Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

ВЕСНА 2003 ГОДА

В темноте их дома ребенок растет как экзотический цветок. Пришла весна, и тихие комнаты наполнились светом. Они с отцом склоняются над мальчиком, ищут свои черты в сморщенном личике, исполненные страха, на какой способны только те, кто любит.

Частые поездки в поликлинику усиливают тревогу. Она несет ребенка, прижав его головку к своему плечу. С каждым днем он все больше и все тяжелее. Он ест, спит, плачет, хватает ее пальцы в свои сильные кулачки. Каждое утро она разглядывает его мягкое тельце, гладит пушок на макушке – и ищет в глазах-пуговках признаки монстра, который, возможно, прячется внутри. Ее не оставляет чувство, что он болен какой-то болезнью, которую не могут определить врачи. Она почти уверена, что с ним что-то не так, он не такой, как другие дети. Ему не стоило появляться на свет.

– Все с ним в порядке, – говорит отец. – Не глупи.

Но в поликлинике пот течет по затылку, несмотря на то что по утрам деревья все еще покрыты инеем. Отец, как всегда, ждет ее на парковке. Яркое солнце слепит глаза в кабинете врача. Она смотрит, как ребенка взвешивают. Солнечный свет создает нимб вокруг маленькой головки. Врач с улыбкой говорит:

– Какой хорошенький мальчик.

Ребенок набирает вес. Все хорошо. Никаких нареканий. Ни слова про монстра внутри. Врач больше переживает за нее.

– Тебе кто-нибудь помогает с ребенком? Время от времени нужно отдыхать.

– Я справляюсь.

– А отец мальчика? Ты так с ним и не связывалась?

– Нет, я его не знаю.

Ложь – как большое теплое одеяло, которым она укутывает себя и ребенка. Плотная непроницаемая ткань, способная защитить их от всего на свете. А на парковке отец, закрыв лицо руками, качается взад-вперед.

Утро выдалось свежее и ясное. Лив пошла в обход дома Серудии, чтобы не столкнуться с ней. Издалека были слышны крики птиц, которых подкармливала старушка.

Усадьба Карла-Эрика была на холме. В ней выросло несколько поколений, но, в отличие от усадьбы Бьёрнлундов, о ней хорошо заботились. Лив вспомнилась сцена из детства: она сидит в нагретой солнцем кухне и окунает миндальное печенье в кофе, а Видар и Карл-Эрик говорят о чем-то на заднем дворе. «Перекинулись парой слов», – так Видар охарактеризовал их разговор. Даже после того, как Карл-Эрик запустил в него бутылкой и Видару пришлось улепетывать, он утверждал, что они всего лишь «перекинулись парой слов». После этого случая Видар много раз предостерегал Лив насчет Карла-Эрика, утверждал, что у родственника не все в порядке с головой и что его нельзя оставлять наедине с женщинами. «Неспроста он никогда так и не женился», – добавлял он.

Лицо Карла-Эрика было опухшее. Серая кожа вся в крупных черных порах.

– Это ты, Лив? Входи, входи.

Внутри дом был еще лучше, чем снаружи. Недавно отремонтированная кухня. Новые полы. Ступая по полу в носках, Лив поймала себя на том, что шепчет молитву, как в церкви, хотя толком не знала слова.

Карл-Эрик поставил на стол кофе в френч-прессе и спросил, нужно ли ей молоко. Скрытый дверцей холодильника, он что-то жадно отхлебнул.

– Или, может, чего покрепче? – раздался его голос.

– Спасибо, кофе достаточно.

Лив обвела взглядом картины над диваном. Черное высохшее дерево, простиравшее голые ветви к затянутому тучами небу. На всех выполненных чернилами рисунках дерево одно и то же, но с разных ракурсов. Рябина, на которой повесилась Кристина. У Лив мурашки пробежали по коже.

Раздался звук открываемой банки с пивом. Лив невольно вздрогнула.

– Как вы с Симоном?

– Справляемся.

– Полиция тут чуть ли не каждый второй день. Задают кучу вопросов. Но непохоже, чтобы они нашли преступника. Или, может, тебе что-то известно?

Лив покачала головой. Подумала было об очках Видара, найденных на болоте, но решила ничего не говорить. На всякий случай.

