Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Джексон Стина 
Последний снег

Посвящается маме и папе

Where you соте from is gone, where you thought you were going to never was there, and where you are is no good unless you can get away from it.

Flannery O’Connor, Wise Blood

То место, откуда ты пришел, исчезло. А места, куда ты направлялся, никогда не существовало.

И там, где ты сейчас, не стоит оставаться, Если ты привяжешься к нему.

Флэннери О’Коннор. Мудрая кровь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РАННЯЯ ВЕСНА 1998 ГОДА

Девушка идет одна в ночи. Бледная луна улыбается ей, когда она огибает лужи от растаявшего снега. Круглосуточная автозаправка отбрасывает неоновый свет на пустынную парковку. Она покупает на заправке банку колы и пачку красного «Мальборо». У продавщицы добрые глаза. Девушка избегает встречаться с ней взглядом. Выйдя, она встает рядом с освещенной автомойкой, зажигает сигарету, выпускает дым в ночное небо и следит взглядом за трейлером, припаркованным сбоку от заправки. На переднем сиденье спит мужчина. Голова в темной кепке свешивается на грудь. Она выпускает недокуренную сигарету из пальцев и тушит подошвой. Лужи блестят в свете фонарей, как пролитая нефть.

Тишину нарушает только шум проезжающих вдали одиноких автомобилей. Девушка медленно идет к трейлеру. Дрожь предвкушения пробегает по позвоночнику. Она хватается за зеркало заднего вида, взбирается на ступеньку и заглядывает в окно. Вблизи водитель выглядит моложе. У него редкая щетина и блестящая сережка в ухе.

Костяшки пальцев сами собой стучат по стеклу. Осторожный стук, но мужчина резко просыпается и сдергивает кепку, обнажив лысеющую макушку. Моргает, стряхивая сон, и опускает стекло.

– В чем дело?

Адреналин бушует в крови. Ей с трудом удается выдавить улыбку. Рука, цепляющаяся за зеркало, ноет.

– Хотела узнать, не нужна ли тебе компания.

Дальнобойщик смотрит на нее с открытым от изумления ртом. Сперва кажется, что он собирается протестовать, но потом кивает на пассажирскую дверь:

– Залезай.

Она спрыгивает, обходит трейлер кругом, вертит головой, проверяя, не следит ли за ней кто-нибудь, но из людей тут только продавщица с заправки, и та не смотрит в ее сторону. Под ложечкой сосет от предвкушения. На часах почти два, других машин нет, никто и не узнает о том, что произойдет.

Мужчина часто дышит ртом, когда она садится на сиденье рядом.

– И кто же ты?

– Просто девушка.

В кабине пахнет спертым дыханием.

– Ну, это я вижу.

Ему явно неловко, он трет глаза и бросает на нее подозрительные взгляды, словно она диковинный зверь, которого нужно опасаться.

– И с чего это вдруг тебе захотелось составить мне компанию?

– Мне показалось, что тебе одиноко.

Она смотрит на него призывно. Его страх придает ей мужества. Дальнобойщик смеется, пальцы нервно теребят щетину.

– А ты не из тех, кто делает это за деньги?

Она накрывает его руку своей. Серебряные кольца блестят в темноте, как слезы. Кровь в жилах бурлит.

– Нет, я не такая.

Сзади в кабине полно места. Мужчина вдавливает ее тело в узкую койку, сжимает руками бедра, пока они занимаются сексом прямо в одежде. Штаны болтаются у него вокруг лодыжек. Он словно боится, что кто-то их застукает.

Девушка поднимает глаза – с фотографии на стене ей улыбается ребенок. Малышка обнимает ручонками шоколадного лабрадора. Кажется, будто оба улыбаются.

Акт продолжается недолго, мужчина со стоном выходит из нее, и все семя оказывается на полу. Она натягивает трусы. Сглатывает подступающие к горлу слезы, сглатывает снова и снова.

Мужчину же переполняет энергия. Руки застегивают ремень с уверенностью подростка после первого в его жизни секса. Просто поразительно, насколько они все похожи. Мужчины.

Они пересаживаются вперед и закуривают. За окнами темный дождливый мир. Между ног свербит, но желание разрыдаться прошло.

– Так куда ты дальше? – спрашивает она.

