок. Девушка вжимается в сиденье. Озеро сверкает в солнечных лучах, смех проникает сквозь грязные стекла машины. Она гадает, не остановится ли он, но мужчина проезжает зеленые березы, магазин и едет дальше.

– Хочешь выпить? – кивает на бардачок.

Там бутылка без этикетки. Девушка смело отворачивает крышку. Из бутылки так разит спиртным, что на глаза наворачиваются слезы. Делает несколько быстрых глотков. Мужчина снова смеется. Сам он отказывается, показывает на руль. Навстречу им снова попадаются олени. На этот раз он кладет руку на спинку ее сиденья, пока они ждут, чтобы олени разошлись. Он не ругается, не сигналит животным.

– Чертовски красивые создания, да?

Она воспринимает это как приглашение. Протягивает руку и гладит его по щеке. Он брился небрежно, острые щетинки царапают ей кожу. Мужчина вздрагивает от этого неожиданного прикосновения, но во взгляде появляется влажный блеск. Рубашка темнеет под мышками от волнения.

– Кто ты?

– Просто девушка.

Она всегда так отвечает. Просто девушка. Потому что ей нравится быть никем, она хочет стереть все то, что тяжким грузом лежит на сердце, и начать жизнь заново. Забыться не всегда удается. Но сегодня, видя блеск в глазах мужчины, она чувствует, как ее тело словно приподнимается над сиденьем. Спиртное тоже сделало свое дело. Она чувствует себя легкой как перышко.

Мужчина кладет руку ей на колено. Пальцы подбираются все выше под платье. Она вынимает снюс и раздвигает ноги. Им всегда нужно только одно, мужчинам. Сюрпризов от них можно не ждать, и это успокаивает.

Они припарковались в месте отдыха, на стоянке. Но внезапно, словно из ниоткуда, рядом возникла машина. От резкого торможения гравий градом посыпался на «мерс». Мужчина с руганью пытался застегнуть джинсы. Сама она отчаянно искала платье. Оно оказалось на заднем сиденье среди оленьих шкур и рыболовных снастей, но натянуть его не успела – отец вытащил ее из машины в одних трусах.

– Ты что, не видишь, что она еще ребенок? – заорал он на мужчину. – Она несовершеннолетняя. Я тебя могу в тюрьму засадить!

Мужчина моргает. Лицо у него брусничного цвета. Смотрит, как отец тащит ее в машину. Пальцы больно впиваются в кожу. Орет на нее. Она видит, как шевелятся губы, чувствует капли слюны на лице, но не слышит слов. Она как в тумане. Стоит дверце машины захлопнуться, как кожа начинает нестерпимо зудеть.

Лив завязала шнурки на беговых кроссовках и посадила собаку на цепь, чтобы та не увязалась за ней в лес. У воздуха был солоноватый вкус. На штаны быстро налипла мокрая грязь. Добежав до деревенской школы на возвышении, она остановилась и оперлась ладонями о бедра. Легкие горели, во рту было кисло. Внизу в долине просматривалось озеро. В местах, где лед уже сошел, чернела вода. Лив обвела взглядом заброшенное здание. Из разбитого окна торчала желтая штора. Эту развалюху давно пора бы снести, но на это нужны деньги. Участок выставлялся на продажу в Интернете, однако ж толку ноль – кому нужна земля в глуши. Все кончится тем, что школьная территория постепенно зарастет лесом.

Она продолжила пробежку. Теперь вокруг был густой темный лес, снег в котором сойдет еще не скоро. Завидев дом на самом краю деревни, последний в Одесмарке, она остановилась. Стояла на тропинке, терзаемая сомнениями. Стены дома призрачно белели на фоне елей. Прошлогодняя трава была сметена в аккуратные кучки во дворе. Собаки, если и заметили ее, вида не подали. Лишь когда она подошла поближе, соизволили поднять головы. Хвосты стали постукивать по земле, и Лив нагнулась погладить дворняг. Они уже успели привыкнуть к ней, а она – к ним.