– Это ужасно, – сказал он. – Что вы, родня Видара, ничего не знаете. Просто скандал какой-то, что они не ставят вас в известность.

Карл-Эрик отпил пива и подавил отрыжку. Замедленные движения говорили, что это далеко не первая банка за сегодня. Слезящиеся глаза уставились на Лив. Ей захотелось убежать.

– Я так и не понял, почему ты осталась жить с Видаром. Думал, ты хочешь посмотреть мир. Хочешь жить своей жизнью.

Лив уже пожалела, что отказалась от спиртного. Алкоголь придал бы ей смелости встретить такие вопросы. Кухонный стол, как и пол, был новехонький – без единой царапины, без единого изъяна.

– Я пришла поговорить о тебе и папе, – сказала она. – И о вашей ссоре.

Карл-Эрик раздавил пустую банку в руке и достал новую. Щеки над бородой покраснели.

– О мертвых плохо не говорят, но я скажу тебе то же, что уже говорил полиции. Я не оплакиваю кончину Видара, скорее наоборот. Наконец-то в деревне можно вздохнуть свободно. Знай я, кто его прикончил, пожал бы руку.

В Лив проснулась неожиданная жгучая злоба. Кофта прилипла к спине. Мертвое дерево на картинах ожило и зашевелилось.

– Зачем ты так?

– Подожди минутку.

Карл-Эрик вышел в другую комнату. Слышно было, как он выдвигает ящики, перебирает их содержимое. Пока Лив ждала, ее внимание привлек нож на кухонной стойке. Ножны были из темной кожи, а рукоятка – из оленьего рога с гравировкой. Точно такой же нож Видар всегда носил на поясе. Она поднялась и провела кончиками пальцев по рукоятке, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты. Затем вытащила нож из ножен, поднесла к глазам. Внутри росли неприятные ощущения.

Карл-Эрик вернулся, и Лив показала на нож:

– У папы был точно такой же.

Он оперся о дверную раму и, прищурившись, посмотрел на нее.

– Этот нож у меня с детства. Подарок дяди Хенрика, он сам мастерил ножи. Видару Хенрик тоже не чужой, так что вполне вероятно, что у твоего отца был подобный. Но этот мой собственный – даю слово.

Под мышкой у него был фотоальбом, который он положил на стол.

– Присаживайся. Погляди старые фото. Они многое могут рассказать.

С неохотой Лив отложила нож, села за стол, но открывать альбом не стала. Карл-Эрик сам стал дрожащими руками перелистывать страницы. Фотографии были из тех времен, когда худые еще щеки Карла-Эрика украшали бакенбарды. И везде он так широко улыбался, что она не сразу его узнала. Зато у нее не было никаких сомнений в том, что за женщина рядом с ним. Волосы тяжелые, как нефть, и взгляд, от которого кровь стыла в жилах. Глаза, которые она видела в зеркале каждое утро.

Рука Карла-Эрика обнимала Кристину за талию. Головы близко-близко. На одном из снимков они купались в озере голышом на фоне заката. На другом – стояли на лыжах в одинаковых шапочках. В альбоме на фото были и другие люди, но она узнала только юного Видара. Он улыбался, как все. Но не его рука обнимала Кристину за талию.

Лив подняла глаза на Карла-Эрика. Губы его были сжаты в тонкую красную линию в глубине бороды.

– Вы с мамой встречались?

– Кристина была главной любовью моей жизни. Единственной женщиной, которую я когда-либо любил.

Он заявил это решительным голосом, без тени опьянения. На лице отразилось страдание.

– Но что произошло?

– Много чего произошло. Видар украл ее у меня. И мой мир рухнул.

– Папа, ты можешь сделать мне косичку «рыбий хвост»?

– Рыбий что?

– «Рыбий хвост». Это такая толстая косичка, похожая на рыбью кость.

– Звучит странно.

– Ее очень сложно заплести, но мама Джамили умеет. Она парикмахер.

– Наверняка я тоже смогу научиться.

Ваня улыбнулась ему с заднего сиденья.

– Джамиля говорит, что мамы лучше пап умеют заплетать косички, но я сказала ей, что мой папа умеет делать все прически, какие есть на Ютьюбе.

Они свернули к дому. Лиам расхохотался.

