Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

НОЯБРЬ 2001 ГОДА

Одинокий Волк везет ее на машине мимо заиндевевших берез. Заснеженный лес словно светится. Теперь, куда бы ты ни пошел, за тобой остаются следы. У нее мерзнут руки, и он греет их в своих, сует себе под куртку, чтобы согреть теплом своего тела. Рядом с ним ей всегда тепло, и очень быстро она осознает, что любит его. Не как мужчину, а как брата. Испытывает к нему доверие. Впервые в жизни ей кажется, что она может кому-то доверять.

– У меня для тебя кое-что есть, – говорит девушка.

– Вот как?

Она ждет, пока они заедут на вершину холма. Он останавливает машину в том же месте, что и при первой их встрече. Теперь это их место. Белоснежный мир простирается в долине. Девушка достает сложенную бумагу из кармана и протягивает ему. Он долго смотрит в ее лицо, потом разворачивает бумагу. Затаив дыхание, она ждет.

Одинокий Волк, прищурившись, изучает неровные линии рисунка.

– Что это?

Нет нужды говорить, что это план отцовского дома, потому что он уже догадался. Губы у него подрагивают. Нагнувшись, девушка показывает на крестик.

– Там больше денег, чем стоила твоя земля, – говорит она.

Он бережно сворачивает бумагу и кладет в нагрудный карман.

– Что ты хочешь взамен? – спрашивает он.

– Ничего.

– Да ладно. Скажи, что тебе нужно.

– Я хочу, чтобы ты забрал меня оттуда.

Они разжигают костер, садятся рядом. Пьют из фляжки, что обычно пристегнута у него на ремне, и смотрят, как солнце плывет по небу, как капают капли с деревьев. Он скручивает косяк и медленно раскуривает. Вскоре лицо его разглаживается. Пальцы лежат на бороде. Между ними возникло напряжение, хотя раньше такого не было. В его глазах она читает любовь. Он тоже любит ее. Это любовь, которую невозможно передать словами.

Когда он высаживает ее на стоянке для отдыха, там уже стоит машина отца. Все трое выходят одновременно. На лице отца играет странная улыбка.

– Вот вы где. А я уж надежду потерял.

Глаза у него серые, как небо, когда он берет ее за плечо и награждает таким взглядом, что ей хочется сжаться в клубок. Одинокий Волк ничего не говорит. Только стоит и смотрит.

– Садись в машину, – командует отец. – А я поболтаю с твоим новым приятелем.

Голос у него мягкий как мох, но она не осмеливается возражать. Послушно садится на заднее сиденье и смотрит, как отец подходит к ее любимому. Они стоят совсем близко и о чем-то едва слышно говорят. Точнее, говорит в основном отец. Она видит, как отчаянно он жестикулирует. Одинокий Волк слушает. Лицо его багровеет, но он только кивает в ответ. Когда он поворачивается, чтобы уйти, она опускает стекло и ждет, что он пошлет ей взгляд или бросит слово, хоть что-нибудь, что даст ей надежду. Но он возвращается в машину, переключает передачу и выезжает на шоссе, так и не посмотрев в ее сторону.

Отец открывает заднюю дверцу и сует руку ей за шиворот. Ему нужна цепочка с сердечком. Резко срывает украшение с шеи и убирает себе в карман.

– Ты его больше никогда не увидишь, – говорит он. – По крайней мере, пока я жив.

Всю зиму она приходила на стоянку. Пробиралась через снег, стояла там в свете северного сияния и ждала. Молчаливые ели составляли ей компанию. Мороза она не замечала. Но Одинокий Волк не приходил. Она думала о карте, которую ему отдала, о его словах, что они все исправят. Пустынная дорога лежала перед ней.

Теперь они снова одиноки – каждый в своей берлоге. Но она отказывалась верить, что никогда больше его не увидит.

Ее разбудил голос Видара. Надрывный, он раздавался в обледеневшем дворе. Полуголая, полусонная, она вышла из дому и пошла на этот горестный крик из леса. Шла среди сосен, подсвеченных утренним солнцем, по тропинке, ведущей к озеру. Дымка над водой еще не успела рассеяться. Ей не видно было домов на другой стороне озера, но она знала, что жизнь там уже просыпается. Одинокий собачий лай метался по лесу. Невозможно было определить, откуда он идет. Под ногами хрустела подмерзшая трава. Голос Видара затих. Холод проник сквозь одежду. Ее бросало то в зной, то в холод. Сон как рукой сняло. Но ощущение, что Видар где-то рядом, не уходило. Она чувствовала, что он тут, в лесу.

