Текст книги "Жара в Архангельске"

Автор книги: Стилл Оливия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

16

Салтыков обогнул дом со стороны двора и побежал к среднему подъезду, около которого стояли трое. Оливу, естественно, он узнал сразу, ведь она была единственной девушкой из присутствующих. Он сразу выцепил её короткую дублёнку и непокрытые длинные волосы, ибо она стояла к нему спиной.

– Привееет! – радостно воскликнул он, обращаясь ко всем сразу, – С Новым годом!

Ребята обернулись в его сторону. Салтыкову были знакомы их лица ещё с того памятного Урбана, в который они играли летом. Обернулась и Олива. Салтыков жадно вперился в её лицо, которое было плохо видно при вечернем освещении. Тем не менее, её полуазиатская внешность сразу бросилась ему в глаза.

"Вот так чукча!" – промелькнуло у него в голове. Вслух он, естественно, этого не произнёс.

– А, Сорокдвантеллер, здорово! – Салтыков с чувством пожал руку Даниилу, – Извини, забыл как тебя зовут… Помню, что Фортунетеллер или Сорокдвантеллер – короче, неважно, но всё равно здорово!

– Меня Даниил зовут, – напомнил 42.

– Хорошо, постараюсь не забыть! Хотя, знаешь, это весьма проблематично – я очень плохо всё запоминаю, особенно наутро с большого бодуна… – и обернулся к Оливе – Ну чё, погнали в "Модерн"!

– Погнали! – радостно подхватила Олива, да не тут-то было: физиономии её спутников резко стали кислыми.

– Мы, вообще-то, за болванкой, – напомнил Даниил.

– Ах да, болванка… Я её на работе оставил. Пойдёмте к Негодяеву, он нам скинет.

С Димой Негодяевым Олива ещё не была знакома лично – как-то не довелось. Но она знала понаслышке, что их два брата – Дима старший, Саня младший, и живут они в роскошном особняке, а их папа – генерал-майор ФСБ. Также она слышала, что братья Негодяевы оба отличаются какой-то неслыханной ангельской красотой, и по ним сохнут все девчонки в округе. Оливе было любопытно познакомиться с ними, и она с удовольствием согласилась пойти к ним домой.

Олива и её друзья еле-еле поспевали за Салтыковым, который бежал впереди всех.

Девушка смотрела сзади на его чёрную куртку-аляску с жёлтым мехом на капюшоне, которая в то время была очень модной среди парней, на его прыткую походку, манеру куда-то торопиться и делать тысячу дел одновременно, свойственную очень энергичным и предприимчивым людям, и думала, что такому парню с шилом в заднице самое место в Москве, где как раз на вес золота ценятся эти качества. Олива имела способность видеть будущее некоторых людей – и она при первом же взгляде на Салтыкова определила, что этот далеко пойдёт.

Между тем, ребята остановились у красивого большого здания перед Площадью Дружбы.

Это был дом Негодяевых.

– Здравствуйте. Вы к кому? – осведомился на входе строгий швейцар.

– Здравствуйте, с Новым годом Вас! – Салтыков надел на себя дежурную улыбку и аж засуетился от чрезмерной любезности, – Мы к Диме Негодяеву… Я его друг, Вы, наверно, помните меня… А вот эти ребята – со мной…

– Ну, проходите.

Салтыков, ещё раз фамильярно поздравив швейцара с Новым годом, просочился в дом, ведя за собой Оливу и её друзей.

Дверь открыл очень высокий, красивый юноша, с копной тёмных курчавых волос и правильным, но флегматичным и сонным лицом. Олива, кинув на него быстрый взгляд, отметила, что джинсы и водолазка на нём, вероятно, были куплены в дорогом бутике и стоили куда больше, чем весь её гардероб.

Дима Негодяев (ибо это был он), ничуть не удивился, увидев у себя дома незнакомую девушку в обществе трёх ребят. Было такое ощущение, будто он только что проснулся. Сонно хлопая ресницами, он вяло и равнодушно смотрел на пришедших и так же равнодушно спросил Салтыкова, принёс ли он то, о чём договаривались.

– Ой, Димас, ну забыл я… Завтра принесу, – зачастил Салтыков, разматывая шарф,

– Павля с Немезидой ещё не приходили?

– Нет ещё, – ответил Дима, пропуская гостей в дверь.

Олива вошла в дом вслед за Салтыковым, и очутилась в большом красивом холле, из которого на второй этаж вела ярко освещённая лестница. Такой роскоши Олива ещё не видела нигде, разве что в мексиканских сериалах, где частенько мелькали гостиные богатых домов всяких там Линаресов и Вильярреалей.

