Текст книги "Последний снег"

Автор книги: Стина Джексон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Они проехали еще два дома и углядели колею, ведущую к озеру. Лес подступал к самому берегу. Лиам припарковался между деревьями, чтобы машину не было видно с дороги. Более-менее сухое местечко пришлось поискать.

– Да ладно тебе. Кто увидит? Здесь ни души, – нетерпеливо заерзал брат, вытаскивая бинокль из бардачка.

Они вышли из машины. На всякий случай решили сделать круг и подойти к дому с северной стороны. Кроссовки быстро заполнились ледяной водой, ноги окоченели. Лиам хотел было взбунтоваться, но Габриэль летел вперед с решимостью гончей, взявшей след. Метрах в ста от дома он остановился под елью и поднес бинокль к глазам. Но и без бинокля было видно, что дом знавал лучшие времена. Красная фалунская краска на стенах вымылась дождем и снегом, обнажив уродливые серые проплешины. Рядом с домом стоял видавший виды «вольво». Неподалеку из осевшего грязного сугроба торчал мопед.

– Тачку поновее, что ли, не мог себе позволить? – удивился Лиам.

– Он потому и богач, что ничего себе не позволяет.

Габриэль протянул ему бинокль. Лиам посмотрел в окуляры, подмечая детали. На веревке висели выцветшие джинсы и синий комбинезон, наверное, недавно постиранные. Разглядывая потрескавшийся фасад, в окне нижнего этажа он заметил лицо. Голова седая, старик.

– Я его вижу, Видара, – сказал он.

– Где?

– На первом этаже. Там еще кто-то с ним. Парень… Внук, наверное.

– Ранние пташки, черт бы их побрал.

– У них там кухня, похоже. Завтракают они.

Лиаму видно было, как движутся челюсти, как ко рту подносят чашки. Внук был намного крепче деда, больше похож на взрослого мужчину, чем на подростка. Это встревожило.

– Говорят, он трахал собственную дочь, – сказал Габриэль. – Это он ей пацана заделал.

– Ерунда, сплетни всё.

– Может, и сплетни. Но с парнем не все в порядке, это я из достоверного источника знаю. В голове у него не все дома, кровосмешение… забыл, как называется.

– Инцест, – буркнул Лиам и подкрутил колесики бинокля. Он не заметил ничего странного. Старик и парень выглядели совершено нормально. Живут, конечно, в развалюхе, но так много народу живет. Они вон, с дочерью ютятся в гараже, и о нем тоже много чего говорят. Люди они такие, им только дай косточки поперемывать. Его считают плохим отцом, неспособным заботиться о ребенке. Но откуда им знать, какой он отец. Что Ваню он любит больше жизни.

– Если у него и есть проблемы с головой, то со стороны не видно, – прокомментировал он. – Но парень гораздо крупнее, чем я думал. На голову выше старика. И в мышцах покрепче.

– Не важно, – Габриэль сплюнул на землю. – Мы застанем их врасплох, ночью. Они и пикнуть не успеют.

Ну-ну. Трое против двух, если считать женщину. И один из этих троих – крепкий детина. Лиаму это не нравилось. Все будет не так просто, как обещал Юха.

Он вернул Габриэлю бинокль, достал мобильный и зафоткал дом, потом огляделся. В лес вело много тропинок, так что пути отхода есть. Фотки он сделал, чтобы не перегружать память деталями.

С ветвей капала талая вода. На коже под курткой выступил пот, словно он сам таял.

– Проверим с другой стороны?

– Не сейчас. Лучше вернуться ночью, когда все будут спать.

Габриэль повернул обратно к озеру. Лиам бросил последний взгляд в бинокль. Видар Бьёрн-лунд и его внук в блаженном неведении продолжали завтракать.

Когда Лив спустилась, они уже сидели в кухне; головы склонились над столом, словно в молитве. На столе рядом с едой стояли банки с мазью. Сидят и болтают о чем-то. Лив почувствовала себя лишней.

– Наконец-то соизволила подняться, – прокомментировал Видар. – Кто-то уже успел всю работу сделать, пока ты дрыхла.

