Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

ЗИМА 2002 ГОДА

Она игнорировала все признаки – набухшую грудь, обостренное обоняние. Ей теперь казалось, что все вокруг воняет: людское дыхание, бензин от мотоциклов, гоняющих по деревне, мясо забитого скота у соседей… Из-за этого она почти не выходила из дому.

Раздавшееся тело прятала под просторной одеждой. Ей было на руку, что на дворе уже стояли холода. Когда живот невозможно будет скрывать, она перестанет ходить в школу. Днями напролет лежала в своей комнате и чувствовала, как ребенок растет у нее внутри. Ворочается, как червяк, высасывая из нее всю энергию.

Когда отец заходил к ней, она прикрывалась одеялом, но он на нее не смотрел. Его взгляд был устремлен в пространство над ее головой. Три раза в день он приносил ей в комнату еду – кровяной пудинг, печеночный паштет, костный бульон – богатую железом, жирную пищу, которая должна помочь ей набраться сил к родам. Она ела, и ребенок начинал елозить в животе, словно разделял с ней трапезу.

Отец не хотел, чтобы она выходила в деревню на последних месяцах. Так что ей приходилось довольствоваться прогулкой по двору. Она вдыхала запах снега и вслушивалась в тишину, чувствуя на себе неустанный взгляд отца. Слежка раздражала, поэтому чаще, вместо прогулки, она открывала окно и слушала, как шелестит в ветвях ветер. Деревня была укутана снегом. Люди, обычная жизнь – все казалось таким далеким. Отец гнал прочь всех, кто заглядывал к ним на порог. А ей говорил, что им никто не нужен: «Не переживай, моя ягодка. Мы справимся с этим вместе».

В последние недели ребенок стал таким тяжелым, что она не могла ходить. Как-то попыталась спуститься по лестнице, остановилась перевести дыхание, и отец наорал на нее, чтоб вернулась в комнату.

Она лежала на своей детской кровати с розовым одеялом и смотрела на огромный живот. Чувствовала ножки младенца под кожей, чувствовала, как он пинает ее изнутри. Она уже знала, что это мальчик – будущий мужчина, который со временем станет чудовищем. Она страшилась дня родов, когда ей придется встретиться с этим ребенком лицом к лицу.

Лежала и думала о неоновых огнях бензозаправки, о холодных руках у нее под курткой. О холоде внутри, когда они входили в нее, и о гусиной коже и цокающих зубах после того, как все заканчивалось. Но воспоминания об Одиноком Волке грели ей душу. Иногда по ночам она высматривала его в окно. Ей казалось, что она чувствует его дикий запах поблизости. Кровь быстрее струилась в жилах. Пассажирское сиденье его машины – вот единственная свобода, вкус которой ей удалось ощутить.

Кругом толпилась смерть. Черные костюмы и платья кучковались между полками. Повсюду постные лица. На улице – низкое небо, как грязная простыня. Входившие в двери покупатели приносили с собой влагу. Видара Бьёрнлунда только что похоронили, и люди не могли говорить ни о чем другом. Стоя за кассой, Лиам жадно прислушивался к их разговорам.

– Думала, она в обморок хлопнется, бедняжка…

– Интересно, что будет с мальчиком. Вот уж кому не повезло с семейкой…

– Знаю, что о покойных плохо не говорят, но Видар сам это заслужил. С тех пор как его жена скончалась, он совсем с ума сошел…

Много шептались и о том, как произошло убийство. Какой-то короткостриженный мужик с курчавой бородкой шептал своему приятелю:

– Сперва ему прострелили башку. А потом переехали квадроциклом, так что на нем живого места не осталось. Когда его достали из колодца, он был мешком с переломанными костями.

Все были так заняты сплетнями, что никто не обратил внимания на его разбитую губу. Ниила спросил, конечно, что произошло, и Лиам наврал про хоккейную тренировку, хотя ни разу в жизни не играл в хоккей. Разве что мечтал об этом в детстве.