– Ой, Димас, пойдём покурим, я тебе чё расскажу! – Салтыков уже успел раздеться и достать сигареты. Олива догадалась, что Салтыкову не терпелось рассказать Димасу о её появлении в Архангельске и о том, какое впечатление она на него произвела, встретившись с ним в реале. Салтыков и Димас ушли наверх, а Олива и её друзья остались стоять в холле, с любопытством озираясь вокруг себя.

Всё происходящее с Оливой в Архангельске носило для неё характер некоего сказочного приключения. В детстве она обожала сказку "Волшебник Изумрудного города", и мечтала когда-нибудь, так же как девочка Элли из Канзаса, совершить путешествие в свой "изумрудный город". Некоторые мечты, как правило, имеют обыкновение сбываться, и когда о чём-то думаешь, мысли материализуются – и вот, случилось так, что настоящая девочка попала в настоящий, а не вымышленный, сказочный город, обрела там настоящих друзей, настоящие приключения, настоящую любовь…

"А настоящее ли это? – подумала вдруг Олива, – Не вымысел ли, не сказка ли, не сон? Может, мне это всё снится, а щас проснусь у себя дома в Москве – а никакого Архангельска, никакого Даниила, никакого Негодяева и в помине нет… Может, все они существуют лишь в моём воображении".

Олива вспомнила, что в Москве у неё осталась подруга Аня – красивая, но несчастливая девушка. Аня с детства мечтала о мальчике-принце в роскошном дворце, но, увы, жизнь не дарила её такими встречами. А тут – как в сказке: и дворец, и принц, даже не один, а целых два принца. Вот бы Аню сюда, подумала Олива…

Из-под лестницы вальяжно вышел огромный пушистый кот и лениво потёрся спиной о резную ножку дивана.

– Какой роскошный! – вырвалось у Оливы, – Можно я его на руки возьму? Он не царапается?

– Нет, он не царапается, – ответил брат Димы Негодяева, Саня, который тоже присутствовал в холле.

Олива посмотрела на Саню. Он был тоже довольно-таки симпатичный, но внешне не был похож на своего брата – Дима был тёмненький, а у Сани были светлые волосы и светлые глаза. Но выражение его лица было такое же вялое, сонное и флегматичное, как у брата. Оливе почему-то подумалось, что роскошный дом и оба брата будто сошли со страниц старинного английского романа. И Саня, и Дима были красивы, аристократичны, безупречно вежливы и воспитанны, но в них не было жизни, они были вялы, как тепличные овощи. Даже красота их была какой-то несовременной – тонкие, бледные черты их лиц, сонный, безжизненный взгляд их глаз без малейшей искорки – всё выдавало хандру, меланхолию, видно было, что мальчики грустят, и богатство их отца не делает их счастливыми.

Между тем, со второго этажа спустились Салтыков и Дима Негодяев, и все прошли в большую просторную кухню, которую вполне можно было бы назвать столовой, и уселись на диван вокруг стола.

– Поразительно, как животные могут быть похожи на своих хозяев! – сказала Олива, обращаясь к Сане, – Этот кот – ну вылитый ты! И глаза такие же, и морда лица – ну точь-в-точь как у тебя!

Саня поймал кота и протянул его Оливе.

– Благодарю, – сказала она, принимая кота.

– Только вот не надо целовать кота, – сыронизировал Даниил, о котором, общаясь с Саней Негодяевым, Олива даже забыла.

– А кого мне целовать, тебя что ли? – парировала девушка.

– А хоть бы и меня…

Вдруг в передней раздался звонок и вскоре оттуда послышались смех и весёлые голоса. Это пришли Павля с Немезидой.

Олива ещё не видела Немезиду, но слышала из передней её красивый серебристый голос, её смех, который звенел по всему дому словно бубенчик, и подумала, что это, вероятно, очень красивая девушка. Однако, когда на пороге показались она и Павля, оба весёлые и разрумянившиеся с мороза, Олива, напрягшаяся было, как и любая девушка в обществе парней в ожидании достойной соперницы, вдруг расслабилась: у Немезиды из всех достоинств оказались лишь тоненькая гибкая фигура и пышные чёрные волосы; лицо же её оказалось слегка топорным и таким же скуластым, как у Павли.

– Привет! – беспечно бросила Олива вошедшим молодым людям.