Он выдвинул стул, приглашая дочь сесть, но ей не хотелось. Она выпила кофе, как всегда, стоя у раковины. Запах мази портил и без того не лучший вкус кофе. Симон смазывал мазью искривленные артритом руки Видара, одновременно растирая их. Зрелище не для слабонервных. Видар закусил губу от боли. Старая морщинистая кожа вся в пигментных пятнах. Запах болезни в воздухе. И привкус болезни в кофе. Но Лив все равно допила чашку, думая об одном: как бы ей хотелось сейчас быть на другом краю света.

Симон подошел к раковине помыть руки; мазь плохо отмывалась, едкий запах долго держался на коже. Их глаза встретились, и сын подмигнул с таким видом, словно у них был общий секрет. Лив просияла. Ее мальчик влюблен, и свою тайну он доверил ей, а не Видару. Их с сыном связывает невидимая, но прочная нить. Однажды она расскажет ему, как все было на самом деле. Найдет в себе смелость.

– В чем дело? – спросил Симон. – Ты так странно на меня смотришь…

– Нивчем. Просто смотрю.

Его всегда смущало пристальное внимание, но Лив ничего не могла с собой поделать. Она любовалась сыном, его влажными после душа волосами, ямочками на щеках… они появлялись, когда Симон смеялся, правда, это бывало очень редко. Сын… Он освещал ее серую жизнь, расцвечивал всеми цветами радуги.

– Бесит, когда на меня пялятся, – буркнул он и потянулся за рюкзаком. Но в голосе не было раздражения.

Лив смотрела, как он выходит из кухни, затаив дыхание, слушала, как надевает куртку и ботинки в прихожей. Кожа под кофтой начала чесаться.

– Пока! – крикнул Симон, и дверь за ним захлопнулась.

– Пока, – эхом ответили Лив и Видар.

Они проводили его взглядами до шлагбаума. В тишине слышно было только хриплое дыхание Видара. Спина зачесалась еще сильнее.

Деревня потихоньку просыпалась, от печных труб над лесом поднимался дым. А может, это туман. Казалось, мрачный лес наблюдает за ней.

Когда-нибудь… Когда-нибудь она объяснит сыну, почему осталась здесь. Что дело не только в Видаре, а в этой земле, в прошлом, которое тесно связано с этими местами, с секретами, которые Лив должна хранить.

Взгляд ее остановился на рябине, простиравшей голые ветви к небу. Иногда ей казалось, что она видит среди ветвей свою мать. Тело матери. Но это невозможно – Лив была слишком мала, чтобы запомнить. В ее воображении Кристина была одета в подвенечное платье с фотографии, ветер трепал белое кружево, блестящие черные волосы закрывали лицо и сдавленную веревкой шею. Видар сам срезал веревку – так было написано в полицейском протоколе. Когда прибыла «скорая», мать лежала в кухне на лавке. Врачи не сразу поняли, что произошло, решили, что Видар ее задушил. В состоянии шока он совсем забыл про дочь. Кто-то из полицейских услышал плач и нашел Лив на втором этаже. Прошло много лет, прежде чем она смогла собрать отрывочные сведения в единую картину. Нет, конечно же она ничего не помнила – только ознакомившись с полицейскими и медицинскими отчетами, она узнала, что именно тогда произошло.

Расчесанную кожу саднило. Лив застегнула рабочую униформу до самого горла, чтобы не было видно царапин. Видар согнулся над рулем. Очки уже не помогали – зрение часто подводило, между ним и миром встала белая пелена. Лив старалась не встречаться взглядом с отцом. Он гнал машину слишком быстро и слишком близко к обочине. Хорошо, дорога пустая. Она столько раз ездила по этой дороге, что знала каждую трещину на асфальте.

На заправку она устроилась через год после рождения Симона – ее первый шаг на пути к свободе. Видар особо не протестовал – надо же было на что-то жить, но настоял на том, чтобы подвозить ее каждый день. Вот уже шестнадцать лет он привозил ее утром на работу и забирал вечером, как школьницу. «Не лишай меня единственной радости», – говорил он, когда Лив пыталась возражать. Это и правда было для него единственным развлечением. И машина у них была только одна. О покупке второй и речи не шло, даже на деньги, скопленные Лив. Такой расточительности Видар в жизни бы не допустил.