Вошла без стука, скинула кроссовки в прихожей и закатала грязные штанины. Пот стекал вниз по спине. Раньше этот дом принадлежал старой вдове, и обстановка была соответствующей: тяжелая темная мебель, фальшивый бархат, вязаные скатерти. Спинки кровати в спальне украшены старомодной тканью в оборку, собиравшей пыль. В полумраке угадывались контуры тела под одеялом, волосы рассыпались по подушке. Пахло сном и несвежим бельем.

Стянув кофту, штаны и белье, Лив залезла под одеяло к спящему мужчине.

Его руки проснулись первыми и начали шарить в темноте по ее телу, словно хотели удостовериться, что это она. От рук пахло деревом и смолой. Старая кровать вдовы заскрипела, когда они придвинулись друг к другу.

Когда все закончилось, мужчина закурил сигарету. Лив лежала, рассматривая лосиную голову на противоположной стене. Ей казалось, что фарфоровые глаза лося смотрят на нее неодобрительно.

– Знаешь, она умерла в своей постели, – сказала ни с того, ни с сего.

– Кто?

– Вдова Юханссон, которой принадлежал дом. Он протянул ей сигарету.

– Я не суеверный и поменял постельное белье. Они рассмеялись, выпуская белый дым к потолку, и смеялись, пока на глазах не выступили слезы. За окном залаяли собаки.

– Ты голодна? Что-нибудь приготовить?

– Еда у тебя с две тысячи восьмого года?

– Нет, свежая.

Кровать протестующе заскрипела, когда мужчина поднялся; удивительно, как она вообще выдерживала его тяжесть. Лив лежала одна и курила, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни за стеной.

В их первую встречу на небе искрилось северное сияние. Дело обычное, но все равно красиво. Он весь день провел за рулем. По нему видно было, что приехал с юга: одежда точно не по погоде. В толстовке и кроссовках он стоял перед ней и вежливо протягивал руку для пожатия. Видар отдал ему ключи от дома вдовы. Этот дом достался отцу Лив за бесценок. Тело старухи еще не успело остыть, как он купил его у наследников. Подумав, Лив решила, что отец купил эту развалюху только из желания все контролировать, а не потому, что надеялся заработать на перепродаже. После смерти вдовы дом пустовал лет десять. Никто не хотел там жить, пока на их пороге не возник Йонни Вестберг. Так звали мужчину, с которым она теперь спит. Сорок два года. Работает на лесопилке неподалеку.

При первой встрече на все вопросы он отвечал уклончиво. Когда Лив спросила, не страшно ли ему жить одному (глупый вопрос), он кивнул в сторону машины, в которой сидели две черные собаки:

– У меня есть защита.

Наверное, Лив тогда уже знала, что не пройдет и пары недель, как она окажется в кровати вдовы Юханссон. Может, Видар тоже это понял, потому что, когда Йонни уехал, взметнув снежное облако, он повернулся к ней и строго сказал:

– Держись от этого типа подальше.

– Почему это?

– Потому что ему нельзя доверять. Видно невооруженным взглядом. Явно что-то скрывает.

Лив затушила сигарету и встала. Одеваясь, повернулась спиной к лосиной голове – взгляд чучела ее смущал. На кухне горели свечи. Йонни выставил на стол две бутылки пива и блюдо с сырной и колбасной нарезкой.

– Вообще-то, я не хочу есть, – помотала головой Лив.

– Но, может, посидишь со мной?

– Нет. Уже поздно, мне домой пора.

У него был такой грустный вид, что Лив стало стыдно. Она пообещала себе, что это в последний раз. Не придет больше. Нельзя допустить, чтобы соседи начали судачить о них. Видар пронюхает – выживет его из деревни.

Собаки выли во дворе. Завязывая шнурки в прихожей, она кожей чувствовала его взгляд. Выпрямившись, изобразила улыбку, но он не улыбнулся в ответ.