Немезида окинула девушку оценивающим взглядом, но промолчала. Павля кивнул на её приветствие и на мгновение лицо Оливы показалось ему подозрительно знакомым, но вот только где он её видел – сказать он этого не мог.

– Зизи, кристалл души моей! Садись сюда, – Салтыков хлопнул ладонью по дивану около себя, – Надеюсь, Павля не будет на нас в обиде, – добавил он тихо на ухо девушке, по-прежнему лукаво улыбаясь.

Немезида вспыхнула, однако села рядом с Салтыковым. Павля сел с другой стороны, и по лицу его было видно, что он совершенно не в восторге от того, что Салтыков так фамильярно ведёт себя с его девушкой.

– А ты кто на форуме? – спросила между тем Олива у Сани.

– На форуме я Lawyer, – отвечал Саня, – А Вы, должно быть, Lolie?

Олива чуть не прыснула. Этот учтивый тон, обращение на "вы" от парня-сверстника, как будто они не молодые люди двадцати лет, а старые придворные, показался ей прямо-таки комичным. Бурное воображение её представило на минутку такую сцену:

Саня, молодой английский лорд во фраке, с лёгким поклоном подходит к Оливе – юной леди в пышном платье со сложной причёской и веером в руках.

– Позвольте, сударыня, предложить Вам прогулку по парку.

– С удовольствием, сэр, – Олива делает реверанс.

– Позвольте Вашу руку, сударыня, а то дороги в нашем парке стали нынче весьма скользкими, – учтиво говорит молодой джентльмен, и, приняв даму под руку, ведёт её гулять в парк родового имения их аристократического семейства…

– Олива, ты куришь? – раздался над её ухом голос Салтыкова.

– Ннет… бросила… – рассеянно отвечала она, оторванная от своих мыслей.

Между тем принесли коньяк и шоколадные конфеты в коробках. Олива не любила конфет, сделанных из горького шоколада, однако взяла одну штуку.

– Я вообще-то не очень люблю горький шоколад, – сказала она, – Я молочный люблю.

– Горький шоколад полезен, – сказала Немезида, с увлечением жуя конфету.

Салтыков тем временем крылил около неё словно петух, а на Оливу даже не смотрел.

А Даниилу вся окружающая обстановка очень не нравилась. Ему не нравился дом, пропитанный, как ему казалось, больной аурой. Ему не нравились апатичные, вялые, бледные, словно пророщенные картофельные ростки братья Негодяевы. Не нравился ему Салтыков, пошлый, вульгарный, в открытую ухлёстывающий за девушкой его приятеля. Но больше всего не нравилось ему, что Олива, похоже, чувствовала себя в этой обстановке как рыба в воде, и настолько была увлечена беседой с младшим Негодяевым, что про него, Даниила, даже забыла.

– Пойдём отсюда, – тихо сказал он Оливе.

– Ну подожди, ещё чуток посидим, – попросила она.

– Пойдём… мне нехорошо здесь… давит…

– Щас, щас, ещё чуточку…

В конце концов он уговорил её уйти. Уходить Оливе очень не хотелось, но делать нечего: как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Ушли оттуда вчетвером, включая Саню Негодяева, которому надо было куда-то по делам. На перекрёстке Саня пошёл в другую сторону, Лис пошёл к себе домой, а Олива и Даниил остались наедине. Зашли в подъезд, Даниил сел на лестницу, посадил Оливу к себе на колени.

– Ты чего такая грустная? – спросил он её.

Олива промолчала.

– Ты хотела бы там остаться?

– Где?

– Ну, у Негодяева.

– Хотела бы…

– Если хочешь, я отведу тебя обратно.

– Нет, нет… Мне тут, с тобой хорошо. Просто… я скоро уеду… теперь неизвестно когда приеду… нам с тобой два дня осталось…

Олива не могла дальше говорить – слёзы подступали.

– Не надо плакать, – тихо сказал он.

Она старалась взять себя в руки – и не могла. Так, в молчании прошло пять минут.

– Ты… ты любишь меня? – спросила она.

– Да, – последовал ответ.

Олива легла на него, прижалась сильнее.

– Мне больше ничего не надо… ничего…

И слёзы ещё сильнее, ручьём хлынули у неё из глаз. "Что, я, дура, реву, – думала Олива, – радоваться надо, а я реву". Второй раз в жизни от счастья плакала, она не могла вместить в себя столько счастья, и было больно ещё отчего-то…

– Ну, ну, полно, всю куртку мне замочишь, – Даниил провёл рукой по её волосам, – Они у тебя растрепались. Что же ты плачешь? Я люблю тебя.

