Текст книги "Искатель, 2018 №9"
Автор книги: Станислав Росовецний
Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
– Что стоишь у порога, как бедный родственник?! – доброжелательно промолвил Драматург. – Вторая койка твоя. Выбора нет. Ложись, отдыхай. Медбрат Егор озвучил наши имена, так что будем считать – мы познакомились.
– Спасибо, – дружески кивнул Иван Степанович и сел на заправленную суконным одеялом койку, которая стояла параллельно койке Драматурга на расстоянии около полутора метров. – Извините, но какое ваше настоящее имя? Мне представляется, что Драматург – прозвище. Как-то неудобно обращаться к вам по прозвищу.
– Вы, Иван Степанович, угадали. Драматург – мое местное прозвище. Его дал мне местный медперсонал. Прозвище хорошее, я к нему привык. Так что и вы называйте меня Драматургом. Так короче. Если вы не возражаете, я бы предпочел называть вас просто Ванюшей, без произнесения отчества. Это было бы удобнее при нашем будущем диалоге. Конечно, если вы не против такой фамильярности.
Иван Степанович тяжело вздохнул и с горькими нотками ответил:
– Я не против разумного предложения. Однако полагаю, что я недостоин даже своего имени, которое дали мне родители. Более логично было бы называть меня придурком. Простым придурком. Я этого заслужил.
Драматург более внимательно всмотрелся в расстроенное лицо новичка и чуть приметно улыбнулся.
– Нет, Ванюша, придурок – это не имя, это наш общий статус, статус всех пациентов данной психиатрической больницы. Так что с вашего позволения я буду называть вас Ванюшей.
– Называйте Ванюшей, – вздохнул Иван Степанович, – мне теперь все равно. В душе тоска ужасная. Ни говорить, ни даже жить неохота.
Он скинул больничные тапочки, лег на кровати на спину, завел руки за голову и хмурым взглядом уставился в зарешеченное окно.
Драматург закрыл книгу, на обложке которой значилось: «А. Н. Островский. Пьесы», понимающе усмехнулся и ненавязчиво обронил:
– Ваше удручающее настроение, Ванюша, – следствие стресса от перемены места жительства. Ничего, привыкнете. Я подобный стресс пережил и сделал для себя определенные выводы. Эту больничную койку давлю уже шестой месяц. Сдаваться не собираюсь и вам не советую. Нужно бороться, не позволять местному медперсоналу превращать вас в безвольный овощ.
Во взгляде Ивана Степановича проявилась заинтересованность. Он повернул голову в сторону Драматурга и поинтересовался:
– Что вы имеете в виду? Не позволять медперсоналу превращать нас в безвольный овощ?! Как эго? Отказываться от процедур? Но, как я наслышан, в психушке имеется целая бригада крепких ребят-санитаров, которые в один момент спеленают бунтаря в смирительную рубашку.
– Я не предлагаю вам устраивать бунты, а, напротив, советую быть послушным и дисциплинированным больным, тогда и надзор за вами будет ослаблен. Нужно включать мозги. Из любого положения существует выход, полезный для вашего организма. Например, когда вам дают таблетки – не сопротивляйтесь. Берите их в рот, запивайте водой, но таблетки старайтесь спрятать за щекой. Когда медработник отвернется – выплюньте таблетки в кулак, потом супьте их в карман пижамы, а затем утопите в туалете. Но куда попало таблетки выбрасывать нельзя. Если вас засекут, будут проверять ваш рот – проглотили лекарство или нет. Тут надо быть очень осторожным. Этими таблетками у пациентов психушки подавляют волю к сопротивлению и превращают их в послушных особей, то есть – в овощи. Это основная задача медперсонала. Пациенты послушные – и у психиатрической лечебницы нет проблем.
Иван Степанович насупился и рывком сел на кровати.
– А если человек попал сюда случайно, если его упекли в психушку подонки, преследуя свои корыстные цели?
– Для медперсонала, Ванюша, здесь нормальных людей нет. Тут никого не интересуют драматические истории пациентов, которые привели их в специфическое учреждение строгого режима. Такова реальность, дорогой мой сосед. Успокойтесь. Эмоции – наши враги.