Внезапно сбоку от тропинки возник дом Серу-дии, и Лив инстинктивно отпрянула назад в лес. На поляне раздавались птичьи трели. Приглядевшись, она заметила скворечники и кормушки, развешанные на деревьях как елочные игрушки. Земля была усыпана семечками и шелухой, и повсюду были птицы – звонкие и голодные. Заслышав ее, они замахали крыльями и вспорхнули на деревья.

Голос раздался из ниоткуда:

– Кто это крадется тут и распугивает моих птиц?

Среди елей стояла Серудия. Солнце светило ей в спину, делая похожей на ангела с картины. Белые волосы вырывались из-под шапки и падали на сморщенное лицо. Светлые глаза сияли.

Лив вышла из-за дерева.

– Это я, Лив. Я не хотела вспугнуть птиц. Я ищу папу. Он мне сегодня приснился.

Старуха завертела головой, пытаясь найти женщину глазами. Ее взгляд замер где-то рядом с Лив. Серудия подняла вверх кулак, медленно разжала пальцы и высыпала семена в мох. Птицы мигом слетелись на угощение.

– Видар вернется, когда захочет, – произнесла она. – Он всегда так делал.

Под пальто у нее была только ночная сорочка. Белый подол волочился по мокрой земле.

Но не это заставило Лив ахнуть, а шапка на несколько размеров больше, болтающаяся на голове. Было в этой красной шерсти что-то знакомое…

– Откуда у вас эта шапка?

Серудия схватилась за шапку. Птицы истошно верещали.

– Я ее нашла. Она валялась на поляне.

– Это папина шапка. Это мама ее связала.

От страха голос стал совсем тонким. Она метнулась к старухе, стянула с нее шапку и прижала к груди. У Серудии челюсть отвисла от удивления. Она несколько раз моргнула, но ничего не сказала. Лив поднесла шапку к лицу и вдохнула запах леса, сырости и мази для рук. Запах был такой сильный, словно отец стоял рядом.

Бросив последний взгляд на старуху, Лив обернулась и побежала.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Лесопильная машина протянула свою железную руку к дереву и любовно обхватила ствол. Снизу приблизилось лезвие пилы. Кора и щепки полетели во все стороны. Сосны дрожали на ветру. Белесое солнце наблюдало за происходящим, карабкаясь вверх по небосклону. Когда оно оказалось в самой высокой точке, машина затихла, сидевший в кабине мужчина снял наушники с головы и потянулся до хруста костей. Спрыгнув на землю, он окинул взглядом поваленные деревья. Потом расстегнул ширинку и помочился в кусты. Закончив, направился к заброшенному дому среди деревьев. В ярком свете солнца дом имел жалкий вид. Открытая входная дверь болталась на петлях, сливная труба поросла мхом.

Мужчина сел на крыльцо, и старые доски заскрипели под его тяжестью. Из сумки на плече достал термос и бутерброды в пленке. Ел и слушал, как ветер свистит в старом доме. Ветром приносило неприятный запах, отчего еда казалась невкусной. Мужчина открутил крышку термоса и вдохнул кофейный пар. Бросив взгляд на кабину лесопильной машины, он пожалел, что не остался перекусить там.

Без всякого аппетита доел бутерброд и поднялся. Шагая обратно по высокой траве, он еще сильнее ощутил неприятный запах, от которого к горлу подступала тошнота. Обернувшись, посмотрел на дом. Что, если там лежит покойник? Ноги сами собой пустились в бег. Но запах не отпускал. Запнувшись о траву, мужчина остановился и заметил чуть поодаль заброшенный колодец. Прижал край рубахи к носу и медленно пошел вперед. Ему было страшно, все его естество вопило вернуться в кабину, но что-то гнало вперед. Пусть и медленно, ноги сами несли его к колодцу. Колодец прикрывала деревянная крышка. Он сдвинул ее, и из колодца вырвалась целая туча мух. Не дыша, он склонился над отверстием. Ржавая цепь свисала вниз, исчезая во мраке. Он дернул за цепь, но она не сдвинулась с места. Чтобы там ни было опущено вниз, он это вытаскивать не будет. Вонь стояла такая, что его стошнило на мох. Согнувшись, он выблевал весь свой обед. А когда выпрямился, заметил кровь. Темные пятна на белом мху и камнях колодца. От ужаса он так резко отпрянул, что шлепнулся спиной на траву. Тут же вскочил и бросился бежать к машине.