– В Хапаранду. – У него забавный диалект, слова он произносит нараспев. – Поедешь со мной?

Девушка отворачивает голову и выпускает дым.

– Мне нужно дальше, чем Хапаранда.

Его зубы поблескивают в темноте. Видно, что у него это первое такое приключение. Он пытается говорить спокойно, делает вид, что ничего особенного не произошло, но угрызения совести уже начинают терзать его.

– Я думаю купить перекусить. Тебе что-нибудь взять?

– Булочку с корицей, пожалуйста.

– О’кей, скоро буду.

Дальнобойщик вынимает ключи, вежливо улыбается и выходит из машины. Ноги у него колесом. Шлепает прямо по лужам, не боясь промочить ботинки. Девушка провожает его взглядом. Думает, не поехать ли с ним. Можно было бы попросить высадить ее в Лулео. Лулео достаточно большой город, там можно затеряться.

Хуже всего было на закате. Появлялось ощущение, что еще один день из жизни потерян. Такой же день, как и все остальные. Стоя за кассой, она старалась не смотреть, как темнеет за окнами заправки. В свете флуоресцентной лампы стоять за прилавком – все равно что на сцене. Всем подъезжающим хорошо видно кассиршу с ее замедленными от усталости движениями, с вечно опущенным взглядом. Тонкие волосы, не достающие до плеч, и натянутая улыбка, от которой болели щеки… Сама она как на ладони, но со своего места может разглядеть только тени за рулем.

Заправка находилась в поселке, и ей были известны имена всех, кто сюда заглядывал, но так чтоб лично – нет, она никого не знала. А они, наверное, думали, что знают ее. О ней ходило много слухов. Говорили, что весь мир лежал у ног дочери Бьёрнлунда, но она и пальцем не пошевелила, чтобы вырваться отсюда. А теперь уже поздно. От былой красоты и жизненной энергии не осталось ни следа. Спета ее песня. Из достижений – только сын, да и то никто не знает, как ей это удалось, потому что парня у нее никогда и не водилось. Мальчик возник будто из ниоткуда, и несмотря на все пересуды, никто так и не выведал, кто его отец. Эта тайна до сих пор будоражила умы местных: перебрали всех, кого знали. Только в одном деревенские были единогласны: Лив Бьёрнлунд не такая, как все. Ее можно было бы пожалеть, если б не деньги. Сложно жалеть человека, у которого водятся такие деньжищи.

Она пригубила холодный кофе из автомата и бросила взгляд на часы. Минуты тикали у нее в висках. В девять часов наконец можно покинуть свое место. Если, конечно, голова не взорвется раньше. Однако ночной сменщик появился, когда часы показывали пять минут десятого. Целых пять минут! Если он и заметил ее бешенство, то виду не подал.

– Твой отец ждет снаружи, – только и сообщил он.

Видар Бьёрнлунд припарковался на пятачке за дизельной заправкой, где и всегда. Сидел в старом «вольво», вцепившись крючковатыми пальцами в руль. На заднем сиденье уткнулся в мобильный Симон. Надевая ремень безопасности, Лив задела его рукой, мальчишка оторвался от экрана, и их глаза встретились. Оба улыбнулись.

Видар повернул ключ в замке зажигания, и развалюха вернулась к жизни. Эта консервная банка была родом из начала девяностых. Место ей на автосвалке, а не на разбитых местных проселочных дорогах, но отец и слушать ничего не хотел.

– Она, может, и не мурлычет как кошка, но ездит исправно.

– А тебе не кажется, что пора смириться с неизбежным и разориться на новую машину?

– Только через мой труп! Купить новую машину – это все равно что подтереться деньгами.

Лив повернулась к Симону. Ха, мальчишка! Длинные, торчащие из рукавов руки и такие же длинные ноги, чуть ли не все заднее сиденье занимает. Изменения произошли так быстро, что она и не успела заметить. В один прекрасный день вместо пухлого малыша на сиденье оказался здоровенный детина. Нежный пушок на щеках сменился рыжей щетиной, густеющей с каждым днем. Ни следа от ее ангелочка.

Симон, не обращая на нее внимания, продолжал судорожно стучать пальцами по телефону, погруженный в другой мир, куда ей не было доступа.

– Как дела в школе?