– Ладно, попробую.

Его тронула гордость в голосе дочери. Наверное, он никогда не привыкнет к тому, что в этом мире есть хоть одна душа, которая так сильно верит в него и думает о нем только хорошее.

Полицейскую машину на въезде в дом матери он заметил слишком поздно. Собаки лаяли как сумасшедшие. К гостям тут никто не привык, включая собак. Лиам хотел было развернуться и уехать, но знал, что его уже увидели.

Ваня постучала пальцем по стеклу.

– Тут полиция.

– Вижу.

– Думаешь, они ищут Габриэля?

– Сейчас узнаем.

На трясущихся ногах Лиам обошел машину и отстегнул Ваню. Она почувствовала его страх, притихла и попросила посадить ее на плечи. Худенькие ручки крепко обхватили его шею. Лиаму захотелось сбежать с ней в лес, скрыться от всего.

К горлу подступила тошнота. Переступая через порог, он думал только об одном: все кончено, пришло время расплачиваться за свои грехи. Попытка создать нормальную жизнь провалилась. Они заберут у него Ваню и отдадут другим родителям. Кто-то другой будет носить ее на плечах, заплетать косички и слушать ее смех. Кто-то, кто этого заслуживает.

Кровь бурлила в жилах. Что бы ни случилось, нельзя терять самообладания, это напугает Ваню. Он попросит маму отвести ее в другую комнату, чтобы малышка не видела, как его арестовывают. Ваня не должна знать, что он за человек на самом деле.

Мать встретила их в прихожей. От волос пахло шафраном. Обнимая их с Ваней, она шепнула:

– Он тут уже час. Но отказывается говорить, по какому поводу.

Хассан сидел на отцовском стуле и пил чай из стакана с золотым ободком – мама привезла его из Марракеша. Она поехала туда после похорон отца в запоздалой попытке обрести себя. Лиам остановился в дверях. Ваня все еще сидела у него на плечах, во все глаза уставившись на гостя.

– Вот и ты, – сказал Хассан. – Я уже и не надеялся.

– Что тебе нужно?

– Для начала хочу узнать, что это за обезьянка у тебя на плечах?

Ваня нагнулась.

– Я не обезьянка.

– Да? А кто ты тогда?

– Я – Ваня.

– Ваня? – Хассан изобразил большие глаза. – Когда я в последний раз тебя видел, ты была вот такая!

Он изобразил руками младенца.

– Ты меня знаешь?

– Тебя нет, но твоего папу – да. Когда он проказничает, я его призываю к порядку.

Хассан подмигнул Ване.

Лиам осторожно опустил дочку на пол и спросил, не хочет ли она пойти присмотреть за собаками вместе с бабушкой. Ваня наморщила носик, но вышла, послав перед этим обоим долгие взгляды.

Лиам подождал, пока входная дверь за ними захлопнется, и повернулся к полицейскому. Хороший знак, что Хассан один, подумал он. Арестовывать приехало бы несколько человек.

– Тебе есть чем гордиться, – заметил Хассан.

– Что тебе нужно?

– Присаживайся. Нам надо поговорить.

Лиам неохотно сел напротив, не снимая куртки, хотя в кухне было жарко и душно. Хассан щедро насыпал в чай сахара и наградил Лиама долгим пытливым взглядом.

– Черт, выглядишь совсем другим человеком. Тебя не узнать.

– Ты за этим приехал? Прокомментировать мой внешний вид?

– Ты выглядишь хорошо. Это приятно видеть. Рад, что ты взял себя в руки.

– Я пытаюсь.

Через окно он видел Ваню и мать. Скрипнула калитка, они вошли в вольер. Их тут же окружили собаки. Скоро он тоже окажется за решеткой, и мать с Ваней будут его навещать. Ему стало больно от этой мысли.

– Я слышал, что ты устроился на работу на заправку, так? Я даже видел тебя там.

– А чего тогда спрашиваешь?

– Ниила сказал, ты работаешь в смену Лив Бьёрнлунд.

У Лиама земля поплыла из-под ног при звуке этого имени.

– Это только на время. Пока у нее все не наладится.

– Вы с Лив знали друг друга раньше?

– Иногда я покупал что-то на заправке. Виделись, но и только.