Когда он захлопывал дверцу кабины, к небу взлетели сотни черных птиц.

РАННЕЕ ЛЕТО 2002 ГОДА

Аромат новой жизни щекочет ноздри. По вечерам она по-прежнему сидит напротив отца в кухне, но это не имеет никакого значения. Ей нет больше до него дела. Голова полнится мыслями о будущем. Она смотрит на дорогу за окном и считает ночи и дни до того, как обретет свободу. Водянистые глаза отца глядят на ее поверх очков. Он догадывается, что она планирует побег. Что бредит свободой.

Пока она в школе, он обыскивает ее комнату, роется в ящиках, ищет секреты. Она знает, что он просматривает ее одежду, читает ее дневник. Но в дневнике она пишет разные глупости, только то, что ему можно прочитать. Ее настоящие секреты спрятаны в лесу.

Она делает крюк, чтобы убедиться: не следит ли кто, и сворачивает к болоту. Не каждый отважится зайти в эти места. Дойдя до охотничьей вышки, опускается на колени и ползет последние метры. Прислушивается к каждому шороху. У вышки сидит и ждет, пока успокоится дыхание. Потом взбирается по узкой лестнице и подползает к бойнице. Окидывает взглядом отцовские земли и представляет, что он идет спиной к ней. Невидимое ружье лежит у нее в руках. Она поднимает его, прицеливается и нажимает на курок.

Отец падает навзничь. Тело дергается, он похож на рыбу, вытащенную из воды. Зажмурившись, она четко представляет эту картину, но звонкие дрозды возвращают ее в реальность.

Пальцы отыскивают нужную доску в стене, отводят в сторону и достают скрытые за ней сокровища. С бешено бьющимся сердцем она раскрывает один пластиковый пакет за другим. Пакетов три, а внутри – пачки с купюрами. Она взвешивает пачки на ладонях, пересчитывает каждую купюру. Пальцы вибрируют от возбуждения. Кровь бурлит в жилах. Скоро начнется новая жизнь. Скоро.

Но приходит лето, а деньги по-прежнему лежат в тайнике. На нее напала какая-то хворь. Ее постоянно тошнит, и у нее совсем нет сил. Она чувствует себя бесконечно усталой. Каждую ночь она решает уйти на рассвете, но утром снова оказывается на холодном полу в ванной комнате, склоненной над унитазом. Отец нервничает под дверью.

– Что с тобой?

Работать – это как играть в театре. Лиам весь вспотел в своей униформе. Воротник, застегнутый на все пуговицы, царапает чисто выбритую шею. В зеркале в комнате отдыха он выглядит как обычный работник, но все равно ему с трудом дается эта роль. Стоя за кассой, он не осмеливался посмотреть покупателям в глаза. Монотонным голосом желает им хорошего дня, словно реплика записана на магнитофон. Ему казалось, что они насмехаются над его бритой мордой и рабочей униформой. Тебе нас так легко не провести, говорят их глаза.

Но Ниила был им доволен. Когда в магазине стало поспокойнее, он подошел к Лиаму с чашкой кофе.

– Ты быстро учишься.

Только одна фраза, но Лиам весь покраснел и залпом выпил обжигающий кофе, стараясь не подавать вида, что его тронула похвала. Сама работа была простой. Сложность заключалась в том, что надо было иметь дело с людьми, а к этому Лиам не привык.

Все произошло очень быстро. Первые выходные были пробными, но уже в понедельник Ниила позвонил и спросил, не хочет ли он поработать в будни:

– У одной моей сотрудницы проблема, – сказал он, – отец пропал.

– Конечно, – поспешил ответить Лиам, – я приду.

