Текст книги "Жара в Архангельске"

Автор книги: Стилл Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

20

Жаркий июльский полдень стоял над полем. Шелковистые травы, выжженные солнцем, изредка колыхал небольшой ветерок, и он же гнал рябь по небольшой речке, которая находилась за этим полем. Кругом не было видно ни души, даже птицы смолкли, сморённые жарой. Со стороны деревни лишь изредка доносилось отдалённое мычание коров и кукареканье петухов, ещё реже со стороны дороги был слышен рокот проезжающего мотоцикла.

Со стороны берёзовой рощи выехала в поле девушка на велосипеде и стремительно покатила к речке. На ней не было ничего, кроме купального костюма и лёгкой белой рубашки, накинутой на плечи, чтобы не обгореть на солнце. Олива (это была она), миновав поле и резко затормозив на берегу речки, бросила велосипед и стремительно побежала к воде. С разбегу бросившись в воду, Олива вынырнула и сильными, размашистыми движениями поплыла вдоль реки.

– Ау! – крикнул с берега чей-то знакомый женский голос. Олива поплыла к берегу, вышла, и, ступая босыми ногами по горячему песку, направилась туда, где остался её велосипед.

У велосипеда стояла Инна, двоюродная сестра Оливы. Инна была старше её на семь лет, но выглядела гораздо моложе, и ей вполне можно было дать семнадцать лет, а не двадцать семь.

– Ты чего велосипед тут бросила? – спросила она, – А если б угнали?

– Да кому он нужен, – беспечно отмахнулась Олива, – Всё равно же нет тут никого…

– А я за смородиной ходила, вот набрала мисочку, – Инна показала миску с ягодами, которую держала в руках, – Да вот тоже решила искупаться…

Девушки расстелились на берегу и вошли в воду. Проплыв до деревянного моста и обратно, вышли на песок и, разлегшись на рубашке, которую подстелила Олива, принялись есть ягоды и загорать.

– Какие ягоды-то крупные да вкусные, – похвалила Олива, – Ты где такую смородину достала?

– А вот ни в жисть не угадаешь! Помнишь, ещё детьми, лет двенадцать тому назад, посадили мы с тобой за речкой куст красной смородины? Так он прижился, вырос – и теперь на нём вот такие ягоды!

– Двенадцать лет прошло! Невероятно… – ахнула Олива, – А вроде как вчера было.

Сёстры молча продолжали есть ягоды. Двенадцать лет назад была такая же речка, те же камыши и такое же поле, и так же в июльском небе светило яркое солнце. И резво бежали через поле к речке две девочки в панамках – восьмилетняя Оливка, худенькая, с двумя русыми косичками и выпавшими впереди молочными зубами, и пятнадцатилетняя Инночка, такая же, пожалуй, как сейчас, почти не изменившаяся за двенадцать лет. Только вот Оливу эти двенадцать лет здорово изменили – теперь на месте смешной девчонки с косичками была взрослая, окончательно вызревшая девушка, почти женщина. Теперь уже Олива выглядела старше Инны лет на пять.

От размышлений сестёр оторвал звонок мобильника, который Олива всегда и везде таскала с собой. Звонил Салтыков.

– Аллооо, – лениво протянула Олива, взяв трубку.

– Привет-привет! – раздался из трубки бодрый голос Салтыкова, – Ты чё, спишь что ли?

– Не, я возле речки загораю.

– Яасно. А мы тут с Москалюшей уже в Питере – тебя ждём не дождёмся! У тебя на какое число билеты?

– На девятнадцатое, – сказала Олива, – А Димка Негодяев разве не с вами?

– Не, он не поехал. Его до диплома не допустили – теперь осенью будет защищаться.

Хуи пропинал вместо того, чтоб дипломом заниматься – теперь, понятное дело, весь на нервах, орёт на меня. Кто же виноват, что он такой тормоз…

– Жаалко, – разочарованно протянула Олива, – Без Димки-то скучно будет…

– Да с чего! У Негода семь пятниц на неделе – может, он ещё приедет… Ты это, я что хотел спросить – по общаге договорилась?

– Да, я уже забронировала себе комнату в Питере, – отвечала Олива.

– Насчёт меня там тоже договорись, плиз!

