Текст книги "Поцелуй меня сейчас"
Автор книги: Стелла Так
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)
В общей комнате мало что изменилось за последние несколько минут: Камасаки продолжал листать журнал, а Уорем все так же похрапывал, лежа на боку в луже неизвестного происхождения. Один только Грансмур проснулся и как раз собирался натянуть штаны. Сонно моргая, он поднял на меня заспанные глаза.
– Доброе утро, Ева. У тебя есть аспирин?
Я залезла в карман, выудила оттуда пакетик с аспирином и бросила его Грансмуру. Пакетик прилетел ему в лоб.
Грансмур моргнул.
– Благодарю. Ты лучшая.
Я подмигнула ему.
– Только Дориану ни слова.
Закрыв за собой дверь в общую комнату, я прислонилась к ней спиной и на мгновение закрыла глаза. Они горели. Я слишком мало спала и еще не выпила кофе. Я как раз направлялась в столовую, когда директор Бертон перехватил меня и отправил с документами к Декстеру.
Вот уже два года как я безвылазно торчу в Бертоне. Даже во время летних каникул. Два года я не видела ничего, кроме этой школы, и хотя ее стены помаленьку начинают на меня давить, одна только мысль о том, чтобы полететь обратно в Канаду, вызывала у меня приступ паники. До сих пор. Хотя прошло уже столько времени. Столько бесонных ночей. Иногда я даже чувствовала на губах капли дождя, слышала свои рыдания, видела, как темная фигура склоняется над неподвижным телом.
Взгляд Кингсли преследовал меня до сих пор. Иногда мне снилось, как он прижимает меня к холодной стене и целует до тех пор, пока мои губы не начинают пульсировать. А иногда – как он обхватывает своими большими руками мою шею и сжимает до тех пор, пока я не проснусь с криком. Двух лет оказалось недостаточно, чтобы забыть о случившемся, и я не была уверена, что следующие два года что-либо изменят. Но я надеялась на это. Каждый божий день.
Я судорожно выдохнула, расправила плечи и направилась в кабинет директора Бертона. Каждый шаг эхом отдавался от каменных стен. Кабинет находился в этом же крыле и был настолько огромным, что в нем без проблем могла бы жить семья из восьми человек. Над темными створчатыми дверями красовался герб «Бертон Агнес Холла»: две скрещенные шпаги, а над ними – корона.
– Директор Бертон?
Я постучала и тут же вздрогнула: что-то с громко стукнулось о дверь, а затем послышалось картавое «Войдите!» Осторожно надавив на дверную ручку в форме львиной головы, я заглянула внутрь. Директор Бертон, стоя у открытого окна в полном охотничьем облачении и с винтовкой наизготове, заорал:
– Сейчас, Брэмстон!
Что-то зажужжало, и директор Бертон спустил курок. Раздался выстрел, и у меня костяшки пальцев побелели от того, как крепко я вцепилась в дверную ручку. В следующую секунду что-то разбилось.
– В яблочко, сэр! – послышалось снизу.
– Я и сам вижу! Сделаем небольшой перерыв, – рявкнул директор Бертон, после чего перекинул винтовку через плечо и обернулся. – Что вы здесь делаете, девушка? – гаркнул он, глядя куда-то мимо меня, словно опасаясь, что я пришла не одна и у меня за спиной притаился целый батальон девушек.
Я откашлялась и заставила себя войти в кабинет.
– Сэр, я принесла вам документы, которые вы просили.
– Документы? Какие документы? – рассеянно буркнул Бертон, моргнул и так молниеносно вскинул винтовку, что я в ужасе пригнулась. – Я сказал, что у нас перерыв, Брэмстон! – проорал Бертон и выстрелил.
Мои барабанные перепонки неприятно задрожали. Что-то плюхнулось с неба.
– Это голубь, сэр! – раздалось снизу.
– Вот оно что! В таком случае отнесите его на кухню! – крикнул Бертон.
Я снова откашлялась, пытаясь привлечь его внимание. Директор Бертон угрюмо хмыкнул.
– Ты все еще здесь, Эйва!
– Ева, – поправил я.
– Будь здорова! Итак, что у нас здесь? – Просмотрев принесенные мной бумаги, он хмыкнул и потер руки. Видимо, директор был удовлетворен. – Спасибо, девушка, вы свободны.