И вот он стоит весь в поту в ярком свете ламп и изображает из себя обычного человека. После обеда посетителей немного. Большинство только заправиться приезжают. Ниила показал ему, как следить за насосами и попросил фиксировать номера машин. Глаза лучше любой камеры. Спокойствие Ниилы заражало. Его голос был похож на ветер в густом лесу – и не слышен почти. Лиам заметил, что, когда Ниила говорит, у него успокаивается пульс.

– Ты куришь? – спросил хозяин.

– Бывает.

– Можешь брать перекуры, если хочешь. Только скажи.

– Вообще-то я хочу бросить.

Ниила недоверчиво посмотрел на него.

– Не будь так суров с собой. Это хорошим не кончится. Должны же в жизни быть какие-то удовольствия.

Он ушел к себе в кабинет, оставив Лиама одного за кассой. Простой жест, говорящий, что он, Лиам, справляется с задачей. Что ему можно доверять.

Она, должно быть, вошлд через задний вход, потому что Лиам не слышал ее прихода. Стоя спиной к прилавку, он пополнял сигаретную полку, когда она внезапно возникла рядом. Дочь Ви-дара Бьёрнлунда. Она была в старой куртке на несколько размеров больше. На бледном лице просвечивали синие жилки. Больше похожа на фарфоровую куклу с пластиковыми глазами, чем на живого человека.

– Ты кто?

– Я – Лиам, я здесь работаю.

– И с каких пор?

– С недавних.

Она не похожа на отца. Совсем не похожа. Лиам обвел взглядом гладкий лоб, губы, волосы, собранные в хвост. Ничего общего со стариком. Но, может, живых нельзя сравнивать с мертвыми.

Женщина протянула руку. Он отложил в сторону блок сигарет и пожал ее холодные пальцы. От этого пожатия мурашки выступили на коже. Он боялся посмотреть ей в глаза. Боялся, что она прочитает в них всю правду про него.

– Лив Бьёрнлунд, как ты уже знаешь.

– Ниила сказал, что ты эту неделю не работаешь.

– Вот как?

– Сказал, у тебя проблемы в семье, что твой отец пропал.

От этих слов она пошатнулась, но быстро взяла себя в руки и нагнулась к нему.

– Я знаю, кто ты, – прошептала она.

Лиам искал глазами пути отхода. Ее лицо было так близко. Она изучала его. Каждую черточку его враз ставшего пунцовым лица. Подступила паника. Что, если она видела его в Одесмарке в одну из тех ночей?

– Вы с братом тут подворовываете, – сказала она.

– Это было давно.

Уголки губ приподнялись в улыбке.

– Не бери в голову. Я тебя не обвиняю. Ниила имеет слабость ко всему, что нуждается в починке. Включая людей. Думаешь, как я тут оказалась?

Лиам робко улыбнулся в ответ. Взгляд упал на ее обувь – мужские ботинки на несколько размеров больше, все перемазанные землей. Джинсы выглядят не лучше – мокрые, грязные. От нее плохо пахло – потом и трухлым сеном. Она была похожа на человека в сложной ситуации, и Лиам почувствовал угрызения совести.

Прочитав его взгляд, женщина открыла рот, чтобы что-то сказать, но ей помешал вой полицейских сирен. Мимо заправки на полной скорости пронеслись две машины с включенными синими огнями, взметая брызги воды.

– Что случилось? – спросила она.

– Понятия не имею.

Но женщина уже бежала к дверям, гремя ботинками. Остановившись у заправочного автомата, она смотрела в сторону церкви, держась за грудь. Она выглядела такой маленькой. Казалось, рухнет в любой момент.

Из кабинета высунулся Ниила.

– Ну, началось! – бросил он на ходу, выскочил на улицу и обнял Лив.

У Лиама сердце ушло в пятки. Полиция направлялась на север – в сторону Одесмарка. И у него было чувство, что все кончено. Для него кончено.

Он оперся руками о прилавок. Зажмурил глаза и увидел Видара, как он лежит во мхе – синеватая кожа и открытый рот. Может, там уже побывали звери и оглодали останки до неузнаваемости. Лес по-своему справляется с покойниками.