Лив не знала, сколько он заработал на лесе, – поговаривали, что миллионы. В детстве она видела в сейфе толстые пачки банкнот, перемотанные резинками, но с некоторых пор Видар никогда не открывал сейф в ее присутствии. Она понятия не имела, что там внутри. Жили на пару тысяч крон в месяц, покупая только самое необходимое. Это жалкое существование нельзя было назвать жизнью. Богатство было для Лив дальним родственником, о котором вроде и слышала, но никогда не видела.

Многие спрашивали, зачем она работает на заправке. «Ты же богачка», – говорили с алчностью во взгляде. Но Лив всегда отмахивалась. «Это не мои деньги, это деньги отца», – отвечала она.

Видар свернул к церкви и остановил машину. Видимо, хотел поговорить. В детстве ей казалось, что их церковь – самое красивое здание в мире, сказочный дворец, но теперь она так не думала. Церковь как церковь, для глуши сойдет.

Лив взялась за дверную ручку. Заправка в паре шагов, неохота ей было слушать отца.

– Мне через десять минут приступать, – сказала на всякий случай.

Видар смотрел на голые березы за окном.

– Я тут подумал, нам надо выставить арендатора.

– Что? Ты о ком?

– О Йонни Вестберге. Он вызывает у меня подозрения.

Лив замерла от страха. Взгляд был прикован к заправке, от дыхания стекло запотело.

– Так он вроде ничего плохого не сделал.

– Не стоило сдавать дом чужаку с юга. Уверен, этот Вестберг проворачивает грязные делишки.

– Что ты имеешь в виду?

– В наш ящик по ошибке попало адресованное ему письмо. От судебных приставов. – Лицо отца скривилось. Все ненавидели судебных приставов.

Лив пыталась понять, правду ли он говорит или выдумал все это, чтобы поймать ее. Но отец вытащил письмо и помахал у нее перед носом. Грязным ногтем ткнул в логотип. Лив пожала плечами, изображая невозмутимость. Перед глазами встал Йонни, его лицо в свечении сигареты, шершавые ладони на ее коже. Она приоткрыла дверцу, впуская свежий воздух.

– Это ничего не значит. Арендную плату он ведь платит, чего тебе переживать.

Небо было низким, тяжелым. Кружившиеся в воздухе снежинки таяли, достигнув земли. Видар наклонился к ней, и ее обдало вонючим дыханием.

– Теперь я не спущу с него глаз. Малейшая оплошность – и может собирать манатки. Нельзя доверять тем, кто не платит по долгам. А мне надо думать о тебе и внуке.

– Да ладно, не преувеличивай.

Он схватил ее за запястье и с неожиданной силой дернул на себя.

– Уж не к нему ли ты бегаешь по ночам?

– Отпусти!

– Если к нему, я выставлю его прямо сейчас. Чтоб к вечеру и след простыл.

Сквозь белое кружево снега маячила спасительная гавань бензозаправки. Лив вылетела из машины и бросилась бежать. За спиной раздался рык Видара, но она не обернулась. Бежала и бежала.

ОСЕНЬ 1998 ГОДА

Спускаясь по дороге, она чувствовала затылком отцовский взгляд. В долине прозвучали два оружейных выстрела. Сезон охоты. Мысль о том, что можно случайно попасть под пули, кружила голову.

Прямая, как доска, Лив стоит и ждет автобуса. Как обычно, только водитель здоровается с ней по утрам. Он не замечает, что она неправильно одета, неправильно ведет себя. Она проходит назад, садится и смотрит, как сосны проплывают за окном. Автобус постепенно заполняется людьми, но к ней никто не подсаживается. Люди предпочитают стоять в проходе.

Перед входом в школу она стреляет сигаретку у парней, курящих в сторонке. Они в черной одежде и с накрашенными глазами – подражают кому-то. Один из них едва достает ей до плеча, но компенсирует низкий рост зачесанными наверх и залаченными волосами. Другой одет в длинную юбку. Килт, что ли? Нет, килт в клетку, а у этого юбка черная. У него в руках всегда зачитанный скучный покетбук. На переменах он сидит в сторонке с раскрытой, как бабочка, книгой, прячась от одиночества. Этим парням все равно, что на ней каждый день одни и те же джинсы и что свитера достались ей от матери. Наверно, они думают, что она такая же, как они, что просто хочет выделиться из толпы.