– Хорошо.

– Школа, – фыркнул Видар. – Пустая трата времени.

– Не начинай, а, – попросила Лив.

– В школе можно научиться только трем вещам: пить, драться и бегать за юбками. – Видар повернул зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на внука. – Я прав?

Симон опустил голову ниже, но Лив уловила улыбку. Парень еще не утратил способности смеяться над тем, что вызывало у нее бешенство.

– Ты так говоришь, потому что сам не имеешь образования.

– Да на кой мне это образование? Я и без него знаю, как пить и драться. И в юбках у меня недостатка не было. В молодости.

Лив покачала головой и перевела взгляд налес, чтобы не видеть крючковатые руки на руле и не чувствовать несвежее старческое дыхание. Асфальт сменился гравием, деревья встали сплошной стеной. Ни одной машины не попалось им навстречу. Фары освещали только дорогу, все остальное было погружено во мрак. Она расстегнула верхние пуговки на униформе и вонзила ногти в грудь. Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее чесалось тело, словно хотело выпрыгнуть из плена собственной кожи. Бывало, она расчесывала кожу до крови. Если Симон и Видар и замечали что-то, то ничего не говорили, привыкшие к ее выходкам. Время от времени мобильный Симона вибрировал, требуя его внимания. Старик вел машину, уставившись вперед, и перекатывал желваками. Видно было, что слова вертятся у него на языке, но он не спешил делиться ими.

На подъезде к Одесмарку на нее нахлынули воспоминания. Все те разы, когда она выбегала из машины и бросалась в объятия елей в надежде на защиту. Их деревня была последней на дороге, которая уже никуда больше не вела. Через пару миль к западу начинался дремучий лес. Этот лес обступал деревню со всех сторон, угрожая и ее поглотить со временем. Дома находились на приличном расстоянии друг от друга, разделенные соснами и топкими местами. Всего здесь насчитывалось четырнадцать домов, но только в пяти еще жили люди, остальные стояли с заколоченными досками окнами, выбеленные дождями, готовые к скорой и неминуемой кончине. Даже черное озеро, разлившееся посреди леса, излучало одиночество.

Лив знала эти места лучше, чем саму себя. Ее ноги исходили все тропинки в лесу, она знала каждый родник, каждую россыпь морошки, каждый заброшенный колодец. Людей она тоже знала, но старалась избегать. По смеху и запахам, приносимыми ветром, она могла угадать, чья машина царапает гравий и чья бензопила разрывает тишину. Слышала лай их собак и звяканье колокольчиков их коров. Все это одновременно и давало, и отбирало жизненную энергию. Земля и люди.

Медвежья усадьба, ее родной дом, располагалась на возвышении. Кругом деревья, а из комнаты на втором этаже открывался вид на озеро в долине. Видар построил дом еще до ее рождения. Тут она и увязла, как в трясине, хотя еще в детстве поклялась, что ни за что не останется. Осталась. Да еще и Симону позволила вырасти в этом богом забытом месте. Три поколения под одной крышей, как в прежние времена, когда у людей не было другого выхода. Времена изменились. Однако некоторые все равно продолжают цепляться друг за друга и за прошлое. И чем больше проходило времени, тем сложнее было поднять глаза к небу над верхушками елей и представить себя где-то еще. Гораздо проще погрузиться в спячку вместе со всей деревней.

Видар остановил машину перед деревянным шлагбаумом и дурашливо пропел:

– Дом, милый дом.

На самом деле не дурашливо – во взгляде его светилась любовь.

Симон вылез из машины и нагнулся над замком. Со спины его практически не узнать: широкие плечи, бычья шея. Мужичок. Пропустив машину, парень снова завозился с замком.

– Он уже не ребенок, – сказала Лив, скребя ногтями шею.

– Нет, к счастью.

К счастью… Она перевела взгляд на отца и отметила, как он постарел. Исхудал, съежился, морщинистая кожа на щеках обвисла. Но жизнь все еще горела в его глазах, запалу-то надолго хватит.

Лив поежилась и устремила пустой взгляд в окно. Сумерки давно уже выдохлись, осталась одна сплошная темнота.

Лиам Лилья разглядывал себя в разбитое зеркало. Трещина бежала на уровне лица, искажая нос и скулы; казалось, что он корчит гримасу. Белые зубы блеснули среди густой темной щетины.