Ниила с Лив вернулись в магазин. Хозяин, бережно поддерживая, повел ее на склад. По пути она обернулась и послала Лиаму долгий многозначительный взгляд. Словно говорила, что у них есть общий секрет. Что она все знает.

Плечи горели от усилий, но она снова и снова заносила топор. Колола дрова с такой яростью, что слышно было на всю деревню. Она даже не заметила его приближения, пришлось закричать, чтобы прекратила. Холодный дождь она тоже не замечала. Только когда топор выпал из рук, к ней вернулась чувствительность: она ощутила холодную воду на затылке и острую боль в плечах.

Симон накинул ей куртку на плечи и повел к дому, словно она была скотиной, которую загоняют в тепло на ночь. Лив поскользнулась на мокрой траве, но удержалась на ногах.

– Надо же мне было чем-то себя занять.

Хассану она позвонила с заправки. По голосу было слышно, что у него есть новости, но он отказался сообщать их по телефону. «Мы к вам приедем», – сказал он. Но часы шли, а никто так и не приехал.

Они не стали включать свет. Сидели в темной кухне и смотрели на лес. В воздухе висела тревога. Лив вышла в гостиную и налила себе стакан самогона, оставшегося от Видара. Вернулась в кухню, сделала пару глотков и протянула стакан Симону. Он жадно допил остатки. Это ее удивило. Ей хотелось, чтобы он что-то сказал, назвал ее жалкой, выразил сочувствие, что угодно. Но нет. Тишина оглушала. Сводила с ума.

Шлагбаум был поднят, и полицейская машина въехала прямо во двор. Наконец-то. Дождь шел сплошной стеной. Они вышли встретить их в прихожую. Хассан стянул шапку. Вода капала с волос на пол. Коллега помоложе маячил у него за спиной. Выражения лиц у них были такие скорбные, что им не пришлось ничего говорить.

– Он мертв, да? Отец мертв?

– Может, нам лучше войти? – спросил Хассан.

Его слова утонули в шуме дождя. Лив почувствовала, как кровь закипает в жилах. Вот оно. Теперь это происходит наяву. Она сделала шаг в сторону, пропуская полицейских в дом, и колени ее не выдержали. Схватилась за Симона и почувствовала, что его всего трясет. Ей сложно было сфокусировать взгляд. Ноги не держали. Но она отказывалась садиться. Ей хотелось крикнуть, чтобы они убирались, что она не хочет ничего знать. Им нет нужды ничегр_; грворить о Видаре, потому что все и так понятно.

– Вы нашли его? – спросил Симон.

– Да, – ответил Хассан; голос его доносился словно издалека. – Мы нашли, но, к сожалению, он скончался. Его нашел рабочий лесопилки в пяти километрах к северу отсюда, в Гротрэске.

Вода все еще капала с его волос, пока он говорил. У Лив пересохло во рту, язык прилип к гортани. Гротрэск. Что там забыл Видар? Этого не может быть. Она посмотрела на Симона. Вся краска сошла с его лица. Подбородок дрожал. Она схватила его руку и сжала. Пальцы у него были просто ледяные. Перед глазами мелькнула картина – Видар лежит в лесу, уставившись незрячими глазами в небо, присыпанный снегом. Она видела, как птицы садятся на его лицо, чтобы выклевать глаза.

– Что произошло? – нашла в себе силы спросить она. – Как он скончался?

– Мы не можем раскрыть подробностей, но, судя по всему, его убили.

Лив кивнула. Тело словно налилось свинцом, горло сдавило. Симон весь дрожал и стучал зубами. С трудом поднявшись, она принесла плед и накинула сыну на плечи. Полицейские следили за каждым ее движением, видно, боялись, что она сделает что-нибудь безумное. Она погладила Симона по спине. Внутри нее закипала ярость.

– Что вы наделали? – крикнула она полицейским. – Вы… вы напугали моего мальчика.

Видара больше нет. Он мертв. Слова гремели в ушах, но смысл не доходил до нее. Лив поймала себя на том, что высматривает в освещенном луной лесу отца. И несмотря на все сказанное полицией, она видела его в тени деревьев. Он смотрел на нее и улыбался.

– Хотите, мы кому-нибудь позвоним? – спросил Хассан. – Друзьям или родственникам.