Желваки заходили на скулах Ивана Степановича.
– Мне кажется, Драматург, что весь мир, окружающий нас, – сплошной сумасшедший дом, а все люди – мерзавцы.
– Не весь, Ванюша, и не все люди мерзавцы, люди разные. Больше все же людей порядочных, но это простые люди. Тебе все вокруг кажутся мерзавцами потому, что, как я предполагаю, ты попал в орбиту интересов хищных, богатых людей, которые и организовали твой вояж в это интересное заведение. Может, я ошибаюсь? Расскажи свою историю. Потом я поведаю свою драму. До обеда у нас еще два часа свободного времени.
Незаметно они перешли в обращении друг к другу на «ты».
– Да какая там у меня история, – с досадой махнул рукой Иван Степанович, – самая простая, идиотская история. Ее бы и не случилось, если бы я на момент, когда влюбился, не был последним придурком. Прозрел только сейчас, в этой психушке.
– Тебя привела сюда любовь? – заинтересовался Драматург. – Любопытно. Тут невольно вспоминается изречение великого драматурга Лопе де Веги: «Сильней любви в природе нет начала». Так что, Ванюша, насчет простой истории позволь с тобой не согласиться. Любовь – одна из главных тем в мировой драматургии. Чего только не происходило с людьми под влиянием любовной страсти. Возьми мировые шедевры: «Отелло», «Ромео и Джульетта» и многие другие. Ты меня извини за, казалось бы, несвоевременную иронию, но в нашем положении целесообразно расслабляться, чтобы действительно не сойти с ума. Не обижайся.
– Я не обижаюсь. Если тебе интересно, то послушай исповедь настоящего придурка.
– Я весь внимание.
Иван Степанович в очередной раз вздохнул и неторопливо, усиливая иногда свой печальный рассказ восклицанием: «А я, как самый последний придурок!» – изложил свою драматическую историю со всеми подробностями. После этого, возбужденно дыша, добавил:
– Неужели Создатель не понимает, что люди погрязли во лжи и преступлениях, что этот мир пора переделывать?!
Драматург согласно кивнул и раздумчиво заметил:
– Понимаешь, Ванюша, многие люди хотят переделать мир. но никто не намерен переделать себя. Эта мысль принадлежит мудрому Льву Толстому, гениальному мыслителю. Очень, очень сложный вопрос. У меня на него ответа нет. Мне неведомо, почему Создатель не вмешивается в развитие человечества. Наверное, у Него есть на это свои резоны. А что касается твоей драматической истории, то она меня не удивила, но вызвала сочувствие. Подобных примеров предостаточно в нашей современной безумной жизни. Одно могу посоветовать – кренись и не сдавайся. Будем держаться вместе. Нас двое – это уже коллектив, а коллектив – сила. За то короткое время, которое прошло с момента нашего знакомства, я почувствовал, что ты вполне нормальный человек, только довольно нервный. Но это как раз понятно. Спокойным и равнодушным в данной ситуации может быть только человек, который действительно ненормальный.
– Спасибо за твою объективную оценку состояния моего здоровья, – благодарно промолвил Иван Степанович, – со своей стороны, от чистого сердца замечу, что в твоих суждениях я не уловил ни малейшего признака, который бы указывал на то, что передо мной психически больной человек.
– Спасибо за откровенный, положительный отзыв о моей скромной персоне, – с улыбкой отозвался Драматург и заговорщическим тоном добавил: – Однако среди пациентов данного учреждения нам следует вести себя соответственно нашему статусу. Можно и даже желательно иногда при посторонних говорить разные глупости, порой не к месту смеяться, словом, быть своим в коллективе психически больных людей. Не нужно выделяться из общей массы. Если мы попадем медперсоналу на особую заметку, к нам могут применить особые методы. Мы должны разыгрывать из себя придурков – в этом наше спасение. Ты хорошо меня понял, Ванюша?
– Как не понять, – кивнул Иван Степанович.
Драматург посмотрел на свои наручные часы и поднялся с кровати.
– Время обеда, идем в столовую. Опаздывать нельзя. Режим здесь соблюдается строго. Нарушители режима моют коридоры и туалеты вне очереди.