Он вовсе не улыбался – скалился. Глаза вызывающе смотрели на него из зеркала, словно провоцируя ссору. Хорошо, что это его собственные глаза, он бы не вынес, если б кто-то другой посмотрел на него так.

– Ты там что, красишься? – рявкнул за дверью Габриэль, брат.

– Заткнись, иду уже.

Лиам открыл кран, сунул руки под ледяную струю и брызнул в лицо. От ледяной воды заныла ссадина на щеке и нижний зуб. Но он был рад этой боли – она приводила в чувство.

Вернувшись в ярко освещенный зал магазина, он поймал на себе взгляд продавца. Лысеющий немолодой мужчина явно нервничал. Лиам тоже напрягся. Казалось, что время замедлило ход, как в кино бывает.

Габриэль бесцеремонно ткнул его в грудь пакетом чипсов.

– Держи закусон. Сигарет я тоже прикупил.

Спустя пять минут они сидели в машине и запивали чипсы холодной колой. Небо светлело, но солнце еще не показалось из-за деревьев.

– Я вчера проверил плантацию, – сообщил Габриэль. – Две лампы перегорели. Поменять надо.

Лиам скомкал пакет и завел машину.

– Это твоя забота, – сказал он. – Я в этом не участвую.

– Травка выросла – класс, – продолжил Габриэль, не слушая Лиама. – Такой у нас еще не было. Думаю задрать цену.

Лиам поглядел на соседнюю машину. Женщина на пассажирском сиденье красила губы красной помадой, рот превратился в тревожный красный круг. Интересно, чем она занимается, есть ли у нее дети? Ну, дом с садом и качелями точно есть. С заправки вернулся водитель, наверное, ее муж, и сел за руль. У него были скучные очки и зализанные волосы. Лиам поднял руку и поправил свою непослушную гриву. Как бы он ни пытался прилично выглядеть, ему не удавалось.

Оставив Арвидсяур позади, они свернули на разбитую дорогу – весь асфальт в трещинах. Озера по обе стороны краснели вместе с утренним небом. Габриэль с закрытыми глазами раскуривал косяк, заходясь время от времени кашлем. Звук был такой, словно ребра раскололись и дрязгали у него в груди. На нижней губе – шрам, отчего левый уголок рта подвисал. Ничего криминального: рыболовный крючок вонзился в губу в детстве. Но, естественно, Габриэль всем говорил, что его порезали ножом. Эта версия ему больше нравилась.

За озерами потянулся лес, настолько густой и темный, что Лиаму стало не по себе.

– Слышь, а он в курсе, что мы приедем?

Габриэль в очередной раз кашлянул, обдав его запахом нечищеных зубов и сладкого дыма.

– Да в курсе, в курсе, не трясись.

Из ниоткуда возникли заросшие рельсы и какое-то время шли параллельно дороге, пока не растворились в лесу. В зарослях кустарников – старая железнодорожная станция. Ржавые вагоны в пулевых отверстиях. Чуть подальше – разрушенная крестьянская усадьба в окружении пастбищ с некошеной травой. Глушь.

Вскоре асфальт сменился гравием. Лиам свернул, потом еще раз. В самом начале он часто пропускал нужный поворот. У него тогда еще не было водительских прав, и ездили они на угнанной тачке. Но что тогда, что сейчас дорога к дому Юхи казалась ему бесконечным лабиринтом. Может, в этом и был смысл. Чужим там не рады.

На берегу журчащего ручья среди деревьев стоял бревенчатый дом. Ни вода, ни электричество не подведены – позапрошлый век. Лиам припарковался на приличном расстоянии, и они еще немного посидели в машине, собираясь с мыслями. Из трубы шел дым. Вид был бы вполне себе мирный, если б не туши мертвых животных. С деревьев свисали две безголовые, с содранной кожей косули. Мясо влажно блестело в утренних лучах.

Открыв дверцы машины, они услышали шум елей. Лиам взял пакет с кофе и травой, стараясь не смотреть в сторону туш. На долю секунды ему показалось, что там подвешены не звери, а люди, которых подстрелил Юха.