– Не буду, не буду… Ах! Я так счастлива…

Вдруг произошло ЭТО. Даниил напрягся, его зрачки сузились и побелели. Что-то с ним происходило.

– Я слышу голоса… Уйдите, уйдите от меня все! Видишь, тёмные снизу идут? Их много…

– Господи, что с тобой? Никого нет, какие голоса?! – Олива встревожилась не на шутку.

– Они пришли за нами… Что-то они хотят, я их не вижу, я их чувствую. Архангелы с мечами… Не трогайте её, вы должны её беречь!

Он говорил это в пространство. Взгляд внутрь себя, зрачки как точки… Господи, помилуй! Олива зарыдала, уткнувшись в меховой шарф.

– Боже мой… Ты… ты болен…

Он судорожно прижал её к себе.

– Я болен… Я давно сходил с ума, я каждую ночь слышу голоса… Я чувствую их присутствие… Сначала было страшно, а теперь… Я могу ими управлять… я могу оживлять предметы, видеть мысли на расстоянии! Нас таких мало осталось, но мы есть… Я вижу: земля превратится в пепел… Архангельск сгорит дотла… Вот что страшно… Надо спасти оставшихся, мы бессмертны… Хочешь вечную жизнь? Я подарю тебе её! Я беден, у меня ничего нет, но у меня есть весь мир! Земной и небесный – всё моё! Хочешь?! Ты будешь бессмертна, ты никогда не состаришься, не умрёшь. Я научу тебя летать, хочешь? Я вижу у тебя крылья за спиной – ты можешь расправить их!

Он ещё говорил что-то, нёс какой-то бред. Он находился явно не в себе, глаза горячечно блестели…

– Кот, я боюсь… Господи, я боюсь!!!

– Не надо плакать… Чего ты боишься?

– Я за тебя боюсь… ты плохо кончишь…

– Не надо за меня бояться, меня охраняют.

Олива лежала на нём, отогревала ему руки. И никак не могла перестать плакать.

– Я прошу тебя: не бойся за меня. Если моё тело убьют, душа останется бессмертна.

И тогда я вернусь к тебе, и мы будем вместе. Тебе скажут, когда я вернусь…

– Мне больно…

– Извини. Извини, что появился в твоей жизни…

– Нет, нет! Я благодарю Бога, что ты появился… без тебя я не жила… я была очень несчастлива…

– Теперь ты будешь счастлива… Я хочу, чтобы ты была счастлива… Но я беден, я – городской сумасшедший. Зачем я тебе?

– Нет, нет, не говори так! Я люблю тебя. Я тебя спасу, я тебя спасу… Или тоже погибну.

– Не надо…

– Нет. Всё уже предрешено. И я погибаю вместе с тобой…

17

– Ну, полно, Гюльчатай, открой личико, – Даниил попытался откинуть Оливе волосы с лица. Она уткнулась лицом в меховой шарф.

– Нет, не смотри на меня… Я сейчас, наверное, страшная…

– Нет. Ты не страшная. Ты очень красивая… Видишь, глаза у тебя блестят. Не прячь от меня свою улыбку…

– Я не верю… Это слишком хорошо, чтобы быть правдой…

– Но это правда. Ты очень изменилась с лета. Ты стала очень красивой. И Ден с Лисом мне вчера это сказали…

– А что изменилось-то? Постриглась да волосы покрасила, да и всё…

– Нет. У тебя красота не внешняя, но внутренняя. Ты летом какая-то загруженная была. А сейчас стала добрее, черты лица смягчились… Ты стала лучше… Только знаешь что?

– Что?

– Не красься. Тебе не идёт.

– Хорошо… Но я буду чувствовать себя очень неуверенно…

– Не будешь. Тогда ты будешь самой собой…

– И такая я буду тебе нравиться?

– Да. И не только мне.

– А мне больше кроме тебя никто не нужен…

Олива сидела, прижавшись спиной к подъездной стене. От слёз болели глаза, и она их закрыла. И тут Даниил поцеловал её в губы. Олива резко вырвалась.

– Ну ты чего? Не ожидала?

– Нет…

– Ну, садись ко мне на колени.

Так они и сидели в подъезде, целовались. Даниил вдруг вспомнил, что в кармане куртки у него лежат мандарины. Он очистил один, съел одну дольку, а другую положил в рот девушке.

– А что сказать надо? – лукаво спросил он.

– Дай ещё!

– Не дам.