Только они покинули палату, как во всех помещениях больницы раздались громкие звуки сирены, похожие на те, что во время войны раздавались при налете вражеской авиации. Пациенты всех трех этажей заспешили в столовую на первый этаж.
3
После обеда, когда вернулись в свою палату, Драматург, бросив изучающий взгляд на хмурого соседа, деликатно спросил:
– Как тебе Ванюша, местный обед?
– Изумительный! – горько усмехнулся Иван Степанович. – Не напоминай, а то меня вырвет. Так называемая уха, в которой вольно плавали рыбьи скелеты, пахла затхлым подвалом, а пшенную кашу будто совсем не варили, зубы можно было сломать. Варево же из сухих гнилых груш, почему-то назвали компотом. От таких харчей быстро копыта откинешь. Что, всегда так кормят?
– Когда как, – отозвался Драматург, растягиваясь на кровати. – Когда лучше, когда хуже. Однако норма хлеба не установлена, ешь сколько хочешь. С голоду не умрешь. Привыкнешь. Ты, Ванюша, не о той пище думаешь. Больше следует думать о духовной пище. В нашем положении духовная пища важнее, она волю укрепляет.
Иван Степанович со вздохом лег на кровать, в нем пробудился интерес к общительному соседу по палате. Повернувшись в его сторону, он раздумчиво спросил:
– Драматург, вопрос можно?
– Хоть сто, – добродушно улыбнулся Драматург и развернулся на кровати в сторону собеседника.
– Я ничего о тебе не знаю, но попробую угадать, – продолжил Иван Степанович, – мне думается, что ты по профессии психолог или философ. В тебе угадывается преподавательская жилка.
– Почти угадал, – согнан с липа улыбку, вздохнул Драматург, – я – филолог. Имею ученую степень кандидата наук. Преподавал водном из столичных университетов.
– Кандидат наук?! – удивился Иван Степанович и сел на койке. – Как же тебя угораздило попасть в психушку? Со мной, например, все понятно, я – обыкновенный придурок, по образованию автомеханик, а ты человек с научным званием, высокого интеллекта, что заметно при первом же знакомстве.
Драматург недовольно поморщился, тоже сел на койке и вежливо произнес:
– Ванюша, прошу тебя, не надо меня возвеличивать. Договорились? Мы с тобой равны, как люди в бане. У нас одинаковый статус, мы – придурки. Пока, конечно.
– Хорошо, договорились, – кивнул Иван Степанович. – Ну, так расскажи, филолог, какие обстоятельства привели тебя в это веселое учреждение? Мне действительно интересно: как нормальный умный человек мог оказаться пациентом психиатрической лечебницы? Твоя история, наверное, из ряда вон, что-то особенное?
– Напротив, Ванюша, в моей личной драме ничего особенного нет, по нынешним временам самая банальная история. В психушку меня привело обостренное чувство справедливости, от которого я не мог отказаться и никогда не откажусь. Ничего не поделаешь, характер у меня такой.
– Чувство справедливости? Не совсем понятно. А если подробнее?