Юха Бьёрке был одиноким волком, сторонившимся деревенских. По слухам, причиной его отшельничества стал несчастный случай на охоте в начале девяностых, когда Юха по ошибке застрелил собственного брата. Полиция дело не возбуждала, но мать Юху так и не простила, к тому же многие утверждали, что он сделал это нарочно, из зависти. Все это было еще до рождения Лиама, и наверняка он знал только, что Юха сторонится людей, а люди сторонятся его.

Из-за кустов выбежала собака, принюхалась и ощетинилась. Из пасти вырвалось сдавленное рычание, хотя гостей она уже знала.

Габриэль сплюнул в траву:

– Так бы и пристрелил эту чертову псину.

Собака бежала впереди, пока они шли до дома, но хвостом не крутила, как делают нормальные собаки.

– Иди первым, – сказал Габриэль. – Ты ему больше нравишься.

Лиам почувствовал, как напрягается тело. Визиты к Юхе, хоть и нечастые, всегда выбивали его из равновесия. Обычно он ограничивался тем, что протягивал руку с товаром и брал деньги, – нечего языком чесать. Но даже этого хватало, чтоб в животе у него все переворачивалось.

То же испытывал и Габриэль. Он притих и, следуя за Лиамом, едва волочил ноги. Они тут были на чужой территории, и если что – помощи не жди. Да и сам Юха… люди, утратившие всё, всегда внушают страх.

Лиам постучал в дверь, и череп оленя, криво прибитый к двери, затрясся. Собака сердито сопела у их ног. В доме послышалось шарканье ног по деревянному полу. Дверь приоткрылась, и сквозь образовавшуюся щель они увидели тень.

Юха высунул голову и прищурился от солнечного света. По возрасту он им в отцы годился, лет сорок – пятьдесят, но худое жилистое тело больше подошло бы подростку. Длинные волосы собраны в небрежный хвост, лицо в морщинах.

Не говоря ни слова, Юха взял пакет у Лиама и поднес к носу, чтобы удостовериться в качестве, прежде чем протянуть деньги. Одного взгляда на купюры было достаточно, чтобы понять: их слишком мало. Лиама это удивило. Юха Бьёрке был не из тех, кто мухлевал с оплатой.

– Тут только половина.

Глаза Юхи странно сверкнули.

– Что?

– Тут только половина. Где остальные?

Юха с гибкостью кошки нырнул в темноту. Одну руку он держал за спиной, словно прятал что-то. Нож? Сердце Лиама пропустило удар.

– Войдите ненадолго, – крикнул Юха из полумрака. – Поговорить надо.

Лиам сунул купюры в карман и посмотрел на Габриэля. Тот был белее полотна. Что-то новенькое, Юха никогда не приглашал их зайти. Обычно, получив желаемое, он гнал гостей прочь, будто они собаки бездомные. А не зайдешь – кто его знает, что он отчебучит.

От порога было видно, что в камине горит огонь. В отблесках пламени поблескивали охотничья ружья, развешенные на стене. На каминной полке расставлены черепушки зверей с разинутыми пастями.

– Ну чего замерли? Проходите. Я не кусаюсь, – усмехнулся Юха.

Пару секунд они постояли в тишине, которую нарушал только треск пламени в камине и ветер в елях за спиной. Юха скалился в улыбке. Наконец Лиам набрал воздуха в легкие и прошел в дом. В тесной комнатке было жарко натоплено и воняло. Глаза тщетно пытались различить предметы мебели. Ощущение было такое, словно они оказались в пещере первобытного человека.

Лив была на улице наедине с рассветом. Утренние лучи проникали между голых берез и рисовали красные раны на черном полотне леса. Повернувшись к дому спиной, она старалась на него не оглядываться. Пар изо рта поднимался завесой. Она не слышала, как зажглась лампа, не слышала, как ее позвали по имени. Только когда тощая собака вылезла из кустов и начала вертеться под ногами, Лив воткнула топор в колоду и обернулась.

Видар стоял на веранде. Вместо глаз – темные щели.

– Иди есть! – гаркнул он и исчез в доме.

Лив отряхнула куртку и, еле передвигая ноги, пошла к дому.

Мужчины, отец и сын, уже были на кухне. Пахло кофе. Пальцы Видара скрючивало за ночь, и по утрам он едва был способен поднести чашку ко рту. Симон аккуратно отрезал ему ломоть хлеба и намазал маслом.