Я уже собралась уходить, как вдруг заметила на его столе одну бумагу. Это была заявка, которую я подала еще в конце лета и которую он, очевидно, использовал в качестве подставки для своего кофе. Если, конечно, судить по красующимся на бумаге бесчисленным коричневым кругам.
– Еще одно дело, сэр!
Прижимая к левому глазу монокль, директор Бертон недовольно хрюкнул.
– Выкладывайте, но давайте повразумительнее, чем этот Брэмстон. Напомните мне привлечь кого-то другого к стрельбе по тарелочкам.
– Разумеется. А спросить я хотела, не могли бы вы все-таки взглянуть на проект женского туалета?
– Что?
– Проект переоборудования туалетов на втором, третьем, четвертом и пятом этажах. Я подавала заявку.
Бертон нахмурился и выдвинул верхний ящик стола.
– Заявка? Какая заявка? И зачем вам новые туалеты?
Глубоко вздохнув, я наклонилась вперед и вытащила из-под чашки с кофе свою замызганную заявку.
– Вот, сэр. Я знаю, что в школе не так много девочек. Но с девяностых годов, когда в «Бертон» стали принимать и девочек тоже, никаких изменений сделано не было, и поэтому сейчас во всей школе один женский туалет – на первом этаже. А это значит, что, в зависимости от того, где у нас урок, нам порой приходится бегать через все здание. Иногда мы из-за этого опаздываем на занятия. Например, из кабинета астрономии до туалета почти пятнадцать минут. Мы просим переоборудовать некоторые из неиспользуемых комнат.
– Еще туалеты? Чтобы краситься и заниматься прочими глупостями? – спросил он тоном, в котором можно было бы услышать сарказм, но директор Бертон был абсолютно серьезен.
– Чтобы мы не описались в штаны по пути из кабинета астрономии в единственный женский туалет, сэр, – ответила я тем же тоном.
– Насколько я знаю, школьная форма предусматривает юбки.
– Верно подмечено, сэр. Заявку на ношение брюк, особенно зимой, я подала еще в январе прошлого года.
– Что говорит по этому поводу президент совета?
– Он уже поставил свою подпись под всеми необходимыми бумагами. Мы ждем только вашего согласия, сэр.
Бертон хмыкнул.
– Я обсужу это с мистером Голдбергом.
– Когда, сэр? Если хотите, я поговорю с Декстером прямо сейчас…
– Как только найду время, – перебил он меня. Его взгляд блуждал по оконному стеклу, пока он протирал свой монокль. – Брэмстон! Вы снова стреляете? – крикнул он.
Снизу донеслось приглушенное:
– Нет, сэр!
– А почему нет? Кто позволил вам бездельничать?
Он повернулся ко мне.
– Вы свободны, Эйва. – Затем он проворно – для своих почтенных ста двадцати лет – вскочил с кресла, выхватил винтовку и взревел: – Пли!
Раздался хлопок.
Фыркнув, я развернулась и вышла из кабинета. Желудок у меня неприятно сжался. Мне срочно нужен был кофе. Или крепкий черный чай. Негодуя, я спускалась по изогнутой лестнице. Темные, засаленные за сто с лишним лет перила слегка поблескивали. Когда я, наконец, подошла к столовой на первом этаже, ко мне подбежал Брэмстон с мертвым голубем в руке.
– Ева… – начал он.
– Нет! – обовала его я его и, не поворачивая головы, пошла дальше. – Сначала кофе!
Не обращая внимания на его ворчание, я вошла в столовую, где завтракала примерно половина из двухсот пятидесяти студентов. Большинство учеников приезжали за несколько дней до официального начала занятий, а в неучебные дни завтрак, к счастью, подавали до девяти.
Я шла вдоль длинных столов, за которыми сидели ученики в возрасте от девяти до двадцати двух лет. Теоретически и мальчики, и девочки сидели за столами вместе, и все же как-то так сложилось, что все девочки сидели за отдельным столом. Поскольку «Бертон» более двухсот лет был школой исключительно для мальчиков, и девочек сюда стали принимать всего двадцать лет назад, студентов мужского пола здесь было абсолютное большинство. Всего пятьдесят девушек на две сотни парней.