Лив идет по школьному коридору, опустив взгляд, окруженная голосами и смехом. У нее нет даже книги, чтобы спрятаться за ней. Свет ламп режет глаза. Она идет на цыпочках, чтобы не привлекать к себе внимание грохотом рабочих ботинок на два размера больше. Покупались они на вырост, чтобы сэкономить на обуви. С такими тяжелыми подошвами сложно идти бесшумно. Эхо ее одиночества разносится по коридору.

На большой перемене они встречаются в туалете. Не говоря ни слова, он вдавливает ее в изрисованную стену, сжимает груди руками, поспешно облизывает языком ей губы, щеки и ухо. От усов ей щекотно. Они никогда не целуются. И он всегда спешит. Быстро, быстро. Сует в нее палец и нюхает, пока она елозит рукой в его брюках. Опершись рукой о стену, быстро и ритмично двигает бедрами. Когда все кончено, она протягивает ему туалетную бумагу и ждет, пока он застегнется, протрет очки и вернет на нос. Не глядя ей в глаза, он кивает в сторону двери и шепчет: иди вперед.

Позже в классе, обращаясь на зычном немецком к ученикам, он никогда не смотрит в ее сторону. Даже когда она поднимает руку.

Пока Ваня смотрела телевизор, он собрал все необходимое. Шапку с прорезями для глаз, пистолет «глок», клейкую ленту, потрепанные кожаные перчатки. От звонкого смеха Вани щемило в груди. Лиам стоял на коленях, склонившись над рюкзаком. На сердце было неспокойно. Лучше бы позвонить Габриэлю и сказать, что он не поедет, что нельзя так рисковать.

– Папа, что ты делаешь?

– Ничего. Отдыхаю чуток.

– А зачем тебе перчатки?

– Потому что мы уходим.

Он надеялся, что Ваня будет протестовать, но она послушно выключила телевизор и потянулась за курткой. Затем нагнулась завязать кроссовки, подметая длинными волосами пол. Ей уже не нужна его помощь – ни со шнурками, ни с молнией. Скоро он станет совсем ненужным.

Лиам закинул рюкзак на одно плечо и взял Ваню за руку. Они прошли через двор, провожаемые лаем собак в вольере. Глаза псин казались желтыми в лунном свете.

Все началось после смерти отца. Сначала один щенок, потом другой. Бездомные собаки, ждущие новых хозяев, но если бы только они. Боевые псы в намордниках, вечно скулящие от недостатка внимания. Этих чудовищ давно пора усыпить. Отец так бы и сделал, будь он жив. Но в мире, полном ненадежных людей, собаки стали для матери отдушиной, дали ей то, чего недоставало в собственной семье. Вообще-то, он был благодарен матери. Если б не мама, его бы лишили родительских прав. Она всегда была рядом, она – как крепкая сосна, на которую можно опереться. Он предавал ее тысячу раз, но мать всегда приходила на помощь.

Они нашли ее на кухне – склонилась над грудой камней всех цветов радуги. Ваня тут же выпустила его руку. Она обожала «целебные камни», как называла их бабушка. Девочка вскарабкалась на расшатанный стул, не снимая куртки и шапки, и запустила руки в притягательный для нее мусор.

– Как хорошо, что вы зашли. Мне нужна помощь с разделением энергии.

На матери был темно-красный кафтан, подметающий пол. В спутанных волосах – перо хищной птицы, найденное в лесу. Правое веко подвисало – наследие жизни с отцом.

– Зайдешь? – спросила она.

– Мне нужно отлучиться ненадолго. Можно оставить Ваню у тебя?

– Куда собрался?

– Надо помочь Габриэлю.

В глазах промелькнула тревога – ее не проведешь. Она поднялась из-за стола и подошла к нему, гремя браслетами. От нее пахло тимьяном и мокрой собачьей шерстью. Лиам затаил дыхание. «Глок» и шапка с прорезями свинцовым грузом тянули рюкзак.

Мать пристально посмотрела на него и прошептала, чтобы не слышала Ваня:

– Оно того не стоит. Что бы вы ни задумали, оно того не стоит.

– Брось.

Она обхватила его лицо руками. Пытливые глаза цвета талой воды заглядывали в самую душу.