По дороге домой она поиграла с мыслью о том, что было бы, отведи она Йонни к Видару и представь в качестве своего парня. Попыталась вообразить реакцию отца: что бы он сказал? Но не смогла. Такое было невозможно представить.

Было и правда поздно – почти что ночь. Она уже тосковала по мужчине в теплой постели. Бесшумно прошла мимо сарая и остановилась у гаража. Не остановилась – замерла. На веревке болталось белое платье, которое она не надевала уже много лет. В темноте оно было похоже на привидение. В панике Лив рванула платье на себя с такой силой, что веревка затряслась и прищепки посыпались на землю. Разодрав платье в клочья, она бросила его в мусорку и накидала сверху еще чего-то, чтоб не осталось ни следа.

Видар ждал ее в темноте комнаты. Запах она почувствовала прежде, чем увидела его: запах мазей и перегара. На столе горела свеча, но сам он сидел в тени, лица не разглядеть.

– Почему ты здесь? – спросила она.

– Тебя жду.

– Ночь на дворе. И чего меня ждать?

– Я сижу тут с твоей матерью и размышляю о том, как вы чертовски похожи друг на друга.

Лив сделала шаг вперед. На столе стояла фотография матери. Земля поплыла под ногами, и она была вынуждена опуститься на стул. Теперь они с отцом сидели напротив друг друга. Лив могла догадаться, что написано на его лице. Выпив, он представлял, будто Кристина, мать Лив, жива. Ему казалось, что она рядом с ним, что они вместе.

– Мама умерла, – сказала Лив, но слова пролетели мимо.

Видар налил самогона и подвинул стакан в ее сторону, приглашая присоединиться.

– Знаешь, что она сказала мне перед свадьбой?

– Не так громко – Симона разбудишь.

– Так вот. Она сказала: «Не позволяй темноте забрать меня. Следи, чтобы моя голова оставалась над водой. Не дай мне утонуть».

Алкоголь развязал ему язык, речь лилась, как песня, от которой по спине бежал холодок. Лив поднесла стакан ко рту, задержала дыхание и выпила одним глотком; пищевод обожгло огнем.

– Я сделал ей ребенка, – продолжал Видар. – Я хотел ребенка, но не понимал, чем это может для нее закончиться. – Подбородок у него дрожал, из носа текло.

Лив смотрела на пламя свечи, мечтая оказаться где угодно, только не здесь. Заткнись, я не желаю это слышать. Но она не осмелилась сказать это отцу. Сидела неподвижно, чувствуя, как он снимает с себя черную вину и перекладывает ей на плечи. Невыносимая тяжесть.

– В день, когда ты родилась, Кристина ушла в себя. Не хотела ни с кем говорить. Врачи сказали: запаситесь терпением, все наладится. Но ничего не наладилось. Ее уже не было с нами. Как если бы она умерла при родах.

Рот сыпал словами, как камнями. Столько раз она слышала эту историю, могла бы и привыкнуть. Но нет. Лив испытывала вину за то, что убила свою мать. «Самоубийство как следствие послеродовой депрессии» – было записано в медицинском журнале. Ключевое слово – «послеродовая». Не будь этих чертовых родов, не будь Лив, та женщина, ее мать, была бы жива. А теперь Лив приходилось нести на себе вину за то, что она сделала, едва родившись.

Видар потянулся за трубкой. Он был умиротворен. Ему доставляло удовольствие напоминать Лив о ее вине. О жизни, которая была на ее совести.

Она сжала рукой горлышко бутылки, наполнила стакан наполовину и снова махом выпила содержимое; часть пролилась на грудь – так сильно дрожали руки.

– Ты этого не видишь, – продолжал Видар, – но ты носишь в себе ту же темноту, что и твоя мать. Я вижу, как эта темнота терзает тебя изнутри, как пытается выманить из нашего мира.

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– Я не могу привязать тебя к этому месту. Ты уже взрослая. Но позволить тебе обманывать себя я не дам. Мой долг не допустить, чтобы ты дала запудрить себе мозги одному из тех козлов, к которым ты бегаешь по ночам. Только через мой труп.