– Жадина…

Он дал ей ещё дольку и они поцеловались.

– Сидим тут как два бомжа, – вдруг фыркнула Олива, – Щас нас тут ещё увидит кто-нибудь…

– Никто нас не увидит. Я видимость убрал.

– А чё это вы здесь делаете???

Влюблённые резко обернулись. На площадке стоял какой-то мужик.

– Да вот, – сказал Даниил, – Беседуем…

– Ну, беседуйте, беседуйте. Я потом покурю, – сказал мужик и испарился.

– Эх ты, горе-волшебник, – поддела Олива Даниила, – А ещё говоришь: нас никто не увидит, я видимость убрал… Ври больше!

– А я ему только сделал видимость. Вот смотри: щас люди мимо пройдут и нас не заметят.

И правда: какие-то женщины поднялись мимо них по лестнице и, даже не обернувшись в их сторону, вошли к себе в квартиру.

– Вот видишь! Это всё я наработал. Я это, как его… Гипнотизёр, вот!

– Хвастун ты, а не гипнотизёр!

– Всё, я обиделся, – он надул губы, – Сойдите, девушка, с моих колен.

– И не подумаю, – спокойно отозвалась Олива, – Мне и тут намана.

Минуты две они сидели молча. Потом она вскинула на него глаза.

– Ну, ты чего? – спросил Даниил.

– Да не, ничего…

– Ну да, "ничего"… Дуб бы догадался, чё сделать надо.

И тут Оливу реально пробило на ржач.

– Вот именно… Дуб бы догадался, а ты нет…

– Я-то давно догадался. Ещё летом, когда мы с тобой на ламповом сидели. Что, не помнишь, как ты ко мне там прижималась?

– Уу, противный! Хочешь, чтоб девушка сама на тебя вешалась?

– Ну, вообще-то я привык, что все девушки на меня вешаются…

– Ах ты, гад! – Олива несильно пихнула его в бок, – Я тебе покажу девушек! Таких девушек покажу, шо не зарадуесся…

– Эй, полегче! – Даниил обхватил её, – Так и убить недолго. Сама бы взяла, так сказать, инициативу…

– Гыыы! Недождёщься нифига ниразу.

– А вот я обижусь, и ждать тя летом не буду. По крайней мере, сделаю вид, что совершенно тебе не рад…

– Ах, так?! – девушка схватила его за куртку и жмякнула об стену, – Ждать он меня не будет! Так вот тебе! Вот!!!

Олива методично била его апстену, а он методично по ней разъезжался. Шапка у него съехала набок, вихры взъерошились. Чудик.

– Любишь меня? Говори щас же!!!

– Не-а.

– Так вот тебе! И вот!!!

– Ой, убила, – он съехал вниз по стене. Олива припёрла его к стенке.

– Любишь, нет?

– Люблю, люблю…

– То-то же.

Олива и Даниил уселись на полу, как два бомжа. Вернее, он – на полу, а она у него на коленях. Он лизнул её в губы. Она засмеялась.

– Ты чего смеёшься?

– Да так, пустяки…

– Нет, ну всё-таки?

– Да не знаю, так… смешно…

Даниил опять полез целоваться. Олива опять фыркнула.

– И даже после этого я не Ипполит.

– Что-что?

– Да фильм вспомнила, "Ирония судьбы" называется…

– И что же там смешного?

– Да у нас с тобой смешнее, чем в фильме. Правду ведь пословица-то говорит: с кем Новый Год встретишь, с тем его и проведёшь…

– Это ты к чему?

– А помнишь прошлый Новый Год? Я тогда дома торчала за компом, и ты в инете был.

Я в форум залезла и начала там выть, что меня щас вырвет, а ты говоришь: щас, мол, всё выйдет… Помнишь? Мы с тобой тогда одни на форуме и были…

– Да уж… Кто бы мог подумать, что так всё потом получится…

– И не говори…

Мимо них опять прошли люди, обернулись в их сторону и не заметили. Даниил обнял Оливу.

– Интересно, удивятся ли они, когда увидят на нашем месте букет белых цветов? …Когда мужик второй раз вышел на лестницу, они уже вовсю целовались.

– О! – сказал мужик, – А вот это мне уже больше нравицца!

– Пойдём на улицу, – предложила Олива, – Гулять так гулять.