К перерыву он едва держался на ногах от усталости. Пришлось даже опереться на вонючий мусорный контейнер, чтобы не упасть. Содержимое пакетика, который ему вручил Габриэль, уменьшалось с каждым днем. Он не хотел принимать таблетки, но не мог удержаться: слишком были натянуты нервы. Лиам вздрагивал от малейшего шороха. Перед работой он проглотил две таблетки, но эффекта не почувствовал: всякие мысли по-прежнему носились в голове. Закурив сигарету, он постоянно оглядывался по сторонам: вдруг брат выскочит из темноты и снова втянет его в свои проблемы.

Лиам прекрасно знал, что это он, Габриэль, закинул тело в колодец, хотя брат все отрицал. Говорить с ним было все равно что со стеной. Брат еще хуже, чем отец. Он не просто врал – наркотики затуманили ему сознание, и он уже путал вымысел с реальностью. Единственное, что оставалось Лиаму, – держаться от брата подальше, не позволять ему утягивать себя за собой в эту трясину.

Он затушил сигарету, когда появилась Лив Бьёрнлунд. Черное платье висело на ней как мешок. Лицо бледное и напряженное.

– Что с тобой произошло? – спросила она.

– Неудачная хоккейная тренировка.

– Можно сигаретку?

Стараясь унять дрожь в руках, протянул ей пачку. Зажигалки у нее тоже не было. Поднося зажигалку, он отметил, какое у нее измученное лицо. Под глазами глубокие тени, но ни следа слез.

– Я сегодня похоронила отца.

– Я слышал. Мои соболезнования.

– Ниила не хочет, чтобы я работала ближайший месяц. Говорит, люди слишком любопытны, они не дадут мне покоя. Он сказал, что ты можешь взять мои смены.

– До твоего возвращения – да. А потом все будет по-прежнему.

Она вглядывалась в темноту, словно опасаясь, что кто-то их подслушивает, и делала короткие глубокие затяжки.

– Только не говори Нииле, но я, наверное, не вернусь.

– Почему?

– Меня здесь ничего не держит. Отца больше нет. У меня нет причин оставаться. Я продам дом и уеду с сыном подальше отсюда.

В ее голосе звучало волнение, глаза засверкали. Убрав волосы с лица, она посмотрела на Лиама. Тот отвел взгляд, чтобы скрыть радость. Это было лучше, чем он надеялся. Если они уедут, ничто не будет напоминать о том, что произошло, и люди скоро все забудут.

– Мне нужно идти. Ниила будет меня искать, – сказал он.

– Я слышала, у тебя есть дочь.

– Да.

– Ниила говорит, поэтому ты и работаешь здесь. Ради дочери.

Лиам опустил голову. У нее были носки разного цвета – один белый, другой черный.

– Я обещал купить ей дом.

– Неплохо.

Она затушила сигарету ботинком.

Лиам открыл дверь и придержал, пропуская Лив вперед. Она задержалась на пороге, повернулась к нему и прошептала:

– Знаешь, что важнее, чем дать дочери дом? – Что?

– Сделать так, чтобы однажды она осмелилась его покинуть.

Видара застрелили, а потом сбросили в колодец. Это кричали заголовки всех газет, и повсюду ее теперь провожали людские взгляды. Симон сидел рядом, опустив на лицо капюшон, чтобы скрыть слезы. Ей хотелось утешить его, сказать, что, по крайней мере, дед не страдал – все произошло быстро. Но слова застревали в горле. Они ехали молча, окутанные темнотой.

У ворот их поджидали незнакомцы. Мужчина и женщина. Судя по камерам и микрофону, журналисты. Лив узнала их: они кружили и у церкви как стая голодных ворон.

Симон взялся за ручку дверцы:

– Мне послать их к черту?

– Нет, мы ничего не будем им говорить.

Она вышла из машины и подняла шлагбаум, чтобы избавить сына от общения с ними.

– Как ты себя чувствуешь, Лив? – спросила журналистка. – Хочешь поговорить с нами?

Голос был мягкий, почти умоляющий, но Лив никак не отреагировала. Руки плохо слушались, однако ей удалось завести машину и проехать к дому. Войдя внутрь, она поскорее задернула все занавески, чтобы скрыться от любопытных глаз.

Только с наступлением темноты она отважилась выйти на веранду. Сидела с трубкой Видара в руках и смотрела на лес, когда раздался телефонный звонок. Звонил Хассан, сообщил, что едет к ним. Она пошла открывать шлагбаум, отметив, что журналистов, на ее счастье, уже нет.