– Можно и подробнее. Спешить некуда. Послушай, если есть охота. Я родился и прожил всю свою сознательную жизнь в небольшом подмосковном городке Купейске с населением около восьмидесяти тысяч человек. Городок небольшой, но промышленный. Есть в нем два больших завода – ЖБИ и цементный, огромный комбинат минеральных удобрений и крупная мебельная фабрика. Все названные предприятия рентабельные, приносят владельцам хорошую прибыль. Есть немало заинтересованных лиц, которые хотели бы перераспределять денежные потоки по своему усмотрению. Конечно, ближе к этим денежным потокам чиновники, которые принадлежат к городской властной элите и имеют тесную связь с криминалом. До столицы от нашего городка всего пятьдесят три километра. Можно сказать, рядом. После окончания средней школы я поступил учиться в столичный университет. Затем аспирантура, защита диссертации. Из дома в Москву всегда ездил на электричке. Так мне было удобнее, не нужно простаивать на личном автомобиле в многочисленных пробках. Жители нашего небольшого городка хорошо меня знали, и, отбрасывая ложную скромность, скажу, хорошо ко мне относились. Думаю, что это было следствием моей работы в общественной правозащитной организации. Теперь перехожу к началу драматической истории. В нашем городке были объявлены выборы в мэры. И надо же мне было ввязаться в эту предвыборную гонку. Люди меня подтал кивали к этому, как я теперь понял, трагическому шагу. Словом, я стал участвовать в предвыборной гонке как самовыдвиженец. И тут началось неожиданное. На рекламных щитах, на столбах и у подъездов домов появились многочисленные листовки неизвестных авторов, в которых меня стали поливать грязью, обзывать взяточником, убеждая избирателей в том, что якобы нашлись свидетели, готовые подтвердить, что мою правозащитную деятельность финансировали какие-то иностранные фонды, связанные с неонацистами и криминальными структурами. Выходило, что я не только не патриот родного города, но и не патриот своей страны. Стало понятно, что меня вынуждали отказаться от предвыборной борьбы. Словом, кандидаты в мэры опасались моей популярности и боялись проиграть. Посели бы я тогда отказался от участия в выборах, то у избирателей могло сложиться обо мне негативное мнение, что я действительно человек непорядочный. В общем, была затронута моя честь, и я решил не сдаваться. Мне удалось выступить по местному телевидению и дать отпор клеветникам. Но после моего выступления началось вообще невообразимое безобразие. Я даже не мог себе представить, на что способны люди, которые рвутся к власти. Вскоре в городе появились плакаты, на которых я, улыбающийся, сидел среди двух бритоголовых молодчиков и обнимал их за плечи. На рукавах этих молодчиков вызывающе красовались фашистские свастики, а над нашими головами – портрет Гитлера. Разумеется, это был грубо сфабрикованный фотомонтаж. На горожан эти фальшивые плакаты действовали по-разному. Некоторые открыто смеялись над примитивным вымыслом, но некоторые перестали со мной здороваться, проходили мимо, словно и не были со мной знакомы. Не скрою, меня и мою жену эта оскорбительная чушь очень сильно огорчала. А через несколько дней страшный удар буквально подкосил меня: у жены от переживаний не выдержало сердце, и она покинула этот жестокий мир. Я остался один и, сам того не ожидая от себя, запил. Через некоторое время, приняв солидную дозу алкоголя, я уснул вечером на лавочке во дворе, а проснулся в больнице, в отдельной палате, у входа в которую дежурил полицейский. И буквально в тот же день меня ознакомили с решением медицинской комиссии под председательством руководителя департамента здравоохранения мэрии. В этом решении черным по белому было написано, что кандидат в мэры, кандидат наук, известный правозащитник такой-то направляется на лечение от алкоголизма в специальную клинику, где ему окажут самую квалифицированную помощь. И я очутился в данной психиатрической лечебнице строгого режима. Вот такие дела, Ванюша.
– Но это же самый настоящий, спланированный кем-то произвол?! – возмутился Иван Степанович. – Выходит, что оба мы попали сюда по беспределу. Получается, что в некоторых местах нашей страны еще бытует верховенство Власти и Денег над Законом.
– Не всегда, не везде, но случается, – печально кивнул Драматург. – Нам с тобой преподали урок – чиновникам от власти и людям с толстыми кошельками дорогу лучше не переходить. У кого есть власть – у того нет чести.
– Что же нам делать?
– Что делать? Одно скажу – не сдаваться. Бороться с подонками всеми способами, но умно, поэтапно. Ближайшая наша задача – приобрести свободу. Потом думать о следующем шаге. В стенах этого учреждения у нас руки связаны. У меня, Ванюша, до медицинской комиссии осталось всего десять дней. Здесь каждые полгода происходит медицинское переосвидетельствование пациентов клиники. Я надеюсь, что меня выпишут. Ведь я чувствую себя совершенно здоровым человеком. Думаю, что наш Папа, то есть главврач Сергей Петрович, примет решение в мою пользу. Он показался мне довольно порядочным человеком.