– А это ещё зачем? – удивилась она, – Ты же у Майкла остановился!

– У Майкла-то у Майкла, но… – Салтыков запнулся, – Я хотел бы с тобой потусоваться…

– Ну, а так разве мы не будем тусоваться?

– Нууу… А может, это… Номер в гостинице снимем?

– Ты хоть знаешь, сколько там гостиницы стоят? – не без раздражения выпалила Олива, – В сутки половина моей зарплаты!

– За гостиницу я заплачу.

– Ну вот ещё! Миллионщик какой нашёлся!

Инна, с любопытством прислушивающаяся к разговору сестры по телефону, еле-еле дождалась, когда она закончит. Когда Олива, после долгого спора, распрощалась, наконец, с Салтыковым, Инна спросила её, с кем она говорила.

– Да так, с одним приятелем, – отвечала Олива, – Мы тут в Питер собрались ехать…

– С приятелем? – прищурилась Инна, – Ты мне не рассказывала, что у тебя есть приятель.

– Да с чего! – Олива сама не заметила, как заразилась этой фразой от Салтыкова,

– Мы с ним третий год дружим. Ничего такого, кроме дружбы, между нами нет и быть не может.

– Так-таки ничего кроме дружбы? – усомнилась Инна, – Да ну! Быть такого не может.

– Почему же не может? Он мне друг, с ним прикольно общаться, но как парень он меня абсолютно не интересует, – пояснила Олива, отправляя в рот кисточку красной смородины, – Впрочем, и я его тоже. У него там свои романы с девушками, у меня свои, мы рассказываем друг другу абсолютно всё. Я и про Даниила ему тоже рассказывала, мы с Даниилом даже в гости к нему ходили – и ничего!

– Ну не знаю… – сказала Инна, натягивая от солнца на глаза соломенную шляпу, – Лично я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Это миф!

– Никакой не миф, – Олива даже обиделась.

– Я старше тебя и, поверь, кое-что в этом понимаю, – произнесла Инна назидательным тоном, – Извини, но в ходе твоего разговора с этим приятелем я невольно услышала, что вы спорили о какой-то гостинице. Он что, хочет снять номер для вас двоих? Наверняка же не для того, чтобы ночью вести философские беседы и читать Евангелие! Всё-таки, сестрёнка, ты ещё такая маленькая и наивная…

– В чём же заключается моя наивность? – спросила Олива, – Этот парень мне друг, я к нему очень хорошо отношусь. Он клёвый, так почему бы не потусоваться с ним?

К тому же, с нами будут ещё друзья: Майкл Москалёв, Дима Негодяев…

– Нет, ну а всё-таки, – Инна съела последнюю ягодку и отставила в сторону пустую миску, – Согласись, ситуация, когда парень и девушка ночуют в одной комнате, довольно-таки пикантная…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я ничего не хочу этим сказать, но тебе следовало бы быть осторожнее.

– Ну уж, насчёт этого ты не беспокойся, – заверила Олива, – То, что ты имеешь ввиду между нами с Салтыковым так же невозможно, как между моей мамой и дядей Эдиком. А если уж говорить начистоту, то замуж я бы пошла за… Гладиатора.

– А кто такой Гладиатор?

– Это тоже парень с форума Агтустуд. Правда, вживую я с ним ещё ни разу не пересекалась, но мы общаемся по аське, и я видела его на фотографии. Надо сказать, он воплощает в себе все качества идеального мужчины.

– Какие же, например?

– Он умный. Красивый. Глаза огромные. Фигура просто потрясающая – накачанная, как у Шварценеггера. Он бодибилдингом занимается. К тому же он объездил всю Западную Европу, год жил в Германии, был и во Франции, и в Голландии, и в Австрии. В общем, перспективный мужик.

– Ты так говоришь, будто товар на витрине выбираешь, – сказала Инна, – Но как же любовь, чувства?

– Любовь… – равнодушно произнесла Олива, – Знаешь, после Даниила я, наверное, утратила способность влюбляться. …Тем временем Андрей Салтыков и Майкл Москалёв гуляли по Питеру. Они только что посетили Зоологический музей и теперь возвращались домой, потягивая пиво из бутылок. Настроение у обоих было превосходное.