– Можно подумать, ты теперь здесь живешь, – сказала она Хассану, выходящему из машины.

– Только не говори моей девушке. Она и так жалуется, что меня вечно нет дома.

Они сели рядом на веранде. Лив курила и поглядывала на парня, гадая, зачем он приехал. Ему она тоже предложила покурить, но Хассан отказался.

– Как ты? – спросил он.

– Бывало и лучше.

Сгорая от нетерпения, она ждала новостей.

Не будет он приезжать просто так.

Подталкивая его к разговору, она постучала пальцем по лежащей на столе местной газете.

– Тут написано, что отца убили двумя выстрелами.

Хассан тяжело вздохнул.

– Да, это так.

– Но почему я должна была прочитать об этом в газете? Что, так сложно было сообщить?

– Произошла утечка информации. Мы не хотели, чтобы газетчики разнюхали подробности. Это может повредить расследованию.

– Расследованию… Хорошо хоть, вы его ведете. У вас есть подозреваемые?

– Лив, я не вправе обсуждать это с тобой. Мы пока еще только на начальной стадии.

Вид у него был расстроенный. Лив уставилась на лес. Деревья и небо расплывались у нее перед глазами.

– Вы думаете; что это я его застрелила, да? Вы поэтому обыскивали дом? И поэтому ты мне ничего не рассказываешь?

Хассан потер лоб рукой. У него были красивые, правильные черты лица. Ему бы в кино сниматься.

– При расследовании убийства всегда тщательно изучают близкое окружение жертвы. Это обычная практика. Я не буду извиняться за то, что мы делаем свою работу. Но попрошу не воспринимать все на свой счет. Это всего лишь наша работа, Лив.

Трубка затухла. В тот же момент горизонт проглотил солнце, сразу стало темно и холодно. Лив поежилась. В дом идти не хотелось – там все казалось чужим.

Хассан наклонился ближе и тихо сказал:

– Веришь ты или нет, но я на твоей стороне. Я не могу рассказать тебе, что мы думаем и почему делаем то, что делаем, но я хочу, чтобы ты знала: мы тут ради тебя и Видара. Никто не заслужил такой смерти.

Глаза заслезились от ветра. Лив не стала их вытирать. Пусть думает, что это слезы. Что она плачет из-за потери любимого отца.

– Я знаю, что вы с Видаром много значили друг для друга, – продолжал он. – Это тяжелое время для тебя и Симона. И если вам что-нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти. Я всегда приду вам на помощь. Не только как полицейский, но и как друг.

– С чего ты решил, что мы много значили друг для друга?

Его удивил этот вопрос. В растерянности он сунул пальцы в густые волосы.

– Иначе вы бы не жили под одной крышей, разве нет? И он не носил бы с собой твое фото.

Хассан начал рыться в карманах, бормоча что-то про одежду Видара, достал пластиковый пакетик и протянул Лив. Фотография лежала в нагрудном кармане рубашки Видара, когда его нашли. Лив взяла карточку, но смотреть не стала. Она и так знала, кто там изображен.

– Это не я. Это мама.

– Ничего себе! Вы похожи как две капли воды. Я был уверен, что это ты.

Фото выцвело от времени, но на нем угадывалась юная улыбающаяся Кристина с распущенными волосами. Только по глазам можно было догадаться, какая тьма скрывалась у нее внутри, грозя в любой момент вырваться наружу.

Лив вернула карточку Хассану. Видар и правда всегда носил ее с собой. В детстве Лив часто разглядывала фотографии, думая о матери. Но, повзрослев, начала видеть на снимках себя.

– Она покончила с собой, когда мне было несколько месяцев.

– Это, должно быть, тяжело – расти без матери…

Лив поднялась и свистом подозвала собаку. Тело налилось усталостью, каждое движение причиняло боль. У двери она остановилась и обернулась к Хассану.

– Люди говорят, что отец виноват в ее смерти. Говорят, что он душил ее любовью.