– У меня о Сергее Петровиче сложилось такое же мнение, – с глубоким вздохом промолвил Иван Степанович. – Тебе хорошо, скоро выйдешь на свободу, а мне предстоит куковать здесь целых полгода. Не знаю, выдержу я или нет.
Драматург пересел к Ивану Степановичу и обнял его за плечи.
– Не переживай, Ванюша, если я окажусь на свободе, то и тебя вытащу. Слово даю.
– Спасибо, – благодарно улыбнулся Иван Степанович. – Но, знаешь, мне главврач говорил, что на медицинской комиссии не только его мнение решает судьбу пациента. Наверное, результат будет зависеть от тех людей, которых пришлет начальство.
– Возможно, – задумчиво согласился Драматург. – Этого я и боюсь. Посмотрим. Не будем загадывать. Всему свое время.
Посмотрев на часы, Драматург заметил:
– Сейчас по радио объявят: «Всем в процедурный кабинет для приема лекарств». Не забудь, Ванюша, о чем я тебя предупреждал. Но будь осторожен. В туалетах тоже установлены видеокамеры.
– Я буду хитер и осторожен, как койот, – заверил Иван Степанович. – Понимаю, что на кону наша свобода.
Через несколько минут в динамике, укрепленном над дверью палаты, что-то щелкнуло и раздался строгий женский голос: «Внимание, всем проследовать в процедурный кабинет своего этажа для приема лекарств. Советую не опаздывать. Ведь никто не хочет быть наказанным?»
4
– Это говорила Росомаха, – обронил Драматург, выходя с Иваном Степановичем в коридор. – Суровая женщина, но красивая.
– Кто она? И почему Росомаха?
– Дежурный врач по нашему этажу. А прозвище ей дали за ее звериный характер. Кстати, обращаться к ней нужно – госпожа доктор. К тому же сначала желательно спросить у нее разрешение на обращение.
– Ну и дела! – покачал головой Иван Степанович. – Сплошное унижение, как в концлагере.
– Обычная местная практика. Весь порядок заточен на то, чтобы приучить пациентов к послушанию.
По коридору, направляясь в процедурный кабинет, торопливо, небольшими группами и поодиночке шли придурки.
Драматурге Иваном Степановичем вошли в кабинет с общим потоком и встали в очередь на прием лекарств.
Процедурный кабинет был довольно просторным помещением. Поперек него, от стены до стены, располагался прилавок похожий на стойку бара, за которым находились две женщины в белых халатах: одна высокая, стройная, со строгим, но красивым лицом, вторая – пониже ростом, худая, с безразличной уставшей физиономией. В первой женщине нетрудно было угадать Росомаху, у второй, как узнал позже Иван Степанович, было прозвище «Селедка». Перед Селедкой стоял большой поднос с многочисленными пластиковыми стаканчиками, наполовину наполненными водой. Перед прилавком со стороны пациентов стояла большая корзина для мусора, в которую бросались пустые пластиковые стаканчики. Селедка из глубокой чашки выдавала придуркам лекарство – по две серые таблетки. Росомаха внимательно следила за порядком приема лекарств и в толстом журнале ставила плюсик против номера очередного больного. У Ивана Степановича на кармане пижамы на белой матерчатой полоске было написано – П. № 33/2. Первые две цифры означали номер палаты, вторая – индивидуальный номер пациента этой палаты.
Очередь двигалась медленно. Принявшие лекарство тихо переговаривались и, повинуясь установленному распорядку, уходили в дверь смежной комнаты. Когда очередь дошла до Ивана Степановича, он, помня совет Драматурга выглядеть придурком, с искусственной улыбкой уставился на Росомаху и громко ляпнул:
– Госпожа доктор, а вы мне нравитесь! Вы такая красивая. Я подлечусь и женюсь на вас.
Ни один мускул не дрогнул на лице Росомахи. Холодно оглядев новичка, она сурово бросила:
– Проходи, жених, а то я устрою тебе такую свадьбу, что будешь помнить меня до скончания своих дней. Чтобы ничего подобного я от тебя больше не слышала. Ты меня понял, номер тридцать три дробь дна?
– Понял, госпожа доктор, – поспешил ответить Иван Степанович. – Я больше не буду.
В очереди послышались вразнобой сдержанные смешки придурков.