– Даже не верится, что мы с тобой уже инженеры, – сказал Майкл, – Ещё месяц назад были студенты, мальчишки, парились из-за экзаменов… А теперь всё это позади…

Да, теперь позади весь этот гемор с учёбой, подумал Салтыков. Диплом у него уже в кармане, он инженер. Цель, к которой они шли в течение пяти лет, наконец, достигнута. Они молоды, им всего двадцать два года, а впереди – долгая-долгая жизнь, все дороги открыты. Салтыков вспомнил, как он радостный, счастливый пришёл домой после защиты диплома, и как гордился им отец. "Ну, сынок, – сказал он тогда, – Поздравляю тебя. Наконец-то ты у меня выучился, вышел в люди. Дай Бог тебе успехов на службе и дальнейшего карьерного роста…" По такому торжественному случаю отец подарил ему крупную сумму денег и Салтыков в первый же вечер пошёл кутить с приятелями. Забурились в клуб, набухались, как водится, до чёртиков. Салтыков мало что помнил с той ночи. Помнил, что выйдя со своей компанией на улицу, встретил Макса Копалина, который тоже защитил диплом и собирался переезжать жить в Питер. Теперь же Копалин был счастлив и пьян, как и все, и, еле держась на ногах, орал на всю улицу:

– Йа ынжынерго!

"Йа ынжынерго", – подумал Салтыков, когда они с Майклом, придя домой, поужинали и легли в постель. Подумал и засмеялся: уж больно ему нравилась эта фраза.

"А завтра приедет Олива, и будет ещё круче, ещё веселей", – счастливо подумал он, и, не успев додумать мысль до конца, крепко заснул молодым здоровым сном.

21

«Тыдыщ-тыдыщ-тыдыщ-тыдыщ! Это стучат колёса поезда на Питер. Приезжай скорее, готовим культпрограмму!» Олива вытянула ноги в сидячем вагоне поезда Москва-Питер. Отправление в два часа ночи, прибытие в два часа дня. Двенадцать часов чалиться в сидячем положении, и ведь не заснёшь нифига. Мыкалась она, мыкалась, потом плюнула на всё, скинула штиблеты и улеглась на сиденье с ногами.

На перроне её встретил Салтыков. На нём была белая куртка, светлые джинсы.

Светло-русые волосы его, как Олива помнила, при первой встрече зимой ниспадали рваной чёлкой на лоб; теперь же они были коротко острижены. Но Олива всё-таки сразу узнала Салтыкова по его шустрой походке и суетливой манере делать несколько дел одновременно.

– А где же Майкл? – спросила Олива, когда они уже сошли с платформы и нырнули в подземный переход.

– Майкла родители загрузили. Сказал, в шесть освободится только.

В питерском метро до сих пор были не карточки, а жетоны. Салтыков сунул Оливе в руку жетон, и она прошла по нему. Проехав одну остановку до станции "Гостиный двор", молодые люди вышли на улицу.

– Ну чё, куда теперь пойдём?

– Щас, – Олива достала из кармана куртки клочок бумажки, на которой карандашом был записан адрес общаги, где она бронировала комнату, – Вот… Моховая улица, дом одиннадцать. От станции метро "Гостиный двор"…

Внезапно порыв ветра вырвал у неё из рук бумажку, подхватил и понёс на мостовую.

Олива беспомощно осталась стоять, пытаясь откинуть со лба растрепавшиеся на ветру волосы, а бумажки тем временем и след простыл.

– Ой, что же делать?..

– Не дрейфь, – сказал Салтыков, – У тебя есть телефон этого мужика, у кого ты общагу бронировала?

– Да не я бронировала! Знакомая моя дала мне этот адрес…

– Так, – Салтыков соображал быстро, – Главное, я запомнил – Моховая, дом одиннадцать. Дальше дело техники. Пошли!

Кое-как найдя Моховую улицу, Олива и Салтыков, наконец, приблизились к обшарпанной подворотне, за которой был расположен двор-колодец с разбитым фонтаном посередине.

– По идее, это и есть дом одиннадцать, – сказал Салтыков.

– Стрёмный какой-то дом, – хмыкнула Олива, с подозрением оглядывая старое обшарпанное здание с разбитыми кое-где окнами и огромной надписью на стене у подворотни: "Не ссы".