На ноющих ногах я подошла к девчачьему столу и села на свободное место. Тут же налила себе черного кофе из большого кофейника и, не добавляя ни сахара, ни молока, выпила залпом.
– Ну что, поговорила со старикашкой?
Скамейка качнулась – рядом со мной уселась Поппи фон Шиллинг, откинула за спину длинные рыжие волосы, которые она убирала со лба ободком, и опустила локти на стол.
– Поговорила.
Я налила себе еще немного кофе и с надеждой окинула взглядом стоящие в центре стола тарелки.
– И? – допытывалась Поппи, пока я соскребала остатки яичницы на тост.
– Он будет обсуждать с Декстером, – ответила я и впилась зубами в свой скудный завтрак.
Поппи разочарованно поджала губы.
– Он в прошлый раз сказал то же самое!
– Я знаю.
– Декстер уже все подписал.
– Я знаю.
– Сделай что-нибудь, Ева.
– Что, например? – резко спросила я и промокнула рот салфеткой, стерев немного помады. – Я уже все перепробовала! Что еще я могу сделать? Я и так уже с ног сбилась. Все. Я сделала все, что в моих силах.
– Ты можешь пожаловаться своему отцу. Вдруг он сможет оказать давление на школу. Или твой кузен! Прескот ведь тоже состоял в свое время в совете, а твой отец так и вообще был президентом… Вдруг у них получится воспользоваться своими связями.
Я откусила тост и запила его кофе, уже в который раз обдумывая этот вариант. Кофе кончился, и я снова наполнила чашку.
– Пожалуйста, Ева. Мне на днях пришлось пописать в мужском тулате. Ты просто представить себе не можешь, каким гадостями у них расписаны стены! А на туалетной бумаге – ответы на две грядущие контрольные по биологии. Так больше не может продолжаться! Декстер подпишет все, что ему сунут под нос, но по большому счету толка от него никакого! Надо успеть сделать максимум, пока Дориан не стал президентом. Как только он займет эту должность – все, пиши пропало. Сейчас ты единственная, кто хоть что-то делает. Когда я последний раз сунулась в кабинет к Бертону, дело кончилось тем, что он заставил нас с Брэмстоном чистить ему туфли для гольфа!
Я вздохнула, глядя в свою чашку.
– Я попробую еще раз. Если он ничего не предпримет, позвоню Прескоту. Может, он правда может сделать больше, чем мы.
Эта мысль вызывала у меня тошноту. Не из-за Прескота – а просто потому, что только он мог сделать так, чтобы меня стали слушать. Каким бы эксклюзивным заведением ни слыл «Бертон», он, вне всякого сомнения, являлся и самым отсталым: и пока учениц женского пола тут не станет в разы больше, ничего не изменится. Нас было слишком мало, чтобы нас воспринимали всерьез.
Почти год мы бились за то, чтобы отменили женские седла, а сработали в итоге только угрозы некоторых учениц отказаться от щедрых пожертвований, которые шли на дорогостоящее содержание конюшен. В конце концов Бертон согласился, но обиду на нас затаил, и теперь постоянно «забывал» читать наши заявки.
И без Декстера шансов у нас скорее всего вообще будет ноль. Поппи права: как только Декстер передаст должность президента школы Дориану, мы потеряем нашего единственного союзника. Вот почему надо успеть воплотить основные заявки в жизнь до конца этого года. И уже неважно, как. Гордостью в данном случае можно поступиться.
– Я поговорю со Скотти, – пообещала я, и Поппи, с облегчением улыбнувшись, потянулась за куском кровяной колбасы и с энтузиазмом вонзила в нее свою вилку.
– Кстати, еще кое о чем хотела с тобой поговорить… – начала она.
Я навострила уши и как раз успела вовремя наклониться – над нашими головами проплыл бумажный самолетик. Вероятно, пятиклассники снова метились в вырез Поппи. Не глядя, я на лету поймала самолетик и скомкала его. Кто-то раздосадованно взвыл, но я просто взяла и уронила бумажный шарик на пол, демонстрируя при этом средний палец. Поппи придвинулась ко мне.
– Об Анастасии, – шепнула она мне. – Меня вчера наказали, отправили чистить инвентарь в фехтовальном зале.