Молодые люди вышли на улицу. Город уже спал, и они были совершенно одни. Пришли на пустынную набережную и пошли вдоль по ней, обнявшись и тихо беседуя, точь-в-точь как полгода назад шли, когда было лето и река блестела на солнце. Олива шла и слушала негромкую быструю речь Даниила словно бы во сне… -…Любовь, искренняя и независимая ни от кого и ни от чего. Пойдёшь против неё – ничего хорошего не выйдет…

– Но ты же сам сказал, что ни к кому не испытываешь привязанности…

– Это совсем другое. Одно дело – любовь, другое – желание быть постоянно рядом.

Привязанность – чувство собственничества. Истина в том, чтобы любить без привязанностей, без сожаления. Просто любить…

– Извини, но я тебя не понимаю. Ты сам знаешь, как я люблю тебя. Ты говоришь, без привязанностей. А я не могу так. Мне страшно представить, как я буду жить без тебя эти семь месяцев. Да я с ума там сойду…

– Не надо так. Это неправильная позиция. А что будет с тобой, когда я исчезну?

– Да ты что это удумал?! Исчезнет он! А я-то как же???

– Видишь, в тебе уже эгоизм просыпается. Пойми, я, может быть, не тот, кем ты хочешь меня видеть. Но я такой. Я умер уже… Я не из мира сего. Тело моё – клетка для души, как бы я хотел освободиться! Зачем ты хочешь надеть на меня оковы?..

– Прости. Прости, я… не хотела. Я не хочу быть обузой для тебя. И я ею не буду…

Они стояли на мосту. Олива была без перчаток, и у неё озябли руки.

– Засунь их мне под свитер, – сказал Даниил, – Что ты как неродная.

Олива обняла его, засунула руки ему под свитер. Ей хотелось плакать. "Ну, рёва-корова, перестань! – мысленно сказала она сама себе, – Опять сырость разводишь, другая бы радовалась". Она и радовалась. Только тому, что он рядом был. Но радость эта была напополам с болью.

– Ну, чего ты? – спросил Даниил. Олива уткнулась лицом в его свитер.

– Дождалась…

– Привыкнешь ведь. Как же отвыкать-то потом будешь, а?

– Как, как… – с досадой передразнила Олива, – Так и буду. Я не свяжу тебя, не боись. Может, оно и хорошо для тебя, что я в другом городе живу – уеду, и семь месяцев меня не увидишь и не услышишь…

– А обо мне ты не подумала, – со злостью произнёс он, – Думаешь, мне не будет больно, когда ты уедешь? Думаешь, мне легко, если моя девушка живёт у чёрта на куличиках и приезжает раз в полгода?!

– А что ж ты, милый мой, такие слова-то говоришь? Привязанность – не привязанность…

Он сжал её, как в тисках.

– Потому и говорю, дурочка, что так легче было бы для нас обоих. Сама подумай: тебе лучше будет оттого, что я тут буду скучать и сопли тянуть вместо того, чтоб жить и радоваться? А ты что будешь там делать эти семь месяцев, а? В келье запрёшь себя???

– Ну и – запру! Мне не привыкать, – с вызовом ответила Олива.

– Это неправильная позиция.

– А какая правильная? Хочешь, чтобы я стала блядью? Ты сам не знаешь, на что меня толкаешь!

– Нет. Я хочу, чтобы мы оба были свободны. Свобода превыше всего.

– Свобода?! Одиночество – вот что такое эта свобода! Все двадцать лет своей жизни я свободна – и что: по-твоему, я рада до усирачки? Да в гробу я её видела, свободу эту!!!

– Зря ты так, – сказал Даниил.

– Почему зря?

– Знаешь, я тебе расскажу одну притчу… – сказал он, – Жили в монастыре два монаха.

Один был худой как шкетина, строго соблюдал посты, не пропускал ни одной молитвы, но был зол и нетерпим к чужим грехам. А другой позволял себе развлекаться, любил женщин и вино, и был добрый, никого не осуждал. Как ты думаешь, кого из них двоих Бог забрал в рай?

– Ну и кого же?

– Второго. Который грешил, но не судил.

– Но это же несправедливо! – возразила Олива.

– Нет, справедливо. Знаешь, почему? Потому что главное не то, какой ты снаружи, а какой ты внутри. Можно взять на себя кучу обязательств и выполнять их, но душа твоя будет гнить от злобы и нетерпения к чужим порокам. И душу свою ты не спасёшь, а, наоборот, погубишь.

Он обнял её и продолжал:

– Древнегреческий философ Диоген жил в бочке и был абсолютно счастлив. Почему?

Потому что не имел ничего, что боялся бы потерять. И не был через это несчастлив…

Это и есть истинная мудрость бытия.