– Ты не так слаб, как тебе кажется. Не будь флюгером, сын. Ты в состоянии сам выбрать, в каком направлении двигаться.

Лиам взял мать за запястья и с неожиданной для себя силой оттолкнул. Она отлетела и врезалась в стену, на лице отразился страх. Лиаму стало стыдно, и он поспешил выйти. Что-то темное и опасное рвалось из него наружу.

– Присмотри за Ваней, – крикнул через плечо. – И не вмешивай ее в свою чертову магию.

Лив прижалась ухом к двери Симона. Синий свет шел из-под двери, но в комнате было тихо. Сложно сказать, спит он или бодрствует.

Случалось, сын ловил ее на подслушивании. Дверь внезапно распахивалась, и она испуганно застывала. Симон приходил в бешенство. Когда он злился, становился похож на Видара. Но Лив все равно не могла избавиться от своей привычки. Ей нужно было удостовериться, что сын дома, что с ним все в порядке. И что он не слышит, как она покидает дом украдкой.

На часах было за полночь, когда она прошла мимо комнаты Видара. Собака хлестнула хвостом по полу, но голос не подала. Первый этаж сотрясался от храпа старика. Никто ее не заметил, но руки все равно дрожали, пока надевала кроссовки и куртку.

Луна расписывала лес серебром и освещала тропинку через деревню. Холодный ветер обжигал щеки. Лив вдохнула полной грудью и вгляделась в темноту.

Дом вдовы Юханссон ночью выглядел посимпатичнее, чем днем. Комнаты купались в лунном свете, старая мебель масляно поблескивала в темноте. Не зажигая света, Лив скинула кроссовки и штаны в прихожей и пошла в сторону спальни, на ходу стягивая остальную одежду. За ней осталась дорожка из вещей.

Йонни лежал на спине в кровати покойной вдовы. Спит… Через открытый рот вырывается храп. Она постояла у изножия, разглядывая его. Небритые щеки, белый шрам на шее. Между ног у нее все сладко сжалось, и все же ее охватило секундное замешательство. Она ничего о нем не знает, ничего не знает о его прошлой жизни. «Но лучше и не знать, незачем сближаться», – сказала она себе.

Стянула одеяло и села на него верхом. Тело его проснулось прежде, чем разум, словно ждало ее прихода. Веки дрогнули, когда она ввела член внутрь, и вскоре руки уже сжимали ее бедра. Они занимались сексом в полной тишине, только кровать скрипела под их энергичными толчками. Когда он собрался, чтобы что-то сказать, Лив зажала ему рот рукой. Чувствуя приближение оргазма, зажмурила глаза.

Достигнув вершины, откатилась на другую сторону кровати, а он закурил сигарету. Оба по-прежнему молчали, но по его дыханию понятно было, что ему хочется что-то сказать. Йонни несколько раз набирал в грудь воздуха, но не решался, а Лив не сводила глаз с лосиной головы. Кто его знает, что он сейчас выдаст.

– Я сегодня видел твоего сына, – наконец произнес он.

Этого она не ожидала; сердце забилось как бешеное, того и гляди выпрыгнет из груди.

– Вот как?

– Он старше, чем я думал. Выглядит совсем взрослым.

– Ему семнадцать.

– Правда, выглядит старше.

Йонни затушил сигарету и накрыл ее руку своей.

– А где его отец?

– Я не знаю.

Он повернулся к ней:

– Как это не знаешь?

– Он не из этих мест. Симон его никогда не видел.

– Черт, это печально. Всем нужен отец.

– У него есть Видар.

Всем нужен отец… Ей послышалось осуждение в его голосе, и Лив завела давно придуманную историю про немца. Ну, как придуманную… Скорее, дополненную ее фантазией. Ну да, немец с пышной кудрявой шевелюрой наматывал на машине круги по льду, когда она его увидела в первый раз. Он гонял слишком быстро и слишком близко. Хотел произвести впечатление. Его работа была тестировать новые «ауди». Дома, в Дрездене, у него была невеста, о чем он, разумеется, забыл ей сообщить. Она пришла к озеру, чтобы тайком выпить, а он кружил как стервятник. Январское солнце ярко светило. Против света видна была только его улыбка. Легко было догадаться, куда эта улыбка ее заведет. Он посадил ее в машину, она вылезла из комбинезона, в котором ездила на скутере, и там, в машине, все произошло. Было холодно и темно, и она ничего особо не почувствовала. А когда пришла весна, она поняла, что беременна, но он к тому времени уже вернулся домой в Германию.