– Щас позвоню Вере, уточню ещё раз… Не может же быть ЭТО гостиницей! – сказала Олива и, отыскав в мобильнике телефон, набрала номер знакомой, которая дала ей адрес общежития. В ходе короткой беседы от Веры она узнала телефон Якова – того мужика, который сдавал в общаге комнаты.

Олива позвонила Якову. Но их разговор прервался на середине – на телефоне закончились деньги.

– Нихуя себе! – изумилась Олива, – Я же триста рублей на телефон ложила! Как это они могли закончиться от трёх минут разговора?!

– Тут же роуминг, – сказал Салтыков, – Ты разве не знала? У тебя симка московская?

– Ну да, а какая же ещё…

– Ну тогда понятно, почему они у тебя закончились. Так как звонить этому Якову?

Олива продиктовала телефон, и Салтыков позвонил ему сам. Через пять минут сам Яков вышел к ним навстречу.

– Я вас через чёрный ход поведу, – сказал он, – А то тут эти… чурки, в общем.

Девушке прохода давать не будут.

Яков нырнул в подворотню и повёл Оливу и Салтыкова через чёрный ход. Они долго плутали во дворах и подворотнях, пока не вошли через обшарпанную дверь на чёрную полуразвалившуюся лестницу.

Вся атмосфера каменного колодца, мрачного строения с разбитыми окнами, чёрной лестницы и подворотни создавала впечатление чего-то жуткого и стрёмного, но невероятно захватывающего. Олива с детства обожала искать приключения на свою задницу; у Салтыкова же авантюризм был в крови. Кто знает, может быть, поэтому они так хорошо спелись, несмотря на то, что оба жили в разных городах.

Между тем, Яков дал им ключи от комнаты, даже не спрашивая паспортов. Комната стоила пятьсот рублей; Олива полезла было за кошельком, но Салтыков опередил её, сам отдав Якову пятихатку. Олива зыркнула на него, но промолчала. Ей было не совсем удобно, что Салтыков заплатил за неё; она не привыкла к мужскому вниманию, за неё ни разу ещё никто нигде не платил. Однако, она не стала спорить и молча убрала кошелёк. Щёки её горели от стыда и неловкости; этот щедрый жест Салтыкова был ей тяжёл. Положим, пятьсот рублей не такая уж большая сумма, но… Как честный человек, Олива понимала, что долги надо отдавать. Так или иначе.

Оставив вещи в комнате, Олива и Салтыков вышли на улицу и пошли бродить по городу. До шести ещё оставалось около трёх часов; молодые люди хотели было сходить в это время в Эрмитаж, однако Эрмитаж оказался закрыт. Тогда Олива и Салтыков пришли на Марсово поле, причём в тот самый момент, когда там шли съёмки сериала "Убойная сила", поэтому залезть на стену им не разрешили.

– Ну чё, может, в пиццерию зайдём? – предложил Салтыков, – А то я что-то голодный такой. Есть тут в Питере хорошая пиццерия, Иль-Патио называется.

Олива пожала плечами, однако согласилась. Сказать по правде, ей было неудобно.

Ей было стыдно признаться, но она ещё ни разу в своей жизни не была в ресторанах, а о пицце знала только понаслышке. Отказаться же было неудобно вдвойне: тогда Салтыков подумал бы, что она ломается.

Они спустились по лестнице в подвал с вывеской "Иль-Патио" и тут же расположились за свободным столиком. Салтыков сел напротив Оливы и, хозяйским жестом подозвав официанта, начал делать заказ. Он даже не спросил Оливу, что она будет, просто заказал две пиццы, пиво для себя и кока-колу для девушки.

Он сидел напротив неё, сидел прямо и самоуверенно, и так же самоуверенно орудовал вилкой и ножом, когда принесли пиццу. Олива же старалась сидеть прямо, но во всей её фигуре чувствовалась неуверенность. Перед ней лежала на тарелке большая пицца; лежали завёрнутые в салфетку вилка и нож, но Олива не знала как к ним подступиться: она не умела обращаться с вилкой и ножом, и ей от этого было страшно неудобно. Пицца дразнила её аппетит; Оливе хотелось бы плюнуть на всё, схватить пиццу руками и сожрать её так, как она привыкла есть дома пироги с капустой; ей хотелось выкинуть к чёртовой бабушке из стакана с колой дурацкую соломинку и выпить колу залпом, одним глотком, так чтоб пузырики в нос шибанули.