– Ты принял лекарство, дедушка?

Видар молча жевал. Он и слышать не хотел про лекарства. И если б Симон не выкладывал перед ним каждое утро радугу из таблеток, он бы и принимать их не стал.

– Не запивай лекарство кофе, а то будет изжога.

– Ноешь хуже старухи, – скривился Видар, но послушно проглотил все таблетки – одну за другой – и в благодарность даже похлопал внука по плечу. Симон опустил глаза. Лив давно гадала, откуда в сыне эта доброта, это душевное тепло. Уж точно не от нее.

Она поднялась к себе переодеться. Дверь в комнату Симона была приоткрыта. Одеяло сползло с кровати на пол, везде были разбросаны одежда и книжки, которым не хватало места на полках. Плотные шторы задернуты, освещал комнату только экран работающего компьютера. Лив купила его сыну, ослушавшись Видара, и гаджет стал ее мальчишке лучшим другом. В компьютере была целая жизнь, ей уж точно неведомая.

Стоя в дверях, она вдыхала запах грязных носков и чувствовала, как растет тревога. С чего бы это? Прислушалась – оба еще на кухне, толкнула дверь и вошла внутрь. Колени хрустнули, когда она нагнулась за одеялом. Над полом взлетела пыль. Что-то блеснуло под кроватью. Лив пригляделась. Бутылка без этикетки. От нее так сильно разило спиртным, что можно было не открывать. Самогон, да такой крепкий, что слезу вышибает. Видар гнал как раз такой.

– Ты что здесь забыла? Чего роешься в моих вещах?

В дверях стоял Симон, лицо красное от гнева. Лив выпрямилась с бутылкой в руках.

– Я всего лишь хотела заправить твою кровать. И нашла вот это.

– Это не мое. Это для приятеля.

Они оба знали, что он врет. Не было у него никаких приятелей. Но Лив не могла произнести это вслух.

Отряхнув бутылку от пыли, она поставила ее на стол. Мысли метались в голове. Ему уже семнадцать, глупо закатывать скандал. Может, это даже хороший знак, что у сына появились подростковые секреты.

– Какого приятеля? – все-таки спросила она.

– Не твое дело.

Они долго смотрели друг на друга. У Симона между бровей появилась складка. Как у Видара. Но все равно в нем она видела себя. Вызов, желание все изменить, обрести свободу. Если бы не он, она бы сейчас тут не стояла, в доме, где когда-то родилась. Она была бы далеко отсюда. Может, сын всегда это подозревал, и потому они все больше отдалялись друг от друга. Что, если он попал в плохую компанию из тех, что пьют и дерутся? Или пьет в одиночку за компьютером. Оба варианта не радовали.

Симон потянулся за рюкзаком. Злость его прошла.

– Я опоздаю в школу, – сказал он.

Лив кивнула.

– Поговорим вечером.

– Я не хочу, чтобы ты заходила в мою комнату, когда меня нет.

– Уже ухожу.

Симон дождался, пока она выйдет, и демонстративно запер дверь, прежде чем спуститься вниз. Лив тоже спустилась. Она смотрела на его затылок и вспоминала, как тыкалась лицом в нежную шейку, вдыхая младенческий запах. О всех ночах, когда она клала руку на спину между лопаток, чтобы убедиться: дышит, кроха. Это было так давно, в другой жизни.

Из окна кухни они со стариком смотрели, как Симон идет на автобусную остановку. Провожали его долговязую фигуру взглядом до самого леса.

– Мне кажется, он завел подружку, – сказал Видар.

– Вот как?

– Я носом чую. Он пахнет по-другому.

– Да? А я ничего не заметила.

Видар положил кусочек сахара между зубов, поднес блюдечко с кофе ко рту и бросил на Лив многозначительный взгляд.

– Яблочко от яблони недалеко падает. Помяни мои слова. Скоро начнет пропадать по ночам, как когда-то его мамаша.

В берлоге Юхи дышать было нечем. Лиам с Габриэлем примостились за шатким столом, пока хозяин кружил по комнате, вздымая облака пыли и трухи с пола. Дым из камина жег глаза. Взгляд Юхи метался между братьями.

– Вы должны меня извинить, – сказал он, – я отвык от людей.