Йонни с пепельницей на груди внимательно слушал ее рассказ. Грудь вздымалась в такт дыханию.

– Его нетрудно отыскать. Ты же знаешь, где он работал.

– Зачем он нам?

– А, ну да, – покосился он на нее, – я слышал, что у твоего отца деньжата водятся и вы ни в чем не нуждаетесь.

Она отвела глаза.

– От кого ты это слышал?

Он затушил сигарету. На губах заиграла улыбка.

– Все так говорят. Что Видар богач и жуткий скряга. Но, надеюсь, для тебя он денег не жалеет. Ты же его дочь.

Лив натянула одеяло по самый нос.

– Люди много чего болтают. Я бы на твоем месте не слушала.

Дождавшись, пока Йонни уснет, она встала и бесшумно оделась. Потом выскользнула из дома и сломя голову побежала обратно. Переступила порог и, затаив дыхание, прокралась по коридору. Дверь в комнату Видара была приоткрыта. Она поднялась наверх, закрыла дверь на замок, залезла под холодное одеяло и долго лежала с открытыми глазами. Дом сотрясался от порывов ветра. В какой-то момент ей показалось, что снаружи раздаются голоса. Она поднялась и подошла к окну. Облака плыли по небу, прикрывая луну. В зыбкой тьме сложно было что-то различить. Лив напрягла слух, но кроме свиста ветра ничего не услышала. Ветер словно предостерегал ее об опасности, но она уже привыкла жить в постоянном стрессе.

– И чем ты собираешься заняться, когда станешь законопослушным гражданином?

– Не знаю. Придумаю что-нибудь.

– Нелегко зарабатывать деньги законным способом.

– Слышал.

– Не говоря уже о том, чтобы разбогатеть.

– Не сразу, но со временем можно.

Габриэль кромсал копченое оленье сердце на маленькие кусочки и закидывал в рот. Ел он всегда с отменным аппетитом. Подъехав к озеру, Лиам заглушил мотор. В лунном свете был виден пар, поднимающийся над водой, лед остался только на середине. Они не спешили выходить в холодную тьму. Габриэль закинул на язык две таблетки.

– Готов? – спросил он.

– М-м-м…

– Ты какой-то бледный.

Он протянул Лиаму пакетик с таблетками, но тот покачал головой. Ему не хотелось одурманивать мозг, хотя от страха было трудно дышать. В нормальном состоянии все переживалось по-другому, между ним и миром не было завесы, за которой можно спрятаться. Все органы чувств были обнажены, и от этого, как ни странно, становилось легче.

Лиам натянул перчатки. Кровь пульсировала в пальцах. Все внутри кипело и бурлило. Габриэль положил руку ему на затылок и потянул к себе, их лбы соприкоснулись. Лиам ощутил теплое дыхание брата. Как бы Габриэль ни хорохорился, ему тоже было не по себе.

– Это дело все изменит, – сказал брат.

Лиам оттолкнул его и надел шапку с прорезями. Сразу стало жарко и щекотно. Ощущение, словно шею стянуло удавкой.

– А что, если старик будет сопротивляться?

– Ну, мы его быстро утихомирим.

Габриэль подмигнул ему и вышел из машины. Грабить людей им было не впервой. В подростковые годы они ездили на автобусе в Питео и обчищали пьяных, возвращавшихся домой поздно ночью. Габриэль называл это «летней подработкой». Работа не бей лежачего. На следующее лето они ограбили «Финнбергс» в Гломмертрэске. Пришли после закрытия. Покупателей в магазине не было, как и денег в кассе. Габриэль угрожал пистолетом кассирше, а Лиам стоял на шухере у входа на склад. Продавщица его не видела, но Габриэля запомнила. Через неделю полиция забрала брата, а тот, обосравшись со страха, выдал Лиама. В итоге оба угодили под надзор соц-службы.