– Она что-то говорила о смерти отца?

– Только что его убили.

Хассан прихлебнул чай. На столе между ними, искрясь и переливаясь, лежал кусок горного хрусталя. Лиам знал, что мать положила его туда для защиты. Мило с ее стороны, хоть он и не верит в магические свойства камней.

– Больше ничего?

Лиама осенило: Хассана интересует не он, а Лив. Выходит, не только поселковые считали, что она виновата в смерти Видара, полиция тоже ее подозревала. Он взял кусок хрусталя и сжал в кулаке с чувством огромного облегчения.

– Она спросила, думаю ли я тоже на нее.

– Что думаешь?

– Ты знаешь. Думаю ли я, что это она убила своего отца.

– И что ты ответил?

– Что ей лучше поехать домой отдохнуть.

Хассан буравил его взглядом.

– Так ты не веришь, что она причастна к смерти отца?

Хрусталь впивался в кожу. Вот он, его шанс. Лиам знал, что сделал бы Габриэль на его месте – воспользовался бы возможностью оболгать Лив и отвести от себя подозрения. У брата не было ни стыда, ни совести. Ради спасения собственной шкуры Габриэль был готов на все.

С улицы донесся смех Вани. Лиам почувствовал, как острый край царапает кожу.

– Лив Бьёрлунд, конечно, женщина со странностями. Но она не убийца, – произнес он твердо.

Они ехали в сторону побережья. Симон сидел на пассажирском сиденье, уткнувшись в мобильный. Приехать их попросил адвокат Юслиндер, сказавший, что у него завещание Видара. Лив не знала, что отец составил завещание. Эта новость встревожила ее. Что, если даже после смерти он собирается испортить ей жизнь?

Оставив позади лес, они ехали навстречу небу и морю. Волосы у Симона отросли настолько, что он начал собирать их в хвост. В результате под ухом обнаружилась красная отметина, которую Лив раньше не видела. Она решила, что это засос, оставленный губами Фелисии. Подружка пометила его, как это делают глупые молодые люди, решившие, что они влюблены. Ребячливое желание оставить свой след на коже любимого, врезаться в его плоть, как врезается нож в древесную кору. Это не любовь, хотелось ей сказать. Но нехорошо вмешиваться. Пусть жизнь сама научит.

К тому же она была рада за Симона. Что он наконец завел девушку. Что он больше не одинокий забитый мальчик, бросающий мяч об стенку на переменах, потому что другие дети не хотят с ним играть. Мальчик, всегда садившийся впереди в автобусе, чтобы водитель мог вмешаться, если его начнут обижать. Мальчик, желавший куклу Барби и «маленького пони» в подарок на Рождество, чтобы отдать девочкам. Девочкам, которые были с ним милее, чем мальчишки. Иногда даже слишком. Они делали ему бусы. Симон прятал их от Видара под рубашкой. Но Видар, естественно, видел все. Протянув руку, срывал бусы, и весь пол оказывался в блестящих шариках. Лив хорошо помнила этот звук – звук раскалывающегося на части мира.

– Ты расстроен? – спросила она.

Сын кивнул и отвернулся к окну. Украдкой стряхнул слезы, потому что не хотел, чтобы она видела, как он плачет.

Город был залит весенним солнцем. Бледные люди в расстегнутых куртках морщились от яркого света. Главная артерия – река – сверкала на солнце, окруженная березами в зеленой дымке. Лив вела машину, крепко вцепившись в руль: она не привыкла к городскому движению. Машины тут ехали со всех сторон одновременно.

– А ты расстроена? – спросил Симон, когда они доехали до места.

Лив непослушными пальцами набила трубку Видара, взятую из дома.

– Конечно, расстроена.

– По тебе не видно. Ты не плачешь.

– Я не умею плакать. Я забыла, как это делать.

Я ни разу в жизни не видел, чтобы ты плакала.

Лив улыбнулась. Он много чего не видел. Много чего не знал. О ней. О встречах в чужих машинах. О гравии под колесами, когда руки мужчин елозили по ее коже. Об ощущении свободы, когда они входили в нее своей плотью. И пустоты, когда все заканчивалось. На обратном пути Видар отказывался смотреть ей в глаза. Только тогда к горлу подступали рыдания. Только тогда. Она погладила сына по колючей щеке.