Он нагнулся вперед, и она увидела изможденное старческое лицо. Во взгляде светилось одиночество.

На нее накатились воспоминания, о которых ей больше всего хотелось забыть.

Взгляд устремился к окну. Ночь… В молодости эта бесконечная ночь душила, но теперь стала ее убежищем, ее защитой. Лив видела свое отражение в стекле – и видела ребенка, которому выпало несчастливое детство, ребенка, взывавшего о помощи.

Она резко вскочила. Пламя свечи задрожало. Алкоголь уже успел проникнуть в кровь, и она, пошатываясь, повернулась к отцу спиной.

– Я не Кристина.

Дойти она успела только до порога. За спиной раздался грохот. Обернувшись, увидела на полу осколки стакана. Видар протягивал к ней руку.

– Если ты меня бросишь, я за себя не ручаюсь.

Лив лежала в холодной кровати, когда на лестнице раздались тяжелые шаги, сопровождаемые хриплым дыханием. Она нащупала нож под матрасом. В щели под дверью – мечущаяся тень. Она замерла. Смотрела, как дергается дверная ручка. Сперва осторожно, потом сильно. Дергал так, что дверь грозила слететь с петель. Вся в холодном поту, Лив схватила нож обеими руками за рукоятку и прижала к груди. Но замок выдержал. Он с руганью отпустил дверную ручку, но с места не сдвинулся – стоял под дверью, одинокий, неприкаянный…

Прошло много времени, прежде чем он ушел, оставив ее в покое. И еще больше, прежде чем она отважилась закрыть глаза.

Ваня аккуратно намазала варенье из морошки на блинчик. Затем проделала то же самое со сливками, свернула тонкий блинчик трубочкой, следя, чтобы начинка не вылилась, откусила и улыбнулась от удовольствия.

– Бабушка говорит, что тебе нужен свой дом. Люди не живут в гараже.

Лиам смазал сковородку маслом и набрал теста половником.

– Бабушка права, – сказал он, – в гаражах живут машины. Я построю нам с тобой новый дом, тебе нужно только потерпеть.

Ваня облизнула перемазанные вареньем губы.

– А мы покрасим его в зеленый цвет?

– Зеленый?

– Да, как северное сияние.

Лиам перевернул блинчик одним ловким движением и улыбнулся девочке.

– Конечно. Наш дом будет цвета северного сияния.

Ваня расплылась в беззубой улыбке, от которой у него пело и порхало в душе. Словно солнце выглянуло посреди зимы. Лиам жил над гаражом во дворе с семнадцати лет. Там, без мамаши и собак, ему было спокойнее. Они спали на диване, который в разложенном состоянии занимал почти все пространство. В углу уместились плитка, холодильник и кухонный столик на двоих. Жить можно, но окно выходило на псарню. Вой и лай не давали расслабиться. И запах бензина, проникавший сквозь щели в полу. Для ребенка неподходящее место. Ване нужна своя комната, своя постель. И его долгом было обеспечить дом своему ребенку. Это все, о чем Лиам мог думать: о доме для дочери.

Они как раз доели последний блинчик, когда дверь распахнулась и в комнату ввалился Габриэль. Упрямые лохмы запихнуты под бейсболку. Лицо скрывалось в тени козырька. Ваня с визгом бросилась ему навстречу, он подхватил малышку и закинул себе на плечи. Схватив его за уши, она расхохоталась, светлая головка почти касалась низкого потолка.

Лиам, хотя и не подавал виду, внимательно слушал их болтовню.

– Как поживает мой сопливый щенок?

– Никакой я не щенок!

– А кто тут весь в зеленых соплях!

Ваня засмеялась так звонко, что собаки за окном подняли лай. Габриэлю достаточно было рот открыть, и она уже смеялась. Один его вид вызывал у нее хихиканье.