От всех пересудов голова шла кругом. Лиам вспомнил о снимках в своем мобильном, и ему стало любопытно на них взглянуть. Он дождался, когда стемнеет и собаки утихнут. Ваня спала лицом к стене. Трещины в обоях были похожи на паутину, в которой запуталось ее крошечное тельце. В темноте Лиам сидел перед компьютером и разглядывал снимки на большом экране. Видар стоит к нему спиной, наклоняется. Роет землю руками, словно в поисках чего-то.

Лиам удалил снимки с телефона, но перед этим скопировал на компьютер. Это было небезопасно, но почему-то он был не в состоянии удалить их насовсем. Что-то останавливало его каждый раз, когда он пытался. Ему нужны были эти снимки, чтобы понять, что произошло в ту ночь. Ночь, которую ему хотелось забыть.

Больше всего снимков он сделал рядом с домом. Одинокое окно, горящее в ночи. Три двери в дом: парадная, задняя и дверь сарая. Яблоня, по которой можно залезть на второй этаж или крышу. «Вольво», уткнувшаяся капотом в смородиновые кусты. Ржавый металл сияет в рассветном солнце как золото.

Размытые снимки – незадолго до того, как все случилось. Тощая фигура между елей. Охотничья вышка на фоне светлеющего неба… Видар шел в стороне от тропы. Он словно кого-то выслеживал. Или от кого-то скрывался.

Лиам усилил яркость и приблизил снимок. В нем ожили воспоминания. Крики птиц, запах пороха… Холодный пот выступил на затылке, но он не мог оторвать взгляда от экрана. Ваня заворочалась в кровати, и Лиам застыл, потом повернулся. Комната была освещена молочным светом экрана.

Он снова уставился в компьютер. Видар стоит на коленях, руки в земле… Вдруг что-то в левом углу привлекло его внимание. Он прищурился и разглядел странную тень. Среди темных елей виднелось что-то ярко-синее. Кофта или куртка человека, прячущегося за елями. Габриэль? Но он был с другой стороны.

Лиам смотрел и смотрел, менял яркость, контраст, увеличивал изображение до мельтешения пикселей, но так и не мог с уверенностью сказать, что в камеру попал человек. Наверное, просто дефект.

С губ Вани сорвался смешок, и Лиам поспешил закрыть картинку. Дочка поворочалась, косичка свесилась с кровати. Спи, моя маленькая. После ее рождения Лиам часто прижимал руку к ее спинке, чтобы убедиться, что Ваня жива. Иногда он не мог уснуть от страха потерять ее.

Лиам выключил компьютер, лег и натянул на себя одеяло, а потом и покрывало – он никак не мог согреться. Лежал и дрожал, пока не провалился в сон. Снился ему Габриэль с его зловещим кашлем.

Гротрэск был еще запущеннее Одесмарка. По-луразвалившиеся дома с выбитыми окнами и пустые сараи. Лив вжалась в пассажирское кресло. У нее было ощущение, что кто-то следит за ними из заброшенного дома. Машину вел Симон: ему нужно было тренироваться. Глубокие тени под глазами делали его взрослее. Проезжая качели, он снизил скорость, а Лив с грустью подумала, что эти места уже много лет не слышали детского смеха.

– Если натолкнемся на полицию, поворачиваем обратно, – сказала она.

– Мам, глупо. Они же услышат мотор.

– Ну и пусть.

С ее слов полиция составила описание последних дней жизни Видара, но они по-прежнему отказывались верить Лив, когда она говорила, что у отца не было ни друзей, ни врагов. Он в принципе не выносил людей – ему нужна была только семья. Полиция изъяла оружие из оружейного шкафа в подвале, сказали, что проведут экспертизу. Но хуже всяких вопросов и даже обыска были взгляды, буравящие ее насквозь. Эти взгляды забирались ей под кожу, которая снова чесалась.

Проезжая дом Большого Хенрика, они увидели хозяина в загоне для лошадей. Он пялился на них во все глаза. Симон поднял руку в знак приветствия, но получил только угрюмый взгляд в ответ.

– Вот урод.

– Никто нас теперь знать не желает, – прокомментировала Лив. – Мы приносим несчастье.

– Нас и раньше никто не желал знать.

Бело-голубые заградительные ленты они увидели издалека. За лентами была вырубка – как проплешина среди зеленого леса. Дорога вся в следах от шин, но поблизости – ни души.

Симон остановил машину.