Следовавший за Иваном Степановичем Драматург подтолкнул однопалатника в спину и с учтивой улыбкой обратился к Росомахе:
– Госпожа доктор, вы уж извините моего соседа по палате за бестактность. Он новичок. С головой у пего совсем плохо. С вашего разрешения я займусь его воспитанием.
– Займись, Драматург, – согласно кивнула Росомаха. – Объясни своему соседу, что если им займутся наши санитары, то у него навсегда исчезнут животные гормоны. – Переведя взгляд на оставшуюся очередь, Росомаха сердито повысила голос: – Пошевеливайтесь, дебилы, что тащитесь, как на похоронной процессии?!
Вскоре все пациенты оказались в следующем помещении, в специальном, так называемом психотерапевтическом кинотеатре.
Заняв место рядом с Иваном Степановичем, Драматург прошептал ему на ухо:
– Ты, Ванюша, совершил сейчас глупый и довольно опасный для здоровья поступок. Помнишь, что ты сказал Росомахе?
– Ну, да, – кивнул Иван Степанович. – Однако мне показалось, что она обиделась. Ты же, Драматург, советовал мне – надо выглядеть придурком, говорить всякие глупости.
– Да, советовал, но надо разбираться, где и кому говорить. Росомахе никогда ничего не говори, здоровее будешь. Лучше молчи и только отвечай на ее вопросы. На первый раз, как новичка, она тебя простила. Считай, что тебе повезло. Если бы по ее приказу тобой занялись дюжие санитары, они бы твое мужское достоинство превратили в яичницу. У санитаров сердцевины резиновых дубинок – стальные тросики. Об этом нужно постоянно помнить.
– Я не забуду, – вздохнул Иван Степанович.
– А сейчас нам будут показывать какое-нибудь успокоительное кино, свет в зале гасить не будут, – продолжал нашептывать Драматург. – Таблетки и кино – комплексное лечение. Пациенты от этого комплексного лечения начинают дремать на стульях, а некоторые, более слабые, – засыпать. В сторонке будет сидеть Росомаха и внимательно следить за физическим состоянием больных. Тех, кто будет вести себя довольно бодро, она берег на карандаш. Таким бодрячкам после сеанса дополнительно ставят успокаивающие уколы, которые заметно ослабляют организм. Минуты через две, как начнется кино, нам с тобой следует задремать, а минут через пять и совсем свесить головы, словно ми уснули. К слову, где таблетки, которые ты получил от Селедки?
– В кармане пижамы.
– Молодец. Пусть пока там и лежат. Хорошо, что нас после приема лекарств не обыскивают. Все, замолкаем, появилась Росомаха.
В следующую минуту по знаку госпожи доктора под плавную успокаивающую музыку начался документальный фильм о многочисленных мировых водопадах…
5
Вернувшись после кино в палату, Иван Степанович с глубоким вздохом лег на кровать и тоскливо промолвил:
– Тебе, Драматург, хорошо, через десять дней выйдешь на свободу. А мне, похоже, свободы не видать. Чувствую, что мои нервы не выдержат и я стану настоящим придурком, как и все остальные пациенты этой психбольницы строгого режима. Наверное, такая уж моя судьба. А судьбу, говорят, на телеге не объедешь.
– Не ной, Ванюша, – дружески и раздумчиво ответил Драматург, вытягиваясь на своей кровати. – Судьба человека зависит от его целеустремленности, от настроя его волевых качеств. Собери все свои нервы в кучку и держись. В свое время и на твоем дворе будет праздник. Но, как я тебе уже говорил, если я покину это мрачное заведение, то, как правозащитник, приложу все силы, чтобы вытащить тебя отсюда. Если, конечно, окажусь на свободе…
Немного помолчав, Драматург уже с нотками тревоги, продолжил:
– Знаешь, Ванюша, иногда меня посещают сомнения о возможной моей свободе. Не верится, что те чиновники, которые упрятали меня в этот чудесный санаторий, успокоились и забыли обо мне. Ох, не верится, Ванюша! Ведь я неплохо знаю корыстную сущность этих людей. Они могут и здесь меня достать – повлиять на решение предстоящей медицинской комиссии.