Я кивнула и перевела взгляд на другой конец зала. Строгий боб Анастасии сиял в косых солнечных лучах. Закинув ногу на ногу, она читала книгу – только вот держала она ее вверх ногами, из чего можно было заключить, что она либо прячет там телефон, либо вчера не выспалась. Когда я легла спать, в постели ее еще не было.
– Я закончила и как раз собралась уходить, но услышала голоса, – продолжила рассказ Поппи и отправила себе в рот добротный кусок кровяной колбасы. Тут же скривилась и отодвинула от себя тарелку. – В общем, смотрю я, а там Анастасия. С профессором Хейлшемом. Она говорила так тихо, я ничего не смогла разобрать.
– И? – спросила я, не улавливая, к чему клонит Поппи.
Анастасия была, ни много ни мало, действующей чемпионкой страны по фехтованию и тренировалась каждую свободную минуту – как раз со своим тренером, профессором Исааком Хейлшемом.
– Нет, ты понимаешь, я их увидела! – многозначительно сказала Поппи, расширяя глаза.
Мой взгляд метнулся к Анастасии. Она все еще делала вид, что читает. Анастасия и профессор Хейлшем? Хм. Правда, пару раз она уже намекала, что у нее появился кто-то новый, и в комнату среди ночи она возвращалась почаще моего, но я все-таки думала, что она просто снова помирилась с Дорианом.
В школе все были уверены, что рано или поздно они снова сойдутся, но правда заключалась в том, что в их непостоянных отношениях уже какое-то время царила некоторая стабильность: они были не вместе. В результате Дориан напропалую флиртовал направо и налево, и Анастасию это, похоже, не волновало. Я восхищалась ее стойкостью, но, возможно, дело тут было не в стойкости, а во влюбленности. Но чтобы она заинтересовалась нашим учителем фехтования?
– Ты уверена? – спросила я, и Поппи энергично закивала.
– Сто процентов. Я быстро вернулась в оружейную и стала там нарочно шуметь. Когда снова вышла, в зале уже никого не было. Но я знаю, что видела. И, если это станет достоянием общественности, скандал будет огромный. Не знаю, стоит ли ее спросить.
Мы переглянулись, и в этот момент в столовую вошли члены школьного совета. Где бы ни появлялась эта семерка, воздух мгновенно становился разреженнее. По крайней мере, создавалось такое ощущение. Все разговоры разом стихли, и их шаги эхом отражались от высоких стен столовой. Думаю, у этих семерых было больше влияния и денег, чем у целого города, и по ним это было заметно. По их походке, осанке, по выражению лиц.
Во главе шел Декстер. Его светлые волосы блестели в лучах солнца, небрежно накинутый на плечи пиджак раскачивался за его за спиной. Рядом с ним шел его заместитель Эзрик: розовые волосы торчат во все стороны, глаза подведены карандашом так, что кажется, подводку нарочно размазали. Но выглядел он при этом довольно стильно. Следом шел Камасаки – пожалуй, самый аккуратный человек, которого я когда-либо встречала. Не в пример разгильдяю Эзрику, Камасаки состоял из одних прямых линий: галстук на шее идеально завязан, на переносице перед парой темных глаз – очки без оправы. Его семья училась в «Бертоне» примерно столько же поколений, сколько и моя. Трое его старших братьев уже выпустились. Двое из них в свое время занимали пост президента школы, и, если верить слухам, от Камасаки, младшего ребенка в семье, настоятельно требовали пойти по их стопам. Как Эзрик мог при этом быть его лучшим другом, для меня всегда было загадкой. Но, возможно, именно такое объяснение у этого и было: загадка.
Уорем и Грансмур, как всегда, шли рядом, хотя эти двое не могли быть более разными. Уорем – двухметровый амбал, который никогда не улыбается, из-за чего он и получил прозвище Каменная Морда, а Грансмур был такой стройный и красивый, что мог затмить большинство девушек. Он напоминал мне фарфоровую куклу. При этом самый отъявленный хулиган в школе: все, что попадало на территорию школы нелегально, проходило через него.
Брэмстон, пожалуй, единственный выбивался из общей картины. Сам он не отличался выдающейся внешностью, а его семья уже давно растеряла былое влияние. Их благородное имя сохранялось разве что на бумаге. О том, как Брэмстону все-таки удалось стать членом совета, в «Бертоне» судачили постоянно.