– Как думаешь, где этот колодец? – спросила Лив.

– Должен быть где-то на участке. Только тут все заросло. Если бы не рабочий с лесопилки, они бы никогда его не нашли.

Трудно сказать, что повлияло – заброшенность этих мест или напряжение последних дней, но к горлу Лив подступили слезы. Она заморгала, чтобы скрыть их. У нее нет времени плакать.

Отыскать колодец оказалось просто – полицейские протоптали к нему тропинки. Они остановились перед поросшими мхом камнями, и Лив решительно взялась за ручку крышки. Стояла и гадала, как его сбросили в колодец – головой вперед или ногами? Колодец был глубокий, но высохший. Наклонившись, она услышала свист ветра далеко внизу. На стенках были видны темные капли крови. Лив отвела глаза. Симон изучал окрестности.

– Люди говорят, что это дело рук Юхи, – неожиданно сказал он.

– Юхи Бьёрке? Кто говорит?

– Один из работников Мудига. Он пару раз видел Юху в деревне в последнее время. Он здесь часто охотится, без лицензии, естественно. И ему не впервой перепутать зверя с человеком.

Лив покачала головой:

– Что бы ни случилось, люди кивают на Юху. Не думаю, что он к этому причастен.

Она надеялась, что Симон не заметил, как ее голос дрогнул при этих словах. Юху она не видела много лет, даже успела забыть о его существовании, но теперь вспомнила спутанную бороду и загнанный взгляд. Это было так давно… они катались на его старой машине, любовались багряной осенью за окнами, болтали о свободе и курили травку. Светлое время, полное надежд, но потом вмешался Видар и все испортил. Она не знала, что он сказал Юхе, но Одинокий Волк из Северного леса больше никогда к ней не приезжал.

– Ты знаешь Юху? – спросил Симон.

– Знаю – сильно сказано. Знаю, кто он такой.

– Ты совсем не умеешь врать.

Тебе я никогда не смогу солгать, сказала она про себя.

Лив обошла колодец кругом. Если Видара и застрелили, то не здесь. Слишком мало крови. Всего несколько капель на стенках и крышке. Единственное объяснение – его притащили сюда, чтобы спрятать. Притащили с места, поросшего морошкой, если верить словам Серудии. Вокруг колодца морошка не росла – земля для нее слишком сухая.

Среди травы валялся сигаретный окурок. Лив подняла его. Недокуренный красный «Мальборо», раздавленный башмаком.

– Что там у тебя?

– Ничего.

Она быстро спрятала бычок в карман.

– Поехали. Мне тут не по себе.

Большого Хенрика не было в загоне, но она углядела его тень в окне за занавеской. Недолго думая, она накрыла ладонь Симона своей.

– Остановись.

– Зачем?

– Хочу знать, что делается в этой чертовой деревне.

На звонки Габриэль не отвечал, и Лиам поехал к нему на квартиру. Открыла Юханна. На ней была одежда брата. Темные волосы закрывали лицо, но он все равно заметил фонарь под глазом.

– Габриэля нет.

– Можно я его подожду? Это важно.

– Он сказал тебя не пускать.

– Ты знаешь, где он?

Покачав головой, Юханна закусила губу. По ней было видно, что она знает прекрасно, но ему не хотелось доводить дело до скандала. Ей и так туго приходится.

– Когда придет, передай, что я заходил, хорошо? Закрывая дверь, она оставила узкую щель, сквозь которую виден был только здоровый глаз.

– Он переживает за тебя, – шепнула едва слышно. – Говорит, что тебе башку снесло.

Лиам улыбнулся:

– Да нет, вроде на месте.

Брата он нашел в закусочной «Фрассес». Габриэль сидел на веранде и горстями запихивал в рот картошку фри. На появление Лиама он никак не отреагировал, и только когда Лиам сел напротив, приподнял голову. В солнечном свете вид у него был болезненный, с уголка рта стекал кетчуп. Он отодвинул бумажную тарелку и вытер руки о джинсы.

– Чего приперся? При виде тебя у меня аппетит пропал.

– Могу сказать то же, глядя на тебя, жрать неохота.

– Что тебе нужно?

– Можем проехаться? Мне нужно тебе кое-что показать.

– Не могу. Я жду кое-кого.