Лиам взял телефон и незаметно сфотографировал их. Такие снимки получались лучше всего. Потом достал колу из холодильника и поставил на стол. Габриэль присел на табурет с Ваней на коленях и начал распутывать ее длинные волосы неуклюжими пальцами.

– А пива у тебя нет?

– Еще только девятый час утра.

– Но сегодня же суббота. В выходные можно позволить себе пиво. – Он наклонился к Ване. – Ты что скажешь, щеночек, можно в выходные чуть-чуть отпустить тормоза?

Ваня важно кивнула: в выходные можно. Лиам убрал колу и достал пиво «Норрландс». Стоя у холодильника, он смотрел, как Габриэль открывает пиво и предлагает Ване попробовать и как она морщит нос. Руки Лиама сжались в кулаки, ногти до боли впились в ладони. Ярость возникла из ниоткуда, но на самом деле он понимал, что все дело в Ване. В Ване и его брате. Лиаму невыносима была мысль, что извращенные взгляды Габриэля на мир могут передаться дочери. Например, тот бред, что людям нужна «дурь», чтобы не сойти с ума. По мнению Габриэля, люди принимали наркотики во все времена. Без них человечество не выжило бы.

Габриэль выхлебал пиво и подавил отрыжку. Сигарету он крутил в пальцах, зная, что в присутствии Вани брат курить не разрешает. Лиам достал бумагу и фломастеры и протянул Ване, попросил нарисовать дом цвета северного сияния, который он ей построит. Через голову дочери посмотрел на Габриэля.

– Что ты тут забыл?

– А мне что, нужен особый повод, чтобы прийти? Может, я просто хотел увидеть племянницу.

– Я же вижу, что ты не за этим приперся.

Габриэль ухмыльнулся, снял бейсболку, пригладил рукой патлы и снова натянул головной убор. В свете лампы лицо его казалось болезненно белым, как у человека, никогда не бывавшего на солнце.

– Я не могу перестать думать о старике.

– О каком еще старике?

– В Одесмарке.

Лиам посмотрел на Ваню, склонившуюся над листком. Она рисовала поочередно синим и зеленым фломастерами, а потом, облизав палец, размазывала картинку, чтобы получить нужный оттенок. Это он ее научил.

– Поговорим об этом позже.

У Габриэля дернулось веко.

– Я знаю, что тебе нужны деньги, – сказал он. – Чтобы выбраться из этой крысиной норы раз и навсегда.

– Я не доверяю Юхе.

– Я тоже. Но от нас не убудет, если мы съездим и посмотрим, как обстоят дела.

Лиам молча думал. Ему действительно нужны деньги. От плантации дохода мало, как и от других приработок. У быстрых бабок есть один недостаток – они исчезают так же быстро, как и появляются.

Холодный весенний ветер пронесся по двору, утихомирив собак. Он налил себе кофе и посмотрел в окно. Лес сгибался под ветром. Одна из собак, спаниель, что-то вынюхивала, мех ходил волнами на ветру. Другие собаки попрятались по конурам, только эта не боялась непогоды.

– Так что скажешь, – настаивал Габриэль. – Сгоняем?

Лиам глотнул остывший кофе и скривился от горечи. Снова посмотрел на спаниеля. Собака стояла совершенно спокойно, не обращая внимания на бешеный ветер. Ветер – плохое предзнаменование. На руках Лиама появилась гусиная кожа. Он перевел взгляд на Габриэля, на дочь, все так же увлеченно рисовавшую.

– О’кей, – согласился наконец. – Можем разведку провести.

От улыбки Габриэля мурашки пошли по коже. Брат ссадил Ваню с колен и вскочил. Пустая пивная банка зашаталась на столе.

– Поцелуй меня, щеночек! Я ухожу.

Он наклонился, Ваня вытянула губы трубочкой и чмокнула его в шею.

– Я с тобой свяжусь, – сказал Габриэль, глядя на Лиама.

Дверь захлопнулась, и Лиам без сил рухнул на стул. Взгляд его привлек рисунок Вани. В одном углу она нарисовала солнце, лучи которого тянулись к зелено-синему дому. Перед дверью два улыбающихся человечка держались за руки.