– Я думаю, ты напрасно тревожишься, – рассудил Иван Степанович, закладывая руки за голову, – зачем твоим неприятелям продолжать преследовать тебя? Ведь после твоего выхода из психиатрической лечебницы ты, извини, уже не сможешь претендовать на место мэра. Это же нереально.
– Верно, не смогу, – согласно кивнул Драматург, – да я бы и сам отказался от участия в выборах. Второй раз наступать на одни и те же грабли – неразумно. Грязное это дело – политика, к тому же выборы давно уже состоялись. Кто стал мэром – мне неизвестно. Наверное, на эту должность был избран именно тот человек, который устраивал городскую элиту, связанную с криминалом. По этой теме я моим недругам теперь не опасен, но они могут опасаться меня как правозащитника, который при нарушении законных прав граждан может вступаться за простых людей и мешать чиновникам жить спокойно и сытно и распределять денежные потоки города по своему усмотрению. Эти хамелеоны чувствуют, что я не прекращу борьбу за справедливость. Вот в этом и кроется главная для меня опасность. Не сомневаюсь, что мои недоброжелатели способны пойти на самые кардинальные меры. Власть имущие изобретательны на любые подлости. Уничтожить простого человека для них так же просто, как раздавить сапогом муравья.
– Что, могут убить? – посерьезнел Иван Степанович.
– Наивный ты человек, Ванюша, – глубоко вздохнул Драматург, – при нашем диком капитализме, увы, это стало почти нормой жизни. Но если все же мне посчастливится оказаться на свободе, я изберу литературный путь. Похоже, после психбольницы преподавателем в университет меня не возьмут. Ректор университета – близкий родственник бывшего мэра нашего города. У мафии очень длинные щупальца. Но ничего, не пропаду. Меня давно интересует художественная литература. Буду писать пьесы. Без ложной скромности признаюсь, что кое-какие успехи на этом поприще у меня уже имеются.
– Пишешь пьесы?! – приятно удивился Иван Степанович и приподнялся на локте. – Здорово! Я хоть и небольшой знаток литературы, но пьесы люблю. Хотя я по образованию технарь, но к театру пристрастился. Обожаю пьесы.
– Так ты театрал?! – заинтересовался Драматург. – Очень приятно. Оказывается, у нас с тобой есть тема для профессиональной беседы. Это замечательно, Ванюша. Такие беседы помогут нам скрасить серые будни местного строгого режима. А пьесы какого автора тебе больше всего нравятся?
– Чехова. Может, я старомоден, сейчас театры склонны ставить пьесы современных авторов, но в этих пьесах, извини, много пошлости. Это не для меня. Люблю классику, в первую очередь – пьесы Чехова.
– А что из Чехова? – Интерес к собеседнику у Драматурга заметно возрос, и он сел на кровати.
– Особенно «Вишневый сад». – На лице Ивана Степановича появилась задумчивая улыбка. – Я эту пьесу смотрел несколько раз. Может, ты посмеешься, но я все же признаюсь, в конце пьесы у меня на глаза наплывают слезы. Ты смотрел «Вишневый сад»?
– Приходилось, – кивнул Драматург. – И что тебя особенно трогает в этой действительно замечательной пьесе?
– Я же говорил, особенно концовка пьесы. Помнишь, как все уходят и сцена становится пустой. Слышно, как на ключ запирают все двери, как потом отъезжают экипажи. Становится тихо. Среди тишины раздается глухой стук топора по дереву, звучащий одиноко и грустно. Слышатся шаги. Из двери, что направо, показывается слуга Фирс. Он, как всегда, в пиджаке и белой жилетке, на ногах туфли. Он болен. Фирс подходит к двери, трогает ручку. Заперто. Уехали… Он садится на диван и с грустью говорит: «Про меня забыли… Ничего… я тут посижу…» И озабоченно вздыхает: «А Леонид Андреевич небось шубы не надел, в пальто поехал… Я-то не поглядел… Молодо-зелено!» Фирс бормочет что-то, чего понять нельзя. Потом говорит более внятно и тоскливо: «Жизнь-то прошла, словно и не жил». Ложится и вздыхает: «Я полежу… Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотепа!..» И лежит забытый слуга на диване неподвижно. Наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву, вырубая вишневый сад…
Иван Степанович замолкает и вытирает повлажневшие глаза рукавом больничной пижамы. Через короткую паузу севшим голосом добавляет:
– Вот так хозяева жизни относятся к простым людям. Всегда так было, и сейчас ничего не изменилось.