– У нас никого нет. Только мы вдвоем.

Хассану было жаль их, он вздохнул. Потом спокойным тоном начал говорить, что им нужно просчитать все действия Видара накануне убийства. Лив кивнула и что-то пробормотала в ответ.

В голове у нее была каша, но она старалась этого не показывать. Симон вышел в туалет. Ей больше не на кого было опереться. Тем не менее она старательно кивала, чтобы Хассан и его коллега не заметили, что она и правда на грани срыва.

Лив не могла сказать им, что не верит, что отец мертв, что он в любую минуту может войти в дверь. Она попыталась припомнить дома в Грот-рэске – дом Большого Хенрика, дом Гранлундов, но, как ни пыталась, не могла представить там Видара. Взгляд ее остановился на рябине за окном. Ей показалось, что между ветвей болтается петля.

– Он повесился? – пролепетала она.

Хассан покачал головой.

– Как я сказал, это не самоубийство.

Она слышала его, но не желала понимать.

– Моя мама повесилась, – кивнула на рябину, простиравшую ветви к небу.

Хассан проследил за ее взглядом, но не понял, что она имеет в виду. Он гслишком молод. Это произошло еще до его рождения. Кристина Бьёрн-лунд повесилась в Вальпургиеву ночь. Лив не могла этого помнить. Но эта картина была выжжена у нее в мозгу. Свадебное платье, волочащееся по земле. Ветер, рвущий длинные черные волосы. Все те разы, когда она жалела, что это мама, а не Видар, покончила с жизнью, бросив ее одну.

Симон долго сидел в туалете. Хассан спросил, нет ли там лекарств или чего-то еще, что может ему навредить. Лив покачала головой.

– Он просто хочет выплакаться один.

Видар терпеть не мог плачущих мальчиков, и еще в раннем детстве Симон научился прятаться, чтобы излить свое горе. Но она не стала им этого говорить. Полицейские думают, что она не в себе. Это читалось в их полных тревоги глазах. Они думают, она ничего не поняла. Потому что речь идет не о самоубийстве. Видар себя не убивал. Кто-то другой его убил. Истина постепенно доходила до нее.

– Я хочу его увидеть, – пробормотала она. – Могу я его увидеть?

На заправку заехала полицейская машина. Лиам оглянулся в поисках путей отхода. Ниила раскладывал яблоки. Они были такого же цвета, как и его щеки. Повернувшись к Лиаму, он спросил:

– Как у тебя дела?

– Хорошо.

– Скажи, если возникнут вопросы.

Он был добрым, даже слишком. Может, он притворяется? Может, это такой отвлекающий маневр? Пытается запудрить Лиаму мозги, чтобы скрыть свои истинные намерения. По телу пробежал холодок. Какой он дурак, что решил искать работу здесь.

Полицейский вышел из машины. Лиам его узнал. Молодой, из тех, кто испытывает потребность показать, на что они способны. Он помахал Лиаму, словно они были знакомы. Лиам неуклюже поднял руку в ответ. Напомнил себе, что ему нечего опасаться. Что он теперь тоже работает и платит налоги. И имеет право на уважение.

Посетители замечали, что работа на заправке ему в новинку, но были терпеливы и благожелательны. Он видел в их глазах одобрение. Нужно просто расслабиться и перестать думать. Как дети, когда учатся кататься на велосипеде. Нужно ехать, а не думать. Но он не мог перестать думать. До двери склада, до машины и свободы всего семьдесят пять шагов. Можно преградить преследователям путь, опрокинув полку с консервами и яблоками. Они не смогут его остановить – ни Ниила, ни полицейский. Старое убежище в лесу, которое они построили с Габриэлем в те дни, когда им часто приходилось прятаться, еще стоит. Какие наивные они были в молодости. Не понимали, что со временем все станет только хуже.

Время шло. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем полицейский вернул шланг на место. Он заплатил картой, не заходя в магазин. Бросив последний взгляд на Лиама, сел в машину и уехал. Вот и все. Ниила насвистывал у полки с фруктами, не догадываясь, какая драма творилась внутри Лиама. Как близко он был к срыву.