– Это мы с тобой, папа. А это наш дом.

Дверь в свою комнату Симон всегда держал закрытой. Из-под щели сочился голубой свет от компьютера. Лив нравилось прижать ухо к холодному дереву и слушать, чем занимается сын. Стук пальцев по клавиатуре, легкое похрапывание во сне, ритмичная музыка, – кажется, рэп, – которую так ненавидел Видар. Иногда Симон смеялся заразительным смехом. Лив не знала, что его так рассмешило, фильм или кто-то из «френдов». «Френды» были из разных уголков мира, большое дело – Сеть. Лив прекрасно понимала, что, общаясь с практически незнакомыми людьми, Симон пытается вырваться из этой комнаты, из этого леса, из этой жизни. Это был его способ бегства не выходя из комнаты.

Она постучала, и в комнате воцарилась тишина. Лив ждала, затаив дыхание, пока он пригласит ее войти. Открыла дверь, и ее обдало холодным воздухом из открытого окна.

– Тебе не холодно?

– Нет.

На экране японский мультик на паузе. Симон мечтал поехать в Японию. Он бредил этой страной с начальной школы. Ему хотелось увидеть цветение вишни и попробовать настоящие суши. «Я не такой, как ты, – говорил он, – я не хочу всю жизнь провести в Одесмарке. Как только мне исполнится восемнадцать, я сразу уеду».

Он с подозрением уставился на мать.

– Чего тебе надо?

Лив переминалась с ноги на ногу. Собирай вещи, хотелось сказать ей, мы едем в Японию.

Но вместо этого она пожала плечами и окинула комнату взглядом, задержав его на кровати, под которой лежала бутылка. В темноте не видно, там ли она. Да нет, убрал, конечно.

Симон вздохнул.

– Мам, не начинай, а. Я уже отдал ее приятелю.

– И кто же твой приятель?

– Приятельница. Просто девушка.

– Девушка?

– Ага.

Сын залился краской. Может, Видар и прав в своих подозрениях. От его острого взгляда ничего не ускользало.

– Я ее знаю?

– Может быть.

Загадочная улыбка заиграла у него на губах, и Лив как электрическим разрядом ударило. Радость смешивалась с тревогой. Семнадцать лет пролетели как миг. Скоро Симон ее покинет. Он не дурак коротать тут свои дни. Уедет в Токио или на Лофотенские острова – эти места он упоминал чаще всего.

Она прошла в комнату, закрыла окно, потрепала сына по макушке.

– Только ничего не говори дедушке, – попросил он.

– Разумеется, но скажи мне, кто она?

Симон покачал головой. Не хочет говорить. Лив ни разу не видела его с девушкой. Как-то в младшей школе девчонки пригласили его на праздник. Он позволил им играть с собой как с куклой. Разрешил наряжать в платья, расчесывать волосы. Он был готов на все, лишь бы с ним играли. После той истории мальчишки жестоко издевались над ним.

– К чему вся эта секретность?

– Кто бы говорил. – Внезапно он заговорил как Видар: – Это не я шастаю по деревне по ночам.

Туман опустился на лес, превратив дорогу в смертельную ловушку. Машина еле-еле ползла вперед. Олени вернулись с зимних пастбищ и мелькали между сосен, тощие, с пестрым зимним мехом. Габриэль сидел, уткнувшись в мобильный со снимком карты, которую дал им Юха. Грязным ногтем водил по дисплею.

– Кто, думаешь, дал ему эту карту? – спросил Лиам.

– Думаю, сам ее нарисовал. Он же сказал, что раньше имел дела с Видаром.

– Может, все это выдумки.

– Может, и так. Но всем известно, что у Видара водится бабло. Это Юха не выдумал.

Что есть, то есть. Все были наслышаны о богатстве Видара Бьёрнлунда, но никто не знал, что он был за человек.