Лиам пытался не выдать тревоги. Посмотрел на Габриэля, но тот вроде пришел в себя. С любопытством изучал комнату и охотничьи трофеи. В стол был воткнут нож, вокруг которого растеклось пятно застывшей крови. Единственное окно завешено звериной шкурой. Было жарко и душно.

– Вы из тех безумцев, что охотятся на лис на скутере, так? – Голос его был хриплый, будто молчал до того целую вечность.

– Мы что, похожи на охотников? – пожал плечами Лиам.

– На зверье-то не охотитесь, а за деньгами – да, так ведь? Этим и живете – наркотой и быстрым баблом.

Лиам ощутил ногой вибрацию, брат нервно постукивает ногой по полу. Оба молчали.

– Вы ведь ко мне, старику, заезжаете с кофе и травкой не по доброте душевной. Денежку берете за труды.

– Благотворительностью не занимаемся, если ты об этом, – кивнул Габриэль. – «Спасибо» на хлеб не намажешь.

Юха визгливо расхохотался. Лиам поглядывал на нож. Достаточно протянуть руку – и нож его. Это успокаивало.

– В вас есть голод, – сказал Юха, неторопливо насыпал в кофейник кофе и повесил над огнем. – Мне это нравится. Когда-то я тоже был таким. И голодал достаточно, живот постоянно урчал. – Он растягивал слова, будто напевая. – В юности я знал вашего отца. В одной школе учились. Тот еще был характер. Семь пятниц на неделе. Никогда не знаешь, что сейчас выкинет. Но в трудную минуту всегда готов был прийти на помощь.

– Отец умер, – сказал Габриэль.

– Я в курсе. От рака не спрячешься. Как сдавит своими клещами, остается только сложить весла и попрощаться.

О дружбе с их отцом он и раньше говорил, когда только начал покупать у них травку, видно, чтоб их доверие завоевать. И на этот раз вспомнил, потому что ему что-то от них нужно.

Юха потер впалую грудь. Взгляд его был устремлен на огонь. Из кофейника запахло кофе. Лиам с Габриэлем переглянулись.

– У меня для вас есть работенка.

– Что за работа? – поинтересовался Габриэль. Улыбнувшись, Юха налил кофе в кружки и поставил на стол перед гостями.

– Садитесь, – предложил.

Только сейчас Лиам заметил огромный топор рядом с камином. Лезвие блестело в отсветах пламени. В животе засвербело. Духота и вонь от звериных шкур вызывали у него тошноту.

Переминаясь с ноги на ногу, Юха дул на горячий кофе. Сам он не сел.

– Тут неподалеку есть некопаная золотая шахта. Она только и ждет таких голодных парней, как вы.

Старая выцветшая кофта болталась на нем как мешок. Сквозь прорехи в штанах просвечивала бледная кожа. Весь он был какой-то заплесневелый. Внезапно Юха одним резким движением вытащил нож из крышки стола и начал чистить ногти. Лиам посмотрел на дверь. Всего-то три шага, и он будет на свежем воздухе.

– Нам нужны деньги, – сказал он. – Траву ты получил, и, как уже мой брат сказал, благотворительностью мы не занимаемся.

– У меня тоже когда-то был брат, – покивал Юха. – Мы были совсем как вы двое, все время вместе. Весь мир лежал у наших ног. Но потом он взял и умер, придурок, и я понял, что в этом мире нет места справедливости. Вся эта жизнь – только насмешка над человеком.

Он скривился, словно зуб заболел, и замолчал. В комнате было тихо, только поленья потрескивали в камине. Тишина давила. Что он там замышляет, этот Юха?

Габриэль пнул Лиама ногой под столом и, набравшись смелости, спросил:

– Так что ты там о шахте говорил? Где она?

Юха натужно улыбнулся.

– Слышали о Видаре Бьёрнлунде из Одес-марка?

– Кто не знает этого скупердяя.

– Он, может, и живет как оборванец, но денежки у него водятся, и еще какие. Все эти годы Видар копил бабло. Банкам не доверяет, и большую часть денег хранит в сейфе у себя в комнате. Здоровьем слаб стал, и ограбить его легче, чем отобрать конфетку у ребенка.

Габриэль уставился на него:

– Откуда тебе известно?