– Это верно ты подметил, – согласился Драматург. – Такова природа человеческого общества. А ты, Ванюша, очень чувствительный человек и мыслящий. Такие люди, как ты, чаще других становятся пациентами психиатрических лечебниц. Извини, обидеть я тебя не хотел. Просто высказал свои соображения вслух.
– Я не обиделся, – вяло улыбнулся Иван Степанович. – Ты прав, меня до глубины души трогает несправедливость одного человека к другому, равнодушие людей к совершаемому злу, если оно происходит даже в отношении посторонних людей. А некоторые живут по принципу – моя хата с краю, я ничего не знаю. Не понимаю я таких людей…
– Равнодушие, говоришь, – подхватил Драматург, – мне приходилось немало видеть равнодушных людей. Я даже на эту тему написал пьесу под заголовком «Беспородный». Эту пьесу напечатали в журнале, но не уверен, что ее возьмет к постановке какой-нибудь театр.
– Расскажи содержание пьесы, – оживился Иван Степанович, – интересно послушать от самого писателя-драматурга.
– Ну, насчет писателя-драматурга – это слишком, – слегка смутился Драматург. – Если сказать, начинающий писатель, то это еще можно принять. Но раз тебе интересно, я готов рассказать и узнать твое мнение о моем творении. Тем более у нас имеется немного времени до начала вечерней приборки.
– Какой приборки?
– Мокрой. В палатах.
Иван Степанович задумчиво улыбнулся и почесал затылок.
– Понимаешь, дорогой мой писатель, когда мы заговорили о пьесах, я на некоторое время забыл, что нахожусь в психиатрической больнице.
– Ничего удивительного, – сочувственно обронил Драматург, – твои добрые мысли отодвинули в сторону тревожные негативные раздумья. Это говорит о том, что добро в конце концов всегда возьмет верх над злом.
– Это радует. Давай о твоей пьесе. Больше перебивать не буду.
Драматург кивнул и наморщил высокий лоб.
– Пьеса «Беспородный» в одном действии. Я даже наизусть помню действующих лиц. Тебе их перечислить?
– Конечно, и обрисуй, пожалуйста, как они выглядят. Ты будешь рассказывать, а я представлю себе, что нахожусь в театре.
– Хорошо, – улыбнулся Драматург. – Ну так вот, дорогой мой зритель, действующие лица пьесы следующие. Нельсон, старый одноглазый беспородный нес. Клюкин Наум Горлеич, недавно избранный новый мэр небольшого провинциального городка Н., мужчина упитанный, с тройным подбородком, с властным выражением лица, в блестящем костюме, хозяин черного «Майбаха». Квакин Макар, водитель «Майбаха», худой, суетливый мужичок с угодливой улыбкой на узком лице. Ряшкина Ирма Леонидовна, грузная бойкая женщина средних лет, хозяйка мясного павильона местного рынка. Метелкин Аркадий Ефимович, заместитель начальника департамента строительства и архитектуры мэрии, элегантный молодой мужчина в светлом дорогом костюме. Лисичкина Анжелика, крашеная блондинка лет тридцати пяти, владелица «Салона красоты», резко пахнущая импортным парфюмом. Филиппов Авдей Спиридонович, круглый, словно колобок, мужчина в возрасте, скорняк. Свистунов Василин, подвыпивший мужчина в открытом окне третьего этажа. Матрена Степановна, сердобольная старушка с тросточкой в руке. Зайцева Агнесса Устиновна, страстная любительница кошек. Денис и Олег, друзья, подростки двенадцати-тринадцати лет. Смирнов Сергей Андреевич, безногий инвалид-колясочник, житель однокомнатной квартиры на первом этаже «хрущевки». Вот и все действующие липа.