– С появлением тебя в моей жизни у меня больше нет причин плакать.

Они приехали раньше назначенного. Встреча была в десять, а на часах не было и половины. Лив вышла из машины и, присев на капот, зажгла трубку. Она курила, причмокивая, как делал Видар. Воспоминания о нем не давали покоя. Отец мерещился повсюду. Его скрюченные руки на кухонном столе по утрам. Руки, которые держали за сиденье, когда она училась кататься на велосипеде… Только доехав до дороги, она заметила, что отец больше не бежит за ней, что он остался далеко позади. Велосипед тут же занесло, и она оказалась на гравии с расцарапанной коленкой и слезами на глазах от ощущения предательства. Его взгляд, изучающий ее поверх очков. «Мы должны держаться вместе, ты и я, – говорил он. – Если ты меня бросишь, все пойдет прахом».

Симон встал рядом. Когда он потянулся за трубкой, Лив не протестовала. Касаясь друг друга плечами, они выпускали колечки дыма к небу. Слез не было.

В адвокатской конторе все взгляды были прикованы к ним, и Лив неуверенно ступала по ковровой дорожке. У адвоката Юслиндера были водянистые глаза, влажные руки и лысая потная голова. Усы не скрывали волос, растущих из ноздрей. В кабинете у него было пыльно и пахло подгнившими фруктами.

– Выражаю вам свои соболезнования. Видар был прекрасным человеком. То, что случилось, ужасно. Просто ужасно.

Рой банановых мушек взвился над мусорной корзиной. Юслиндер листал бумаги, то и дело облизывая палец. Видара он знал более двадцати лет. Для меня было честью работать на такого харизматичного клиента. Лив сидела на краю стула и гадала, серьезно ли он говорит или просто трепет языком из вежливости. Ее удивило, что Видар, вопреки своим убеждениям, доверился банкам и адвокатам. Но, наверно, дело было в потребности контролировать. Отец хотел, чтобы его слово всегда было последним. Даже после смерти.

Юслиндер положил лист бумаги перед собой. Влажные пальцы оставили мокрые следы на краях. Зычный голос наполнил комнату. Завещание было составлено в год рождения Симона.

– Видар хотел, чтобы внук тоже имел право наследования после его кончины. Без завещания наследуют в первую очередь дети, и все имущество досталось бы тебе, Лив. Но Видар хотел, чтобы вы унаследовали равные части всего, что ему принадлежало. По его мнению, это было бы справедливое решение.

Лив вздохнула с облегчением и посмотрела на сына. Она ожидала чего угодно – изощренной мести, неприятного сюрприза, последней попытки проконтролировать ее. Но только не этого.

Симон хлопал глазами, слушая адвоката. Суммы казались немыслимыми. Эти суммы меняли всё. Взгляд Лив метался между банановыми мушками и волосатыми ноздрями адвоката. Над ней нависала тень Видара. Она видела, как он бродит по комнатам с новорожденным Симоном на руках, как гладит его пушистую головку. С первой минуты он обожал мальчика, тогда как ей потребовалось время, чтобы полюбить собственного ребенка.

Обратно Лив гнала машину, наплевав на ограничение скорости и знаки, предупреждающие о диких животных на трассе. Облака неслись по небу. Весенний ветер гнал волны по лесному морю. Старый «вольво» подпрыгивал на разбитой дороге.

– Мы можем купить новую машину, – сказал Симон.

– Мы можем купить новое все.

Лив стоило бы радоваться, зная, что ее нищенскому существованию подошел конец. Больше им не из-за чего переживать – ни из-за машины, ни из-за бензопилы или прогнившего дома. Весь мир им открыт, и они вольны решать, что им делать. Но все равно она не могла расслабиться, не могла принять эту новую свободу. Свобода казалась чужой, пугающей. Лив покосилась на Симона. Наверное, он испытывал то же самое. Устремив взгляд в лес, сидел и кусал себе щеки.

– Я хочу сделать что-то хорошее с этими деньгами, – вдруг сказал он.

– Например?

– Хочу помочь семье Фелисии. Им грозит банкротство. Они могут потерять все – ферму, коров. А банк не хочет давать кредит. Сами они не справятся.