В лесу было темно и тихо. Слышен только плеск озерной воды о камни. Габриэль шел впереди, подсвечивая путь мобильником. Ноги скользили по обледенелому мху. Если придется убегать, будет нелегко. Тропинка пошла вверх, легкие горели от усилий. В темноте не видно было, куда ступаешь, мобильник не помогал. Все хлюпало и хрустело. Габриэль несколько раз останавливался, прокашливался и сплевывал. Из-за курения и дури он был в плохой форме.

– Черт, нельзя потише? – не выдержал Лиам.

– Заткнись.

Перед ними вырос дом. На верхнем этаже светилось одинокое окно. Они остановились на краю участка, опасаясь светильников, реагирующих на движение. Лиам поднес бинокль к глазам и направил на окно, в котором горел свет.

– Что ты видишь? – нетерпеливо спросил Габриэль.

– Ничего. Только лампу.

Они замерли. Изо рта шел белый пар, и слышно было только их собственное дыхание. Ни крика ночных птиц, ни лая собак, ни шелеста ветра в ветвях. Одна сонная тишина.

Внезапно в окне как привидение возникла худая женщина в ночной сорочке. Казалось, она что-то выискивает в темноте. Лиам опустил бинокль и прижал палец к губам. Габриэль выхватил у него бинокль и поднес к глазам.

– Это она, – прошептал он, дочь.

Они уже видели ее на заправке. Забитая какая-то, глаза боится поднять. Говорила тихо, едва слышно, совсем непохожа на других продавщиц, ястребом следящих за каждым их движением.

Лиам достал мобильный и сделал пару фоток без вспышки. Посмотрел, что получилось: она больше походила на духа, чем на живого человека.

Женщина отошла от окна. Свет погас. Габриэль опустил бинокль.

– Думаешь, она нас видела?

– Не знаю.

– Мотаем. Сегодня не лучшее время.

Когда Лив на рассвете спустилась в кухню, Видар сидел с биноклем у окна. На столе рядом с пустой кофейной чашкой и утренней газетой лежало охотничье ружье. Черное дуло целилось прямо в нее.

Лив замерла на пороге.

– Ты чего?

Старик был так погружен в свое занятие, что даже не расслышал вопроса. Но, почувствовав ее присутствие, опустил бинокль и с блеском в глазах повернулся к дочери.

– Смотрю, что за черт шныряет по нашей территории.

– Ружье-то тебе зачем?

Он положил на ружье руку.

– А вдруг волк.

– Волк?

– Ну да. Видел я их ночью. Двух. Может, больше.

Лив подошла к кухонной стойке и всыпала порцию кофе в кофеварку. Видар снова взялся за бинокль. Пальцы неуклюже держали прибор, не желая сгибаться. В кухне пахло оружейной смазкой.

Пожав плечами, Лив пошла выпустить собаку. На крыльце она нашла Симона в одной пижаме, всего покрытого гусиной кожей. Схватив пуховик с крючка, она накрыла сыну плечи.

– Что ты тут делаешь совсем раздетый?

Симон поднял красную руку и показал между деревьев. Лив присмотрелась и углядела два силуэта среди елей. Ветер донес треньканье колокольчика.

– Это олени. Я их спугнул.

– Зачем?

– Чтобы дедушка не убил, понятное дело.

– Он там бормочет что-то про волков.

Симон бросил взгляд на дом.

– Ты же знаешь, какой он. Видит только то, что хочет видеть.

Они вместе рубили дрова. Вручную. Лив и Симон. Старик наблюдал за ними из окна. Был один из тех дней, где попеременно то снег идет, то совсем по-весеннему жарит солнце. Сняв куртки, по очереди махали топором. Симон ни разу не пожаловался, что удивило Лив.

Сделав перерыв, присели на бревна и подставили лица солнечным лучам. Плечи болели, но Лив все равно радовалась времени, проведенному с сыном. На нем был новый плетеный браслет из ярких желтых и красных ниток, раньше она такой не видела.

– Это тебе девушка подарила? – коснулась браслета Лив.

Он что-то хмыкнул, вытер лицо рукавом свитера и весь залился краской.

– Ей тоже нравятся мультики?

– Это называется аниме.

– Ну да, я его и имела в виду.

– Нет, она предпочитает книги.

– Ты не пригласишь ее в гости?

– К тебе и дедушке? Не смеши.