Последним шел Дориан Уэствинг. В его пальцах блеснула монета, которую он ловко вращал. Его взгляд, как это часто бывало, сразу устремился к Анастасии. Но та лишь задумчиво водила ложкой в своей чашке, не замечая его. Помрачнев, Дориан сел за стол школьного совета.
– Кто еще знает об Анастасии и профессоре Хейлшеме? – спросила я Поппи, возобновляя наш разговор.
– Пока только ты. Я же не дура, и если Уэствинг узнает…
Мы обе содрогнулись.
– Я поговорю с Анастасией сегодня вечером. – Я посмотрела на свои наручные часы и вздохнула. – Через час буду встречать новую ученицу.
– Почему ты? Разве не Декстер с Эзриком должны этим заниматься?
Я посмотрела на нее с грустной улыбкой и встала. Ноги все еще ныли.
– Да, вообще-то должны, – пробормотала я.
Поппи сочувственно вздохнула, и я пошла готовиться к встрече новенькой. Бедняжка не знала, куда попала, и самое меньшее, что я могла сделать, – это сгладить шок первого дня, насколько это было возможно.
Кингсли
Майами, Флорида
– Только посмотри на себя, мой niňo [14]14
С исп. «мальчик» (Прим. ред.)
[Закрыть]. Как ты возмужал за два года. – Мама вздохнула и погладила душивший меня темный галстук. Заметила пятно на внутренней стороне воротника рубашки и нахмурилась. – Пожалуйста, скажи мне, что это клубничное варенье, а не помада.
Стараясь не скосить до боли глаза, я поправил воротник и спрятал пятно.
– И то и другое, – признался я.
Мама цокнула языком и в шутку шлепнула меня ладонью по затылку, для чего ей пришлось встать на цыпочки.
– Bribon. Soy demasiado bonita para ser abuela [15]15
С исп. «Негодник! Я слишком красива, чтобы становиться бабушкой» (Прим. ред.)
[Закрыть], – сказала она по-испански.
– Мам, ну какой бабушкой? Всего на пару свиданий сходили, – возразил я, уклоняясь от ее норовивших схватить меня за ухо пальцев.
– Свидания? – Она пристально посмотрела на меня, и черты ее лица снова разгладились. – Значит, ты, наконец, готов? – спросила она и взглянула на меня с тем выражением, с каким стала смотреть с тех пор, как мы сели в самолет обратно в Америку, и я весь полет делал вид, что не плачу.
Я сжал челюсти, стараясь сохранить спокойствие.
– Конечно. – Слово царапнуло мне горло, и я поспешил сосредоточиться на своем отражении.
За последние два года я и правда вырос, и благодаря тренировкам увеличил мышечную массу в два раза. Лицо выглядело каким-то слишком квадратным, но, может, это из-за тугой косы, которую я заплел для церемонии вручения диплома.
– Кингсли!
Нежное прикосновение к моей татуированной руке заставило меня опустить глаза и взглянуть на маму. В ее волосах появились седые прядки, что придавало ей чрезвычайно мудрый вид. Особенно в сочетании с этим выражением лица.
– Ты уже звонил ей? – тихо спросила она.
Я сжал губы.
– Нет. И я прошу тебя больше не поднимать эту тему. То, что произошло тогда между Евой и мной, было глупой ошибкой, которая не повторится.
– Твои слова, да Богу в уши, мой мальчик, – пробормотала она и отступила.
В моей маленькой квартире в Майами едва хватало места для двух человек, но мамино присутствие меня радовало. Я почти не видел ее, пока учился. Привыкнуть к этому было сложно: тебе как будто не хватает чего-то очень важного, и не только потому, что тебе вдруг перестали готовить, никто тебя не ругает и не смотрит с тобой сериалы, нет. Я тосковал по ней как по лучшему другу. Но зато у меня появилась прекрасная возможность разобраться в себе, задуматься о том, кем я являюсь и кем я хочу стать. У меня появилось пространство для экспериментов.
И я узнал много всего интересного. Во-первых, что не стоит оставлять утюг на рубашке, что мне нравится пирог с лаймом, и что серфер из меня просто никакой. А еще я узнал, что такое абсолютное одиночество, и как отгонять от себя воспоминания о Еве и об отце, которые до сих иногда не давали мне спать по ночам. В этом особенно хорошо помогало битье боксерской груши, движения обладали удивительно медитативной силой, как и йога, которой я исправно занимался по средам и субботам.