Мобильный вибрировал в кармане, требуя внимания. Он испугался, что звонит мать, что с Ваней что-то случилось, но, проверив телефон в паузе между посетителями, увидел на дисплее имя Габриэля. Брат снова и снова названивал ему. Лиам решил не отвечать.

– Это твой телефон вибрирует? – поинтересовался Ниила. Неужели у него такой слух?

– Да.

– Девушка звонит?

– У меня нет девушки.

– Можешь взять перерыв и перезвонить.

– Спасибо, в этом нет нужды.

– Как хочешь. Не забывай брать перерывы. Отдых – это важно.

Смена подошла к концу. Перерыв Лиам так и не взял. С тяжелой головой вышел в складское помещение и пошел к черному входу. Проходя мимо полки с батарейками, поймал себя на мысли о том, по какой цене их можно загнать. Пристыдил себя за эти мысли. Сунул сигарету в рот, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и открыл дверь. Запах мусора ударил в нос.

Не успели глаза привыкнуть к темноте, как на него обрушился удар. Белая вспышка перед глазами, острая боль, и за ней теплая кровь из носа. Он пошатнулся, зашарил руками в поисках двери, но она уже захлопнулась. Еще один удар. Он вскинул руки, чтобы прикрыться. Руки вцепились ему в горло и цачали бить головой о кирпичную стену. Кровь ручьем стекала по подбородку за шиворот.

Полиция сказала, что Видара они смогут увидеть, но о том, как он умер, им не скажут. Это может повредить расследованию. Лив решила, что, может, это и к лучшему. Самое главное – увидеть его и убедиться, что он действительно мертв.

Она сжала руку Симона в своей. Сына била мелкая дрожь. Ее тоже трясло. Глаза жгло от бессонной ночи. Но она не плакала.

Лес расступился, сменившись домами. Из-за уличного освещения не видно было звезд на небе. Они проехали через мост над черной рекой. Одинокий прохожий пригнулся под зонтиком. На другой стороне дороги светилась неоновая вывеска закусочной. Лив подумала, что это неправда, отец не может тут быть. Видар всегда держался от города подальше.

Оставив машину на подземной парковке, они вошли в лифт. Рука Симона была в ее руке. Лифт остановился на нужном этаже, они вышли и пошли по длинному коридору с закрытыми дверями. От их шагов раздавалось гулкое эхо. Противно пахло дезинфицирующим средством.

Хассан пропустил их в комнату, стены которой были выложены потемневшей от времени кафельной плиткой. Казалось, что стены кровоточат. На стене перед ними располагался ряд четырехугольных дверок. У Лив сдавило горло. Она до боли сжала потную руку Симона.

– Уверен, что выдержишь?

– Я хочу увидеть дедушку.

Темноволосая женщина в синей больничной униформе подошла к ним.

– Идите за мной.

Лив почувствовала, как все внутри сжимается от страха. Ее удивило, что в этой комнате ничем не пахло. Интересно, как им удалось прогнать запах смерти?

Видар лежал на каталке из нержавеющей стали. Она перестала дышать. Это была всего лишь оболочка. Серая, безжизненная кожа. Все, что осталось от Видара. Лицо в ссадинах, которых у него не было при жизни. Словно его искусали дикие животные. Тело было прикрыто белой простыней, но она могла представить, в каком оно состоянии – разодранная в клочья кожа, темная дыра на месте сердца.

Руки лежали неподвижно. Лив протянула руку и коснулась пальцев. Они больше не были скрюченными – смерть распрямила их, вот ведь как бывает.

Симон рядом с ней зашелся в рыданиях. Лив притянула сына к себе, прижала голову к груди, чтобы он не видел трупа на каталке. Сама же она не могла отвести глаз от покойника. Глаза ее оставались сухими. Она не плакала, не кричала, не проклинала. Только стояла, смотрела на мертвого отца и чувствовала, как в груди поднимается тихое ликование.

Она кивнула Хассану:

– Это он. Отец.

– Так вот где ты работаешь? Не мог места получше найти? Из всех заправок выбрал ту, где работает его дочь?

– Это Ниила взял меня сюда. К ней это никакого отношения не имеет.