– Нам надо десять минут. Потом я привезу тебя назад. Это важно.

Озеро было пустынным и тихим. Березы покрылись зеленым пушком, но до лета, когда здесь толчется народ, еще далеко. Габриэль открыл окно и закурил косяк. Курил и кашлял, избегая встречаться с Лиамом взглядом. Раздался птичий крик, и оба вздрогнули. Нервы натянуты до предела.

Габи тоже меня боится, подумал Лиам. Мы боимся друг друга. Прошли те времена, когда они искали друг у друга защиты во время драк родителей. Лиам залезал к брату в кровать, и тот закрывал ему уши. Когда вопли на первом этаже становились невыносимыми, Габриэль начинал петь под одеялом, и Лиам засыпал под это пение.

Он взял у брата косяк и тоже сделал затяжку, потом достал мобильный.

– Я думаю, мы там были не одни, – сказал он. – Там был еще кто-то.

– Только не начинай.

Лиам показал телефон Габриэлю. На экране был старик на коленях на фоне леса в утреннем тумане. Не выдыхая дыма, брат сказал:

– Я велел тебе удалить это дерьмо.

– Знаю, но ты посмотри внимательно. Видишь, в левом углу?

– Что я должен увидеть?

Лиам сунул мобильник брату под нос. Если напрячь глаза, можно было разглядеть синюю тень за спиной у Видара.

– Там, между деревьями, видишь тень?

Габриэль выдохнул дым и прищурился.

– Ничего я не вижу. Вижу картинку, которую тебе давно надо было стереть.

Он сунул косяк в пустую банку из-под колы в держателе для стаканов, откинулся на спинку и уставился на Лиама из-под ресниц. Лицо его подрагивало, выдавая ярость. Поднял кулак и погрозил Лиаму.

– Порой я гадаю, есть ли еще что-то в твоей пустой черепушке. Ты меня не слушаешь, не делаешь, что тебе говорят. А мне что с тобой делать? Наверное, стоит поручить тебя Юхе, чтобы не марать руки самому.

Лиам сделал вид, что слова его не задели. Он снова посмотрел на экран. Может, брат прав, и все это плод его больного воображения? Может, ветер пошевелил ветки, и получилась синяя тень? Может, его дурацкий мозг просто ищет объяснение тому, что случилось?

Вдруг Габриэль вырвал у него телефон из рук и выскочил из машины. Замахнулся и со всей дури швырнул об асфальт. Потом наступил на него и начал топтать. Лицо у него было белое от гнева. Излив свою ярость, он подобрал искореженный корпус и зашвырнул далеко в озеро.

Лиам сидел тихо, не препятствуя брату, и смотрел на круги на воде. Он чувствовал, как земля медленно расходится под ним, чтобы поглотить.

На пороге дома Большого Хенрика их встретила недовольная тощая кошка. Лив постучала, но никто не открыл, хотя слышно было, как внутри кто-то ходит.

– Открывай! Я все равно знаю, что ты дома, – крикнула она.

Симон уже повернулся к машине, когда дверь скрипнула, и в проем высунулось лицо хозяина.

– Что вам надо?

– Хотим поговорить с тобой.

– О чем?

– Сам знаешь.

Большой Хенрик переминался на пороге, Лив едва доставала ему до груди. Перед глазами промелькнула сцена: она еще школьница, январский холод, заснеженный лес, у автобуса прокололо шину, они с Большим Хенриком пошли домой пешком вдоль лыжни от снегоката и проговорили всю дорогу, хотя до этого и словом ни разу не перекинулись. В местах, где снег был глубже обычного, Хенрик шел первым, чтобы она могла ступать по его следам. А потом он вел себя так, словно этого никогда не было, словно Лив для него пустое место. Вот и сейчас постаревший морщинистый Большой Хенрик не желал ее знать.

– Ну, входите, – наконец выдавил он.

В доме было просторно, Большой Хенрик обходился немногим. Он провел их в кухню и предложил присесть. Узор из колец от кофейных кружек на клеенчатой скатерти подсказывал, где место хозяина. После смерти матери Большой Хенрик жил один. Из всей его семьи только он остался в деревне.

– Думаю, от кофе вы не откажетесь.

– Можешь не утруждать себя.