Раньше я бы рассмеялся от одной только мысли, что буду тренироваться с толпой женщин на резиновых ковриках, но, честно говоря, я был без ума от йоги. А с тех пор, как я начал медитировать по часу в день, практически ушли ночные кошмары. Но для того, чтобы все это выяснить, мне пришлось уехать подальше от Нью-Йорка, Чендлера и Декстера. И еще дальше от Канады, моего отца и Евы.
Обучение оказалось совсем не простым, но каждый полученный удар, каждая ушибленная кость, каждая рваная рана превращали меня в того Кингсли, которым я был сейчас.
– Я горжусь тобой, сынок. Уверена, что твой отец тоже бы гордился тобой, если бы увидел тебя таким, – сказала мама и тихо вздохнула.
– Да… – Я не позволил себе погружаться в эти мысли и незаметно запихнул под диван лифчик – сувенир с моего последнего свидания. – Очень бы гордился.
– И к тому же лучший ученик года! Тебе что-то за это полагается?
– Да, больше сломанных костей.
– Сын!
– А что такое?
Я рассмеялся. Смех из груди вырвался хрипловатый, зато искренний. Мама прищелкнула языком, снова поправила мой наряд и склонила голову на бок.
– Пора! А то мы опоздаем на твою церемонию. Я еще хочу познакомиться с твоими коллегами.
– Ладно. Но фотографию, на которой мне два года и я голый сижу на горшке, ты оставишь здесь, – прорычал я.
Она распахнула глаза и театрально схватилась за грудь.
– Я бы ни за что…
– Оставь. Ее. Здесь.
– Ладно [16]16
Bien.
[Закрыть], – нехотя согласилась она по-испански, после чего извлекла из своей сумки несколько фотографий и сунула их мне в руку.
– Благодарю.
Мы направились к двери.
– И пожалуйста, давай поговорим о бюстгальтере, который ты так ловко пытался от меня спрятать.
– Давай не будем.
Я уже открыл дверь, как вдруг мой взгляд упал на фотографию, которую я держал в руке. На две фотографии, если быть точным. Нахмурившись, я достал нижнюю и почувствовал, как во мне снова поднимается знакомая боль. Это был снимок с похорон. Но изображен на нем был не гроб моего отца, не мама и не я, а худая фигура. Бледная кожа, черные волосы и красные губы. Сидит под деревом на траве и с потерянным выражением на лице смотрит на что-то или на кого-то. У меня перехватило дыхание.
– Что это? – спросил я, осознавая, что все это время мама пристально наблюдала за мной.
– Нашла ее во время уборки и подумала, что, возможно, ты захочешь, чтобы она была у тебя.
– Мам. – Я поднял голову и холодно взглянул на мать. Скомкал фотографию и выбросил ее в мусорку, стоящую возле двери. – Не упоминай о ней больше.
– Ладно [17]17
Bien.
[Закрыть], – согласилась она на испанском. Взяла мою руку и нежно сжала ее. – Я просто подумала, эта карточка может пригодиться тебе – в качестве воспоминания. Воспоминания важны. На них мы учимся.
– Я уже усвоил свой урок, – тихо ответил я и, выпроводив ее в коридор, с громким щелчком закрыл за собой дверь.
Ева
Великобритания, «Бертон Агнес Холл»
Серый гравий на подъездной дорожке хрустнул, когда я остановилась перед главным входом в ожидании новенькой. Чуть поодаль на траве ребята играли в футбол: истошно голося, они гонялись за мячом, как стая собак. Дориан, разумеется, стянул рубашку, хотя ветерок дул довольно прохладный. Но на какие только жертвы не пойдешь, чтобы девушки по тебе пускали слюни.
Я глубоко вдохнула, втягивая в легкие утренний воздух. Птицы щебетали, соперничая с ревом ребят, вдалеке шумел прибой. Ближайший город, Брайтон, находился более чем в часе езды, причем ехать надо было по узкой проселочной дороге среди лугов и пасущихся коров. А на этом конце пути обитали мы – сумасшедшие узники «Бертона». Правда, в принципе было понятно, чего можно ожидать от этого места, и, как правило, ничего из ряда вон выходящего здесь не происхоило.