Габриэль замахнулся для нового удара, но на этот раз Лиаму удалось увернуться. Но он не удержался на ногах и полетел в лужу. Одежда тут же промокла. Габриэль возвышался над ним. По его дергающимся движениям было видно, что он под кайфом. Лиам сжал нос пальцами, останавливая кровь, и бросил взгляд на дверь – надо было убедиться, что никто их не слышит. Если сейчас появится Ниила, выставит за порог не раздумывая.

Габриэль пнул его ногой.

– Иди в машину. Прокатимся.

Лиам вел, а Габриэль показывал дорогу. Они заехали в лес, и эта дорога, кажется, давно уже никуда не вела. В лесу было сыро, из-за тумана все расплывалось перед глазами.

Габриэль то и дело поглядывал на него.

– Тебе нельзя доверять. Ты не думаешь головой. Не думаешь мозгами, – бубнил он.

У Лиама встал перед глазами старик. Все произошло так быстро. Словно свечу задуть. Пара секунд, и человека нет. Он покосился на куртку Габриэля, пытаясь рассмотреть, что под ней спрятано. Пальцы брата сновали по карманам в поисках сигарет или зажигалки. Лиам боялся дышать.

– Прикинь, что я почувствовал, когда проходил мимо и увидел тебя на ее месте!

– К ней это не имеет никакого отношения.

– Что, угрызения совести, да? Ты ее жалеешь?

– Не говори ерунды.

Дорога пошла вверх. Лес поредел, высокие деревья сменились низкими, открывая взгляду темное беззвездное небо. Ваня уже легла. Сегодня он не успеет пожелать ей спокойной ночи, подумал Лиам.

Все вокруг тонуло в темноте. Но нетрудно было представить, что внизу на километры простираются леса, озера и болота. Настоящий лесной океан. Лиам узнал это место, они были тут в детстве. Отец иногда заталкивал их в машину, говорил матери, что его все достало, что он забирает детей и сматывается с ними навсегда. Однажды они приехали сюда. Отец размахивал руками и говорил: «Тут, наверху, мы построим дом. Чтобы никто больше не смел смотреть на нас свысока!»

Машина остановилась, и они как по команде распахнули дверцы, впуская холодный воздух. Лиам бросил взгляд в зеркало заднего вида. Запекшаяся кровь под носом – не так страшно.

– Зачем мы тут? – спросил он.

Габриэль не ответил. Сунув руку под куртку, быстро вытащил пачку сигарет, но Лиам успел заметить пистолет. И тут же перевел взгляд на деревья, прикидывая расстояние, – успеет ли убежать, если представится такая возможность? В темноте брату его не найти.

Вдруг послышался шум мотора, и вскоре показалась старая машина. В белом свете работающих фар Лиам узнал ее. Юха.

– Что мы скажем?

– Ничего. Держи рот на замке. Ты уже достаточно дров наломал.

Водительская дверь открылась. Юха оставил фары включенными и сделал крюк, чтобы подойти к ним сбоку. Двигался он с гибкостью дикой кошки. Бороденка свисала на грудь. Одет он был в мешковатую одежду, под которой много чего можно спрятать. Габриэль вылез из машины и жестом приказал Лиаму последовать его примеру. Лиам сдавил челюсти, зуб тут же пронзило острой болью.

Юха стоял спиной к свету, и лица его не было видно. Ноги нервно топтали гравий. Габриэль подошел к нему и протянул обычный товар. Юха взял пакет, но проверять травку на качество не стал. Белки его глаз блестели в темноте.

– Я хочу узнать, что произошло, – сказал он, убрав траву.

– Ты о чем?

– О том, что случилось в Одесмарке. Я хочу знать, что произошло.

Юха сделал шаг вперед. Ветер трепал его волосы и доносил запах немытого тела. Лиам держался в отдалении. Ему было страшно. Страшно, что между ними и Юхой вот-вот разразится ссора.

– Тут травы на два месяца, – сказал Габриэль. – Потом тебе придется искать других поставщиков.

Юха медленно сунул руку под куртку. Лиам замер, но бородач всего лишь достал купюры из внутреннего кармана и протянул братьям.

– Я живу один, – сказал он, – но, как вы знаете, от птичьих трелей никуда не денешься, и птички мне напели, что Видар Бьёрнлунд мертв, что кто-то его прикончил. И я подозреваю, что вам об этом известно куда больше, чем мне.