– Значит, я не должна бояться потерять тебя?

– Да. Потому что я умру раньше… Как земное существо, разумеется. А так я бессмертен.

– Хорошо… – покорно согласилась Олива. – Мне ведь ничего от тебя не надо…

Только одно…

– Что?

– Ты любишь меня?

– Да, – последовал ответ.

– Любишь такой, какая я есть, с недостатками?

– Да.

– Правда?

– Ты не веришь мне?

– Верю… Я тебе верю…

Они стояли, обнявшись, на мосту. И тут Оливу, словно молния, пронзила ужасающая мысль. Она вырвалась, облокотилась на перила моста. Её била истерика.

– Ну что опять не так? – Даниил попытался её утихомирить. Олива вырывалась.

– Я не могу, я не могу! Между нами эта твоя… Никки… Ты ведь её тоже любишь?!

Он посерьёзнел.

– Да, я её тоже люблю.

– Вот видишь! А я не могу с этим смириться… не могу!!! Если б ты знал, как я её ненавижу за это… О, как бы я хотела, чтобы она умерла!!!

– Не говори так, – произнёс он, – Она очень хороший человек. Она друг мне… и мне больно, когда ты так говоришь о ней…

– Да, но она-то к тебе относится не как к другу. Гадкая, мерзкая фальшивка, она только и добивается, чтобы стать ближе к тебе…

– Ближе ко мне она не станет, – сказал Даниил, и это почему-то вернуло Оливе уверенность и успокоило её. Она крепко сжала его руки.

– Я ужасно люблю тебя. Ужасно! Ужасно!

– Ты сумасшедшая…

– Но ты же любишь меня и такой…

– Да, – он прижал её к себе сильнее. …Они шли по городу в обнимку. По Воскресенской шли, как тогда летом, когда на ламповый ходили.

– Как и не было этих пяти месяцев, – сказала Олива, – Вроде как вчера лето было, и мы с тобой тут шли. И не расставались на полгода…

– Мы и не расставались, – подтвердил Даниил.

– Знаешь, я странная наверно… Но мне больно отчего-то. Так больно, что… впрочем, ладно, не обращай внимания.

– Слишком много счастья за один момент… понимаю… Ты, наверное, не привыкла к счастью. Как голодный человек, который враз объелся тортом.

– Да… – Олива искала, с чем бы ещё сравнить, но видела только снег у них под ногами, – Вот снег, например… Когда он тает на солнце, он плачет… Снегу тоже бывает больно…

Тем временем молодые люди уже свернули на улицу Тимме и остановились у гостиницы.

– Ну что, пойдём домой? А то поздно уже, – сказал Даниил.

– Нет, нет, только не домой! Лучше уж к Негодяеву…

– Нет, к Негодяеву ты не пойдёшь.

– Почему?

– Потому что уже поздно, и они там все пьяные.

– Ну и что? Я не хочу оставаться одна!

– Ты придёшь домой и ляжешь спать. Тебе надо отдохнуть.

– Я не усну, я не усну! Давай тогда здесь останемся, в подъезде!

– Ты сумасшедшая…

– А ты разве не знал?

– Пойдём, пойдём…

– Ещё чуть-чуть! Ещё один миг!

Олива крепко сжала его руку. Он привлёк её к себе:

– Ну чего ты? У нас ещё завтра целый день впереди!

– Я не доживу до завтра…

– Всего лишь несколько часов. Потерпи немного. Ты ляжешь спать, а я приду к тебе во сне. Хорошо?

Они стояли, обнявшись, и ещё полчаса никак не могли расстаться. Олива вцепилась в него мёртвой хваткой – клещами не оторвать. …Стрелки на часах показывали половину третьего. Олива не могла уснуть – какое-то жуткое волнение охватило её. Пришла смска от Салтыкова: "Абоненент, ну ты чё недоступен? Звони мне завтра в пять часов. Мы пьяные! Очень!" Через минуту она, быстро одевшись и схватив сумку, выбежала из гостиницы и побежала в сторону центра…

Салтыков и Паха Мочалыч стояли у подъезда и курили. Они только что проводили домой Немезиду, которая уже была так пьяна, что не попадала руками в рукава шубы, а ногами в сапоги. Битый час четверо парней, включая братьев Негодяевых, безуспешно пытались одеть её и выпроводить домой – Немезида ни в какую не хотела уходить.

– Нннет! Я хочу с Саней сфортогррафироваться! – пьяно орала она заплетающимся языком, дрыгая ногами. Сапоги, которые с таким трудом натянули на неё Паха и Салтыков, разлетелись по прихожей в разные стороны.