Сын рассмеялся так, словно это была дурная шутка, что-то совершенно немыслимое. Лив погладила его по макушке, задержав руку на потном затылке. Подумала об объявлениях о сдаче домов, обведенных красным, о жизни, которая могла у них быть. Только у них двоих.

Симон сплюнул на землю, усыпанную щепками.

– Я ей соврал.

– О чем?

Сказал, что на каникулах езжу в Германию навестить отца.

Лив не знала, что сказать. Ее собственная ложь стала его ложью. Сглотнула горечь, возникшую во рту, и кивнула. Талый снег ошметками падал с веток. Казалось, что кто-то кружит над ними, готовый в любую минуту напасть.

– Ну, это могло быть правдой, – выдавила она.

Они уже почти закончили, когда из леса послышался свист. Оба прислушались. Никто из деревни не отваживался вот так просто заявиться на их участок. Соседи обычно обходили их дом стороной, чтобы случайно не столкнуться с Ви-даром. Но сейчас из леса доносился веселый и беззаботный свист. Потом показался мужчина.

Узнав его, Лив осела на колоду, страшась предстоящей встречи.

Кроссовки Йонни промокли насквозь. Увидев ее, он озарился улыбкой, которая говорила больше слов.

– Ничего себе! Вы что, колете дрова вручную?

Лив покосилась на Симона. Глаза сына превратились в узкие щелки. Он занес топор над головой и с такой силой вонзил в полено, что топорище долго вибрировало.

– Это хорошая тренировка, – ответила она Йонни.

– Верится с трудом. Вы похожи на мокрых котов.

Его стокгольмский выговор гулко разносился по двору. Лив напряглась всем телом. Видимо, он это заметил, потому что остановился в паре шагов от них и помахал белым конвертом, не выдавая, что у них отношения.

– Здесь плата за следующий месяц.

Она взяла протянутый конверт и покосилась на дом. Видар привстал и разглядывал их через окно с любопытством голодной собаки у мясного прилавка. Йонни, заметив его, поднял руку в знак приветствия. Внезапно пошел снег. Лив подумала, что в дневном свете Йонни выглядит по-другому – резче, жестче, чем в полумраке дома вдовы Юханссон.

Она налила ему кофе из термоса – ничего не предложить гостю было бы невежливо. Он не отказался, стоял рядом с ней и прихлебывал горячий напиток. Симон сидел на бревне и украдкой косился на него. Видно было, что ему недостает мужского общения. Завязалась беседа. Они обсудили укладку дров – корой вверх или вниз, погоду, снег, который никак не желал сходить окончательно. Йонни улыбнулся Симону, спросил, любит ли тот хоккей, и сказал, что может достать билеты на финальный матч. Симон застеснялся, как в раннем детстве, и пробормотал, что болеет за команду Лулео, но на матчах никогда не бывал – дорого и далеко. Лив стало стыдно за него, он говорил как Видар. Но она притворно рассмеялась, словно сын пошутил. «Конечно, езжай, раз есть такая возможность», – сказала она. Симон пожал плечами и опустил глаза, но она заметила промелькнувшую на его лице радость. Потом она взялась за топор и сказала, что им пора возвращаться к работе, дрова сами себя не поколют. Видар метался по кухне. Голоса его не было слышно, но у нее в голове звучали ругательства, слетавшие с его языка.

Йонни поблагодарил за кофе, сказал, что ему пора кормить собак, но прежде чем уйти, протянул руку и смахнул снег с ее волос. Она застыла как вкопанная и позволила ему это сделать, прекрасно осознавая, какими будут последствия.

Они с Симоном смотрели ему вслед, пока Йонни не исчез между деревьев. Симон вытер сопливый нос и вернулся к работе.

– Он в тебя влюблен, – сказал немного погодя.

– Ты так думаешь?

– Это и ежу понятно.

Когда они, изнуренные работой, ввалились в дом, Видар ждал их в кухне обедать. Он выставил на стол вареную картошку и селедку. Взяв протянутый конверт, демонстративно пересчи-тал купюры. Два раза. И только потом сунул в нагрудный карман. По неуклюжим жестам и злобному блеску в глазах было видно, что он хлебнул самогону.

– Надеюсь, у тебя планка будет повыше, чем у матери, – язвительно сказал он Симону.