Она постаралась сказать это мягко, чтобы не злить его. Симон начал кусать ноготь. Хенрик все-таки достал тонкие фарфоровые чашки с золотым ободком и поставил перед ними. На голове у него была проплешина, которую он то и дело почесывал.

– Это ужасно, что произошло, – сказал он. – Я был на похоронах. Вы очень хорошо все организовали.

– Мудиги помогли. Без них никаких похорон не было бы.

Большой Хенрик махнул в сторону окна.

– Не могу поверить, что он лежал там, совсем рядом с моим домом. Мне становится страшно при одной мысли об этом.

– Так ты ничего не видел?

Его ресницы дрогнули.

– Я уже рассказал все, что знаю, полиции. Понятия не имею, как Видар оказался в колодце.

– И ты не видел никого чужого на дороге?

– Никто тут давно уже не ездит. Лесопилыци-ки заезжают с другой стороны, там у них своя дорога. А ко мне никто не заглядывает. Пока не случится что-нибудь плохое. Вот теперь всю дорогу разбили – полиция, журналисты и всякие любопытные идиоты.

Он налил кофе. Симон, угрюмо поглядывая на хозяина, пригубил горячий напиток, но Лив кофе не лез в горло. В животе и так было неспокойно от волнения.

– Полагаю, народ много болтает. Ты ведь наверняка слышал.

В ручищах Большого Хенрика фарфоровые чашечки смотрелись так, словно они были из кукольного сервиза.

– Ну, слышал-то много всего, но не знаю, что из этого придется вам по вкусу.

– За нас не волнуйся. Мы только хотим знать, что люди говорят.

Большой Хенрик вздохнул, снова почесал плешь и покосился на них.

– Может, прозвучит жестоко, но многим из местных хотелось бы всадить пулю в лоб Вида-ру Бьёрнлунду. Он тут многим насолил. Удивительно, что его раньше не прикончили.

Симон со стуком поставил чашку на стол. Лив заметила, как налилась кровью его шея под воротником.

– Кого ты имеешь в виду? – спросила она.

– Не хочу называть имена, но я не от одного человека слышал о подобном желании. Твоего старика в деревне недолюбливали, и ты это прекрасно знаешь. Видар наживался на людском горе. Обманом скупал землю у честных людей, чтобы продать лесопильщикам или в третьи руки. Много семей в один день лишились всего, что у них было. Такое не забывается, и старые раны еще болят.

– Отец уже лет двадцать не занимался бизнесом.

– Может, оно и так. Но он успел дров наломать в прошлом. Лесопильщики получили разрешение на Северный лес, хотя раньше он считался заповедным. А началось все с Видара: он купил землю Бьёрке и перепродал.

Теперь была очередь Лив опускать глаза в стол. Она чувствовала кожей вопросительные взгляды Симона. Она не знала, что именно сын слышал о ее прошлом, о том, что было до его рождения.

А что касается слов Хенрика, она знала, что некоторые люди злятся на Видара, но думала, что все это – дела минувших дней.

– Тебе нужны деньги? – спросила она.

Большой Хенрик расхохотался.

– Ты так и не научилась соображать, да?

– Назови сумму – какую угодно. Я заплачу сколько хочешь. Только скажи, кто убил моего отца.

Он поднял глаза и посмотрел прямо на нее. Огромное тело сотрясалось от злости, когда он наклонился к ней:

– Прекрасно помню, как ты стояла на шоссе с поднятым большим пальцем и ловила машину. Ты хотела уехать отсюда. Но пусть и прыгала в одну старую тачку за другой, ты так никуда и не уехала. А теперь поздно. Теперь ты стала такой же, как твой старик. Думаешь, что деньги могут решить все.

Лив вскочила так резко, что опрокинула чашку, залив клеенку кофе. Красная от стыда, она бросилась в прихожую, а оттуда на улицу к машине.

Пока они с сыном сидели у Хенрика, успело стемнеть, налетел холодный ветер. Она завела мотор и развернула машину. Симон плюхнулся на пассажирское сиденье и завозился с ремнем. Отдышавшись, спросил:

– Что произошло?

Лив коснулась его руки.

– Не важно. Все, что было до твоего рождения, не имеет никакого значения.