– Ну йооптыть! – застонал Салтыков, уже сам ослабевший от коньяка, – Зизи, ну я умоляю тебя… Ты же умница, ну будь моей хорошей девочкой…

– Нннет! Изззыди, супостат! – Немезида оттолкнула рукой его скуластую физиономию,

– Я с Саней хочу! Вот он, мой Сааанечка… Дай я тя поцелюлююю…

– Я говорил, не надо было давать ей коньяку, – ворчал Павля на ухо Салтыкову, – Экой ты, господи!

– О! Я знаю, – нашёлся вдруг Салтыков и, обращаясь к Немезиде, фамильярным тоном, усвоенным им раз и навсегда с девушками, произнёс – А куда мы сейчас пойдём!

Одевайся, Зизи! Щас мы к ёлке пойдём – будем хороводы водить, песни петь!

– Пойдём! – воодушевилась Немезида, – Пойдёмте к ёлке, будем петь песни!

Она дала себя одеть, парни приняли её под руки и повели. Ноги не держали её: она спотыкалась и горланила на всю ивановскую:

– Чёрный воооороооон!

Шо ж ты вьёооооссииии

Над моеееееею голоовооооой…

– Смотрите не уроните там её! – крикнул вдогонку Дима Негодяев.

– Да с чего! – ответил Салтыков, – Не уроним – всё нормуль! Зизи, правда нормуль?

– Ик! Ага…

Около ёлки на главной площади города толпились какие-то гопники и сидел пьяный гармонист. Салтыков и тут не растерялся:

– Маэстро! Песню!

Гармонист грянул плясовую. Салтыков схватил одной рукой Немезиду, другой какого-то гопника и через полминуты вокруг ёлки побежал сумасшедший хоровод. Бежали, ускоряясь всё больше и больше, и в конечном итоге один из гопников, не устояв на ногах, грохнулся наземь, а следом за ним, точно пьяные солдатики, упали остальные…

– Куча мала, ребята!

– Да, клёво сегодня отожгли, – смеялся Салтыков, когда они с Павлей уже отвели домой мертвецки пьяную Немезиду.

– Кстати, ну как тебе Олива? – спросил Павля.

– Олива? Ну… – Салтыков жадно затянулся сигаретой и засмеялся, – Чукча она и есть чукча. А впрочем, – хмыкнул он, загасив бычок, – Что-то в ней такое есть.

Не находишь?

– Да, определённо есть какая-то изюминка. Глаза необычные. Вроде я её лицо где-то видел, и в то же время, что-то в ней нездешнее. И акцент…

– Мааасковский!

Внезапно у Салтыкова завибрировал телефон. Пришла смска.

– Ну, Павля! Вспомнишь, вот и оно…

– Что, Олива пишет?

– Да! "Вы где? Я сейчас к вам приду". Пиздец, только этого щас и не хватало! Чё отвечать будем?

– Ну скажи ей, что ты спать лёг.

– Окэ, ща напишу… Вот, отправил! Ну пиздец – время три часа ночи…

– Однако, и правда спать пора, – зевнул Павля.

– Ща докурим и пойдём.

Олива, получив ответ Салтыкова, растерянно остановилась на полдороге. Ей вдруг стало не по себе. Она вспомнила Даниила, его поцелуи, его глаза, и ей стало стыдно. Тоже, поскакушка какая, сорвалась посреди ночи, побежала… Приехала к одному, побежала к другому… "А если б он так же от меня к Никки побежал?" – молнией промелькнуло у неё в голове. Нет, Даниил на такое неспособен, подумала Олива. Каким бы эгоистом и стервецом он ни старался выглядеть, однако не может он сделать подлость, так же как украсть, убить… "Да и смею ли я, такая мерзкая внутри, думать о нём плохо? – подумала она, – Я, которая, встречаясь с одним, побежала среди ночи к другому?! Милый мой, любимый, прости… Я тебя люблю, тебя, тебя одного…" На следующее утро Олива получила смску от Мими с приглашением в гости. Мими приглашала её одну, но без Даниила прийти Олива просто не могла, хоть и знала, что Мими его недолюбливает и считает "чудиком". Он уже ждал её около высотки; когда она соскочила с троллейбуса и устремилась к нему, Даниил весь просиял от радостной улыбки. Отказать ему, пусть даже ради встречи с подругой, которую полгода не видела, Оливе казалось бессердечным.