– Я с ним имел кое-какие дела много лет назад. Я тогда был еще молодым и глупым и не понимал, что он замутил. Видар обманом скупал землю у честных людей, чтобы продать лесопилкам. Он ради денег готов был на все. Сейчас-то с ним никто не хочет иметь никаких дел. Все, что у него есть, – это дочь, Лив. Бедняжке так и не довелось пожить своей жизнью. Она застряла с отцом в Одесмарке… У нее сын есть. Может, поэтому и живет там.

Юха повернулся и сплюнул в камин. Щеки у него порозовели.

– Только Видар знает код от сейфа. Он никому не доверяет, даже своим домашним. А домашние – дочь и внук – пляшут под его дудку. Пока он жив, им никакого житья не будет. Они вам не помешают, гарантирую. Так что их не трогайте. Ни дочь, ни внука. Все, что вам нужно, – напасть на старика и забрать бабло.

Лиам посмотрел на Габриэля. У того подрагивали ноздри, в глазах появился алчный блеск.

– А чего б тебе самому этим не заняться, если дело проще простого?

У Юхи на лице появилось мученическое выражение, сразу его состарившее.

– Я даже в поселок не могу выбраться, от людей тошнит. Какой из меня охотник за баблом? Лучше я дам шанс молодым и способным, вроде вас. Вижу, что могу на вас рассчитывать.

– У тебя деньги кончились, так?

– Нет, черт возьми. Все у меня в порядке. Одно достало, что у этого Видара до сих пор развязаны руки. Пора ему хороший урок преподнести.

Юха сделал вид, что проводит ножом по собственной шее. Выглядело это комично, но все равно по спине Лиама пробежал холодок. А по блеску в глазах Габриэля было видно, что он уже все решил. Габриэля не нужно долго уговаривать – достаточно поманить легкими деньгами. Но Лиам не такой. Перед глазами у него стояла Ваня. Он еще помнил мечты, связанные с ее появлением на свет. Мечты об обычной жизни, об уютном чистом доме, о чистой совести. Она лежала в кувезе после рождения, и из нее торчали пластиковые трубки, по которым текло лекарство. Ему нельзя было ее касаться – можно было только смотреть через стекло, как она борется за жизнь. Никогда он не забудет эти минуты.

– Что ты от нас хочешь? – спросил Лиам.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты же хочешь получить что-то в обмен на ту информацию, что нам выдал? И деньгами с тобой надо поделиться…

– Ничего мне от вас не нужно. Единственное, чего я хочу, чтобы Видара Бьёрнлунда поставили на место. Хочу увидеть, как он останется без состояния, нажитого на чужих слезах.

Лиам встал из-за стола. Юха смотрел на него, не выпуская ножа из рук.

– И ты точно уверен, что этот сейф существует?

– Так же уверен, как в том, что солнце встает по утрам и заходит по вечерам. Дайте я кое-что вам покажу.

Юха отошел в темноту и начал рыться в ящике, стоявшем на полу. От взбитой им пыли чесался нос. Наконец он фыркнул и выпрямился с какой-то желтой бумажкой в жирных пятнах в руках. Победным жестом разложил ее на столе.

– И что это за хрень?

– Раскрой глаза. Это карта.

Никакая не карта – небрежно сделанный набросок плана дома. Прихожая, кухня. Все двери и окна помечены. Черная стрелка указывала на спальню. И там, в одном из углов, – жирный черный крест.

Юха наклонился над столом и ткнул кончиком ножа в крест.

– Вот он, – сказал он. – Ваш золотой билет, парни.

Лив пила кофе, стоя у раковины, чтобы не садиться за стол с отцом. Видар смотрел в окно на пустынную проселочную дорогу. Он оделся для леса и даже сунул нож за пояс, хотя пальцы с ним больше не справлялись. Старик не смотрел телевизор, не читал книг, не решал кроссвордов, не ставил на скачках. Проводил свои дни за кофе, глядя в окно. С соседями не общался, но стремился быть в курсе того, чем они занимаются. Потому и смотрел в окно – а вдруг увидит, кто куда пойдет и, главное, с кем. Следил так же тщательно, как и за своей семьей. Ничто не ускользало от его зоркого взгляда. Бдительность превыше всего.