Лиам попытался вспомнить, когда пересекался со стариком в последний раз. Но в памяти возникла только тень за ветровым стеклом, мифический персонаж, о котором все говорят, но никто никогда не видел. Видар сторонился людей. Поговаривают, что он встречал с дробовиком каждого, кто осмеливался заехать к нему в усадьбу без приглашения. Но таким он был не всегда. Раньше он был энергичным человеком, заключившим много выгодных сделок и заработавшим неплохие деньги. Все изменилось со смертью жены. Видар Бьёрнлунд продал лес, забросил бизнес и закрылся в своем доме. По официальной версии, жена повесилась на дереве в их саду. Но многие считали, что это Видар ее повесил. В приступе ярости.

Габриэль протянул ему косяк.

– Курнешь?

– Не-а.

– А что так?

– Я обещал Ване.

Брат прыснул так, словно это была шутка.

– А Ваня что, может отличить косяк от сигареты?

– Конечно, может.

– Кого ты пытаешься обдурить? Уже пять лет твердишь, что бросишь, но так этого и не сделал.

Думаешь, обзавелся ребенком и стал лучше меня? Ага! Ты такой же неудачник, как и прежде. Ты никогда не бросишь, и чем раньше вобьешь это в свою тупую башку, тем лучше.

Габриэль помахал косяком в воздухе. Лиам опустил стекло и вдохнул свежего воздуха. Сладкий запах травки смешивался с кислым – от талой воды. Они проехали пару хуторов, лошади за забором хлестали себя хвостами по крупу. Лиам бросил завистливый взгляд на симпатичные красные домики с крашеными белыми верандами, на низкие фруктовые деревья с узловатыми ветками. На одном из деревьев он заметил качели. Ему легко было представить на этих качелях Ваню с ее беззубой улыбкой. «Выше! – кричала бы она. – Толкай, па-а-а-а-а-па!»

– Вот он! – Габриэль ткнул его в плечо.

– Кто?

– Не кто, а что. Одесмарк. Пять километров. Указатель был.

Лиам глянул в зеркало заднего вида.

– Да?

– Проснись, братишка. Опять витаешь в облаках?

Они проехали еще пару километров, и теперь Лиам увидел знак, указывающий вправо. На указателе сидели два черных ворона, и Лиаму стало не по себе. Дорога была раздолбанная, вся в ямах и ухабах. Того и гляди застрянут в грязи. Слева показалось озеро, а за ним – и первый дом. Явно, в нем никто не жил. Крыша заросла мхом, кирпичная труба обвалилась.

– Спрашивается, зачем богачу торчать в такой дыре? – фыркнул Лиам.

– Может, он на переезд тратиться не хочет. Скряга же.

Вдоль дороги тянулись ели, изредка попадались березы. Под юбками елей еще лежал снег, но лес в лучах утреннего солнца искрился капельками талой воды. Время года – то что надо. Останутся следы – или снегом заметет, или водой затопит. От погоды всего можно ждать, и им это только на руку.

За елями мелькнул еще один дом. Тоже нежилой – окна затянуты брезентом, фасад зарос терновником.

От бесконечных ухабов у Лиама заболела голова.

– С его деньгами мог бы жить где угодно, хоть на Канарах.

– Трясина затягивает, не слышал? Может, он успел прочно тут увязнуть еще до того, как заработал бабла.

– Гляди-ка, какие умные мысли приходят тебе в голову после курева.

Габриэль подался вперед.

– Вон там, впереди. Видишь шлагбаум?

Лиам сбросил скорость до минимума. Справа от дороги было возвышение, на котором стоял облезший дом. Желтый самодельный шлагбаум был заперт на замок. На столбе висел металлический почтовый ящик, заляпанный птичьим дерьмом. Имени на табличке не разобрать, но в том, что это дом Бьёрнлунда, он не сомневался. Где-то там в сейфе закрыто целое состояние, если, конечно, Юха не наврал.

– Ну, что будем делать?

– Припаркуемся у озера и пойдем пешком, – решительно ответил Габриэль.