По крайней мере, до сих пор.
Раздался громкий хлопок, к привычным утренним звукам добавилось прерывистое тарахтение, заставив стайку птиц сорваться с места и взметнуться в воздух. Я подняла глаза. По длинной подъездной дороге громыхал старый микроавтобус марки «Фольксваген» ярко-красного цвета. На крыше дергалась гигантская пластмассовая сосиска. Снова раздался хлопок, и из выхлопной трубы вылетели черные клубы дыма, при виде которых у любого защитника природы случился бы нервный срыв. Старая машина, кряхтя и охая, с трудом двигалась по гравию. Даже ребята перестали пинать мяч и, разинув рты, уставились на автобус. В следующее мгновение пассажирская дверца распахнулась, и из нее, кашляя, вывалилась девушка с вьющимися светло-каштановыми волосами. Изнутри повалил легкий дымок.
– Я же говорила тебе, что не надо зажигать благовония в машине! – прохрипела она. – Мне все равно, что там воняло сосисками! Я чуть не задохнулась!
В ярости она захлопнула дверь.
Из водительского окна высунулась черная шевелюра, а за ней последовал самый красивый мужчина лет сорока пяти, которого я когда-либо видела: темные волосы с проседью на висках, а лицо как у настоящей модели. Он тоже судорожно хватал ртом воздух.
– Прости, медвежонок. Куплю еще этих елочек, этих ароматизаторов.
Девушка фыркнула.
– Или в следующий раз просто не покупай автомобиль, в котором раньше продавали хот-доги!
– Да он же мне почти даром достался! – защищался он. – И прослужит еще сто лет. Не купить его было бы глупо… Ах, золотко, помоги мне вылезти. У моей двери оторвана ручка, а твою заклинило.
Вздохнув, девушка откинула свои светло-каштановые волосы назад и подошла к водительской двери, чтобы помочь седовласому красавцу – по-видимому, ее отцу, – который принялся лезть в окно.
– Это рухлядь. И я никогда не прощу тебе, что ты заставил меня приехать сюда на ней, – простонала она.
И тут ее отец вывалился из окна. Оба одновременно глубоко вздохнули.
Кажется, у меня отвисла челюсть. Как и у всех, кто стал свидетелем… тому, что только что произошло.
– Как думаешь, мы туда приехали? – спросил самый красивый папа в мире.
Девушка растерянно огляделась. Я закрыла рот и, откашлявшись, шагнула к ним.
– Извините? Вы мистер и мисс Спенсер? – спросила я.
Оба вздрогнули, как будто только сейчас заметили меня. Сразу две пары зеленых глаз устремились на меня.
– Да. – Девушка протянула мне руку. – Я Джуди Спенсер, а это мой отец Клаудио Спенсер.
Я улыбнулась, пожимая их руки. Кажется, это была первая искренняя улыбка за последние два года. Джуди крепко сжала мою руку, чем удивила меня. Я пыталась ненавязчиво их разглядеть. Джуди была чуть пониже меня и отнюдь не такой стройной, как ее высоченный отец. Узкие джинсы обтягивали ее округлые формы. В сочетании с ее длинными вьющимися волосами, переливающимися на солнце медным и светло-коричневым, и ее живым взглядом было в ней нечто волнующее. Она напоминала нимфу со старых полотен. Ее чуть длинноватый нос был дерзко вздернут, а высокие скулы создавали интересный контраст с изогнутыми бровями.
– Добро пожаловать в «Бертон Агнес Холл», Джуди. Меня зовут Эванджелина, но можешь звать меня Евой.
Неожиданно для самой себя я решила пока не упоминать о своем титуле. Этот мир настигнет ее здесь быстрее, чем ей бы этого хотелось, и пока в ней оставалось еще что-то искреннее, свободное, мне захотелось как можно дольше сохранить на ее губах эту живую, естественную улыбку.
– Это план территории и все, что тебе может понадобиться, – продолжила я. – Я покажу тебе твою комнату и кабинеты. Ориентироваться ты начнешь не сразу, на это обычно уходит какое-то время, но рано или поздно ты во всем разберешься.
Я как раз собиралась обернуться, когда футбольный мяч пролетел мимо меня так резко, что я вздрогнула от испуга, и тут же рядом со мной что-то хлопнуло: мяч попал Джуди точно в голову.