Но она стеснялась официантов и посторонних людей в пиццерии: её почему-то казалось, что все смотрят только на неё, на то как она ест. Главным же образом стеснялась она Салтыкова: он подавлял её своей самоуверенностью. Несмотря на внешнюю правильность поведения за столом, ел он жадно, едва прожёвывая куски, словно голодный. Олива смотрела на его прямоугольную коренастую фигуру в светлом жакете, его склонённую над тарелкой стриженую голову, и ей хотелось убежать отсюда куда-нибудь на свободу, где хорошо и просторно, и где нет этого прокуренного воздуха, официантов, Салтыкова и ощущения, будто тебя проплатили и записали в счёт вместе с пиццей и кока-колой.

– А ты чего не ешь? – спросил он её, оторвавшись, наконец, от поедания пиццы.

– Знаешь, – смутилась Олива, – Мне крайне неудобно, но я не умею есть пиццу вилкой и ножом…

– Правда? – заулыбался Салтыков, – Ну давай научу! Вот смотри: берёшь в правую руку нож… вот так… да. Теперь вилку сюда… Вот, умничка! Теперь отрезай…

Олива неловко отрезала кусок пиццы и отправила его в рот. От смущения даже вкуса не почувствовала: пицца была как резина. После второго куска дальше есть не захотелось.

– Ну чё, поехали к Москалюше? – Салтыков посмотрел на часы, – Как раз скоро шесть часов.

Он расплатился с официантом и вышел с Оливой из кафе. Они пошли к метро вдоль старых питерских зданий.

– Ты только не пугайся, когда Москаля увидишь, – предупредил её Салтыков, – Это чудо-юдо одеваться совершенно не умеет, стрижётся как дедушка. И морда лица у него – дай Боже…

– Почему это я должна его пугаться? – возразила Олива, – Майкл классный, я общалась с ним по аське. Главное ведь не то, какой человек снаружи, а какой он внутри…

Они остановились на мосту. Салтыков закурил и первый раз за всё это время посмотрел Оливе в глаза.

– Ты удивительная девушка, – произнёс он, – Обычно девчонки так не рассуждают.

Им всем гламур подавай. Не поверишь, наш Москалюша девственник до сих пор…

– Ну и что в этом такого?

– Как что? – удивился Салтыков, – Ведь ему уже двадцать два года! Я с четырнадцати лет уже трахался вовсю, а Москалюша наш дальше учебников ничего не видел. Он да Негод – два сапога пара. Оба до сих пор неохваченные.

– Как, и Негод тоже?

– Представь себе! Негод это отдельная история, – Салтыков бросил бычок в реку и продолжал – Ему никто из девчонок не нравится. Они за ним бегают, а он капризничает аки барышня. На самом деле, это у него комплексы ещё с детства, – Салтыков презрительно усмехнулся, – Он где-то до шестнадцати лет сильно заикался; щас, правда, это почти прошло, но ещё есть немного, особенно когда он волнуется.

Вот он и стеснительный такой. Живёт как затворник.

– Значит, у Майкла и у Димки нет девушек? – спросила Олива, – А у меня тоже обе подружки одинокие – что Аня, что Настя. Вот бы их всех перезнакомить! Аню с Димой бы свести, Настю с Майклом…

– А чё, было бы клёво! – с энтузиазмом сказал Салтыков, – Поженим их всех, а потом я на тебе женюсь. И будем дружить семьями!

Олива весело рассмеялась. Уж в чём в чём, а в чувстве юмора Салтыкову нельзя было отказать. Оливе даже в голову не пришло серьёзно отнестись к его словам.

– Ну чё, может, по пиву? – предложил Салтыков, когда они уже шли вдоль по Невскому.