Машина чуть не улетела в канаву. Лив крепко сжала руль. В голосе зазвучал надрывный голос Видара, громко протестующий против этой идеи.

– Я думаю, тебе не стоит вмешивать в дела Мудигов.

– Почему?

– С твоей стороны очень благородно желать им помочь. Но вы с Фелисией слишком молоды. И вмешивать деньги в отношения неразумно. Это до добра не доводит.

– Прости, но что тебе известно об отношениях? У тебя их никогда не было. Я, по крайней мере, ничего такого не видел.

Презрительные нотки в голосе напоминали Видара. Как и мрачный взгляд. Лив поняла, что даже смерть ничего не изменила. Видар продолжал жить в них самих.

Ее разбудил стук скакалки о пол. Дом сотрясался под прыжками Симона. Солнце просвечивало через шторы, обещая хороший весенний день. Лив с энтузиазмом встала с постели. Ей так не терпелось начать новую жизнь, что она даже не стала одеваться, а спустилась во двор в пижаме и достала из сарая канистру с бензином. Яростно плеснула бензином на одежду Видара, сваленную в кучу на траве. Старые мокрые. тряпки только и ждали, когда к ним поднесут спичку. Яркое пламя мгновенно взметнулось к небу и бросилось пожирать добычу. Утро было безветренное, костер горел хорошо, языки пламени жадно лизали старое тряпье. В дыме, поднимающемся к небу, Лив видела Видара, чувствовала запах его дыхания, когда он склонялся к ней. Костер шипел и трещал, и она не услышала, как подошел Симон. Лив испугалась, что он будет ее ругать или плакать, как плакал тогда в морге. Но сын, потный и запыхавшийся, молча стоял и смотрел на огонь.

– Я хочу продать дом до лета, – сказала Лив.

– Почему?

– Чтобы быть свободной. Нам больше нет нужды здесь оставаться.

Она повысила голос, чтобы перекричать треск костра.

– Но я хочу остаться. Не будем продавать, – неожиданно возразил Симон.

– Вот как? Ты же всегда говорил, что уедешь в город.

– Это было раньше, при жизни дедушки. Когда он все решал. Теперь решаем мы.

Прежде чем она успела ответить, мимо дома пронеслись полицейские машины. Ехали они без сирен, но очень быстро. Лив, вытянув шею, проводила их взглядом. Внутри все сжалось от страха.

– К кому они едут? – спросил Симон.

– Не знаю. Подождем-увидим.

– Я сбегаю к Фелисии. Может, Мудиги что-то знают.

Симон скрылся в лесу, и Лив осталась одна у костра. Ей хотелось позвать его обратно, попросить остаться с ней, но слова застряли’ в горле. Одиночество пугало ее. В пустом доме она чувствовала присутствие Видара, словно он все еще был жив.

Вернувшись в дом, она села в кухне смотреть, как догорает костер. Собака прилегла у ее ног. Стоило Райе навострить уши, как сердце у Лив уходило в пятки. Она сидела там, где обычно сидел Видар и следил за дорогой. И внезапно у нее появилось ощущение, что за ней наблюдают. Такое ощущение у нее было за кассой на заправке, когда она чувствовала себя как на сцене. Она представила, что кто-то прячется там, за деревьями, и следит за ней в бинокль.

Через какое-то время полицейские машины поехали обратно. Они ехали медленнее, но Лив не сумела разглядеть, кто в них сидит. Затаив дыхание, она ждала, что они свернут к дому, но машины проехали и исчезли за поворотом.

Еще через какое-то время к шлагбауму подъехал Карл-Эрик и посигналил ей. Новая машина блестела на солнце, как лосось в реке. Лив пошла открывать. Карл-Эрик неуклюже объехал костер и притормозил у крыльца. От колес остались глубокие колеи. Выйдя из машины, он нервно оглянулся по сторонам, словно боялся внезапной атаки. Взгляд его упал на дымящиеся угли.

– Я уверен, что полиция приезжала за вашим арендатором, – вместо приветствия сказал он.

– Что?

– Я встретил их по дороге. Две полицейские машины. И на заднем сиденье одной из них сидел Йонни Вестберг. Вид у него был невеселый.

Лив старалась не показывать своих эмоций.

– Я не в курсе.