– Мышонок! – испуганно вскрикнул ее отец, а Джуди, застонав, зажала нос и сердито посмотрела на кого-то.
Я проследила за ее взглядом и увидела Дориана. Он стоял, насмешливо прислонившись к дереву и гордо выпятив вперед обнаженную грудь.
– Упс. Промахнулся. А можешь вернуть мяч? – крикнул он.
– Дориан! – вскрикнула я.
Джуди убрала руку от носа, подняла с земли мяч и зашагала к нему. На глазах у всех присутствующих Джуди подошла к нему вплотную, замахнулась как следует и с такой силой засадила Дориану мяч между ног, что он не успел увернуться и со стоном повалился на землю.
– Вот твой мяч, – сказала она, резко развернулась и направилась обратно к нам.
Ее отец тихо присвистнул.
– Я вижу, тебе здесь будет очень весело. – В его голосе звучала гордость.
Джуди снова улыбнулась своей искренней улыбкой. Только нос ее слегка покраснел.
– Ну, пошли, – сказала она. – Я ужасно рада, что попала сюда. Пап, можешь уезжать.
– Но…
– Пап, уезжай! Пожалуйста! – прошипела она.
Их взгляды встретились, и у меня возникло такое чувство, будто их диалог продолжается на каком-то невербальном уровне. Наконец, мистер Спенсер вздохнул, словно проиграл битву, и так ласково обнял свою дочь, что у меня сжалось горло.
– Ладно, медвежонок, береги себя, хорошо?
– Хорошо, пап.
– И не забудь…
– …носки? Не волнуйся, я их упаковала.
Решительно отодвинув ее от себя, он шмыгнул носом.
– Вообще-то я хотел сказать: не забудь впустить в свою жизнь любовь. Я знаю, что ты здесь ради своего будущего, но не забывай жить здесь и сейчас.
Джуди вздохнула и поцеловала отца в щеку.
– Я постараюсь. Увидимся на Рождество.
Мистер Спенсер шмыгнул носом – неужели он действительно плакал? – и простодушно посмотрел на меня.
– Дорогая Ева, пожалуйста, позаботься о моей Джуди.
– Обещаю, – сказала я и подавила улыбку, увидев, как Джуди состроила гримасу за спиной своего отца.
– Ну вот и славно. – Он откашлялся. – Тогда я поеду. Пока. Прощай, мое золо…
– Пап!
– Да еду я уже, еду. Не ругайся.
Мистер Спенсер подошел к красному микроавтобусу, дернул водительскую дверь, но та не поддалась. Выругавшись, он неловко забрался обратно через окно. Через мгновение из выхлопной трубы с грохотом вырвалось облако дыма, и красный автобус затарахтел и тронулся с места. Мы с Джуди смотрели ему вслед. Ее лицо на мгновение приобрело задумчивое выражение, а еще через секунду она испуганно заорала:
– Чемодан! Пап, стой! Мы забыли чемодан! Папа-а!
Она побежала за красным микроавтобусом. Ребята прыснули со смеху. Я бросила на них грозный взгляд и побежала за Джуди. Сосиска на крыше автобуса покачнулась, автобус резко затормозил, и из окна вылетел большой чемодан. Вскоре ко мне подошла запыхавшаяся Джуди с красным лицом.
– Извини! – выдохнула она.
Я с улыбкой отмахнулась и свистнула.
– Дориан! – крикнула я. – В качестве извинения чемодан в общежитие отнесешь ты!
Джуди побледнела.
– Ой, да зачем… – начала она, но я, не обращая внимания на ее протест, продолжала сверлить взглядом Дориана.
Он ответил мне выражением крайнего презрения и даже как будто обиды.
– Или ты отнесешь чемодан, или я расскажу Анастасии о том, что произошло на рождественском балу, – прорычала я.
Дориан молча поджал губы. Я поймала его на крючок. Джуди не сводила с меня глаз. Я попыталась взять у нее чемодан, но он оказался таким тяжелым, что я чуть не плюхнулась на землю.
– Чтобы через десять минут он был на месте! – крикнула я. – И, Дориан, если из него что-нибудь пропадет, я еще и парочку фотографий покажу Анастасии.