– А! – махнула Олива рукой, – Ну давай, что ли…

Они взяли в палатке по бутылке пива и пошли к Летнему саду. Европейская чистота и стерильность скамеек в Летнем саду Оливу просто поразили. Она бесстрашно села на скамейку в своих белых брюках – и брюки так и остались белыми, без единого пятнышка. -…И вот, значит, хачик этот рыл у них на даче котлован, а спал в бане, – рассказывала Олива Салтыкову, – А папа её носился с ним как с писаной торбой – всё Коля да Коля, Коле надо купить удочки, Коле надо в баню телевизор поставить.

С дочерью родной так не возился, как с этим Колей. Ну и вот… Ночью когда все спали, она слышит – в окошко кто-то стучит. И тихо так с улицы зовёт: "Настья!

Настья!" Ну, вышла она к нему – чего, мол, надо? А он лопочет кой-как – по-русски плохо знал – дескать, телевизор у него там в бане не включается…

– Ну-ну, – фыркнул Салтыков, – Телевизор не включается! У него наоборот там уже всё включено!

Олива расхохоталась. Алкоголь и обаяние Салтыкова действовали на неё всё сильнее и сильнее. …Майкл, дочертив в Автокаде свою работу, выключил компьютер и пошёл на кухню проверить, не вскипело ли молоко на плите. Он поставил молоко и уже было забыл про него, но тут вдруг вспомнил.

– Мааайкл! – раздался вдруг со двора чей-то пьяный женский голос. Голос был молодой и грубоватый, как у подростка.

"Наверно, опять во дворе сидят пьяные компании" – с неудовольствием подумал Майкл. Ему даже в голову не пришло, что звать могут его.

– Майкл! Выходи к нам, Майкл! – крикнул опять тот же голос.

Майкл подошёл к окну. Во дворе были только двое, в одном из которых Майкл без труда узнал Салтыкова. Другая же была какая-то незнакомая девушка в белой майке, белых брюках и белых кроссовках, смуглая и темноволосая – по логике вещей, наверное, ни кто иная, как Олива. Она взобралась на самую верхнюю перекладину детской лесенки и сидела на самой верхотуре, балансируя в воздухе руками, пытаясь удержать равновесие; распущенные тёмно-каштановые волосы её пышной копной развевались по ветру.

– Маайкл! – опять крикнула она, – Выгляни в окошко – дам тебе горошку!

– Олива, ну слезь ты вниз ради Бога! – умолял Салтыков, стоя около лестницы, – У меня голова кружится глядя на тебя…

– Нет! Я Майклу спою серенаду, – и запела своим звонким грубовато-мальчишеским голосом:

– Я здесь, И-инези-илья!

Я здесь паад акноом…

– Ну тихо ты, господи! – Салтыков в отчаянии заламывал руки.

– Чего там тихо, – Олива залихватски присвистнула и заорала во всё горло:

– А-абьята Севи-илья

Ии мраком и сноом!

Майкл сдёрнул с вешалки кожаную куртку и, не зашнуровывая ботинок, выбежал во двор. А через полчаса все трое уже сидели на стене у Марсова поля, свесив ноги вниз…

– Представь себе, я всю ночь не сомкнула глаз, – рассказывала Майклу Олива, – Двенадцать часов чалиться в сидячем вагоне – это пытка! Поэтому у меня щас наверное такой осовелый взгляд, и один глаз больше другого…

– Нормальный у тебя взгляд, – сказал Майкл.

– А когда разводят мосты? – спросила Олива, – Это, наверно, охрененно красивое зрелище!

– Красивое-то красивое, но домой потом не попадёшь, – ответил Майкл, – А разводят их в полночь. Тогда же и метро закрывают, поэтому до двенадцати нам надо успеть по домам.

– Да, Мишаня, до двенадцати мы должны быть дома, – Салтыков посмотрел на часы, – А щас уже одиннадцать. Надо торопиться.

– А как же разведение мостов? – возразила Олива.

– Завтра посмотрим на разведение мостов, – сказал Салтыков, – А сегодня нам надо лечь пораньше – завтра с утра в Петергоф поедем. Надо выспаться.

– Что правда, то правда, – зевнула Олива, – Выспаться-то не мешало бы…

С этими словами все трое слезли со стены и отправились к метро. Там же и распрощались до завтра: Майкл поехал к себе, а Салтыков и Олива, выйдя на станции "Гостиный двор", пошли на Моховую улицу.