– Что ты тут сжигаешь?

– Папины вещи.

Карл-Эрик понимающе кивнул. На его усталом морщинистом лице мелькало сходство с Вида-ром, все-таки они были родственниками. Затем сунул руку под куртку, и первой мыслью Лив было, что у него там фляжка со спиртным. Сколько раз он доставал фляжку при встрече с ней в лесу, словно один вид другого человека вызывал у него желание напиться. Но вместо этого он достал браслет и протянул ей. Черный плетеный браслет с серебром и оленьим рогом. Он приятно холодил кожу.

– Эта вещица принадлежала Кристине. Не знаю, подойдет ли тебе по размеру, но это неважно. Он должен быть у тебя.

Кожа была мягкой: браслет явно много носили. Серебро потеряло прежний цвет, но видно было, что работа очень тонкая. Лив надела браслет на руку и позволила Карлу-Эрику застегнуть замочек. У него пальцы тоже плохо работали, но не так плохо, как у Видара. Браслет пришелся ей впору. Лив чувствовала, как под ним бьется пульс.

– Где твой мальчик?

– У Мудигов.

Карл-Эрик сплюнул.

– Он у этого Дугласа крепко сидит на крючке.

– Что ты имеешь в виду?

– Дуглас похваляется перед всеми, что его дочка с твоим сыном станут хозяевами в деревне. Со дня смерти Видара он ликует, словно в лотерею выиграл.

Лив накрыла браслет рукой. Вдохнула дым от костра. Неприятные мысли она гнала прочь. Не нужно думать о Йонни в полицейской машине. О Дугласе, заарканившем ее сына. Об очках, найденных в болоте… Слишком много всего произошло. Слова Видара звучали у нее в ушах: «В тот день, когда ты доверишься другому человеку, ты все потеряешь».

Выгуляв собаку, она заперла ее в пустом доме и отправилась в лес. Вечернее солнце освещало тропинку, но Лив и в темноте нашла бы дорогу. В деревне было тихо и пусто. Тишину нарушал только редкий лай собак, а запах с фермы Муди-гов напоминал о том, что деревня не безлюдна.

Свет в доме вдовы Юханссон не горел. Собаки не выбежали ей навстречу. Слышен был только шелест заградительной ленты на ветру. Подойдя ближе, она увидела табличку с информацией, что дом и участок опечатаны. Лив подергала дверь. Она была заперта. Впервые с тех пор, как Йонни сюда въехал.

Подойдя к окну со стороны кухни, посветила внутрь мобильным телефоном. Там все выглядело как обычно. Грязная посуда на стойке. Прогоревшие свечи на столе. Спичечный коробок. Вышитые панно вдовы на стенах.

Лив обошла дом кругом, заглянула в спальню, где лосиная голова на стене пялилась на нее как ни в чем не бывало. Одеяло валялось на полу, словно полиция застала Йонни врасплох. Погасив фонарик, она прижала телефон к груди и отвела взгляд. Ей не хотелось ничего видеть.

Когда Симон вернулся домой, она сидела в темной кухне. Фелисия была с ним. Громко переговариваясь, подростки скинули ботинки в прихожей и повесили куртки на крючки. По их лицам, когда они вошли, было видно, что случилось что-то ужасное. Лив не хотела ничего знать, но помешать им рассказать она не могла.

– Полиция арестовала Йонни Вестберга, – выпалил Симон. – Мы видели, как они его увозили.

– Мы спросили, что он сделал, но они не хотели ничего говорить, – дополнила рассказ Фелисия.

– Это он, не так ли? Это он убил дедушку.

Симон был весь красный. Слюна летела во все стороны. Лив покачала головой.

– Не стоит делать поспешных выводов, пока полиция с нами не свяжется.

– Ты в него влюблена? Вот почему ты его защищаешь.

– Я никого не защищаю. Но нельзя осуждать человека без доказательств его вины. Подождем, пока полиция расскажет, что произошло.

Симон со всей силы стукнул кулаком в стену. От удара осталась дыра. Испугавшись, он переводил взгляд с дыры на мать. Потом, не говоря ни слова, бросился бежать наверх в свою комнату. Фелисия моргнула несколько раз и побежала за ним. Лив снова осталась в кухне наедине с черной дырой в стене.