Текст книги "Искатель, 2018 №9"
Автор книги: Станислав Росовецний
Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
В темном подмостном пространстве началось шевеление. Камчатка споро собрал вещички в сумку, Ванька, глядя на него, вернул монеты за пазуху.
– Не надо наших воровских людей дразнить своими пожитками, – наставительно заявил полностью, видать, вошедший в роль учителя Камчатка. – И не хвались взятым никогда. Потому как опасно лихого человека в соблазн вводить. Затрещину тебе дать, чтобы запомнил, или и так не забудешь?
Ванька слонялся в Китай-городе у Панского ряда, дожидаясь, чтобы лавки отворились, когда случилось с ним то, что никогда больше в жизни не приключалось, то, о чем ему потом всю жизнь было стыдно вспоминать. Столкнулся он нос к носу со здоровенным лакеем Филатьева, Митькой, – и, вместо того чтобы бежать со всех ног, опешил, оцепенел и позволил этому тупому бугаю, лакею верному, холопу примерному, взять себя за шкирку и молча оттащить к хозяину во двор.
Как в страшном сне, увидел Ванька ворога, на которых еще проступали остатки его надписи, пощаженные мокрою тряпкою, осточертевший хозяйский двор, в котором Митька отнюдь его не выпустил, а важно буркнул набежавшей дворне: поймал-де вора-беглеца и чтобы сказали хозяину. Немного погодя явились четверо дюжих приказчиков, вытряхнули из Ваньки оставшиеся хозяйские деньги и содрали с него хозяйскую шапку и камзол. Филатьевтак и не показался, смотрел, небось, из окна верхнего жилья. Потом один из приказчиков привел кузнеца, дядю Сему с соседней улицы, и вся компания толпой отправилась на задний двор, где увидел Ванька прикованного к стене конюшни огромного, как ему показалось, медведя. Тут паренек во второй раз за сегодняшнее утро опешил: ему показалось, что Филатьев хочет его скормить медведю, как в житиях святых злочестивые цезари-язычники напускали на христиан диких зверей. Однако приказчики, притащив цепь, начали прикидывать, как бы приковать Ваньку так, чтобы медведь доставал до него и мог подрать немного, но не задрал вконец. Медведь следил за ними маленькими, почти человечьими глазками.
Два дня провел Ванька на цепи в компании с медведем – и две ночи. Спал, натянув цепь, так чтобы зверь мог подрать только ту ногу, на которой было железное кольцо. Впрочем, медведь на него и не думал нападать: разглядев цепь, принял, видать, узника за товарища по несчастью. К едкому медвежьему духу Ванька привык, притерпелся и к голоду: в отличие от дикого зверя, беглеца Филатьев приказал не кормить. Удивительно, но в эти два дня и три ночи страдалец успел не только прийти в себя и придумать план спасения, но и в первый раз в жизни страстно влюбиться – такое приключение и не снилось храброму рыцарю и дерзкому любовнику Францылю Венециану, о котором не только в лубочной, за копейку, книжке было пропечатано, но и сказки довелось Ваньке слушать.
Ваньку, как сказано, приказано было не кормить, а медведю харч приносила крепостная девка Дуняша, и она заодно и Ваньке начала тайком совать то ломоть хлеба, то яблоко, то попить. Слово за слово, пошли между ними разговоры, и принялся Ванька исхитряться, чтобы привлечь к себе внимание своей ненаглядной. Шутки и прибаутки (откуда и бралось!) так и посыпались из него. О правильном ухаживании за сердечной зазнобой получил он в свое время сведения из завлекательнейшей повести о заграничных приключениях российского кавалера Александра, которую по воскресным дням читал в затрепанной тетрадке приказчик-грамотей. Слова только там некоторые были слишком учены, так что приказчики по своему разумению растолковывали их друг другу.
Ванька из тех чтений в молодцовской вынес убеждение, что ухаживание есть тяжкий и разнообразный труд, когда надо служанок подкупать, любовные письма сочинять, петь песни под окошком зазнобы и говорить ей сладкие любовные речи. Вот Ванька, на цепь к конюшне рядом с медведем прикованный, и старался как мог. Даже острую медвежью вонь, для свежего носа нестерпимую, сумел к делу ухаживания приспособить: рассказывал про медведчиков-скоморохов, про штучки, кои их ученый медведь выделывал, как пришли они играть на деревню, и о том, как глупые селяне за особые деньги просили их завести зверя в избу, а уж если там кучу наложит, так счастливы были – сие-де верная примета, что деньги в этой избе теперь не переведутся…
– Так ты, значится, у нас тоже разбогатеешь? – сморщила девка прелестный свой носик.
– И не сумневайся, Дуняша. И сам разбогатею, и тебя золотом осыплю – клянусь святым Пахомом в березовых лаптях!
Удалось Ваньке вырвать у зазнобы обещаньице, что ровно через неделю после того, как отведут его из двора, будет она, как стемнеет, ожидать его в сеннике у конюшни.
– Так ты, воришка, надеешься, что тебя хозяин не запорет и что на свободу вырвешься? Эх, простота!
– Ты только обещай, раскрасавица ты моя, а я уж приду!
– Разве что тебе, бедолага, твой березовый Пахом поможет…
На третий день пополудни привел Митька заспанного дядю Сему, тот расковал Ваньку, едва не размозжив ему ногу, и доставили беглеца в покой к хозяину. Был Филатьев не сам, а с гостем – зятем своим, полковником Пашковым. Оба курили трубки и пили кофе. Приметил Ванька, что ковры были с полу убраны, чтобы кровью не испортить, и лежала посреди покоя добрая охапка батогов. Филатьев выпустил клуб дыма из трубки, пристально посмотрел беглецу в глаза, сплюнул и приказал двум лакеям Ваньку догола раздеть, связать и сечь без всякого снисхождения.
– Ты ж не засекай подлеца сразу до смерти, сначала выпытай, куда твои вещи подевал и остатные деньги, – посоветовал Филатьеву зять.
– Не учи ученого, любезный Иван Иваныч, – ухмыльнулся хозяин, ощупав взглядом голого Ваньку. – Мне ли не знать, какое с этими скотами требуется обращение?
– Что ж ты гневаешься, Петр Дмитриевич, – развязно встрял Ванька в господскую беседу. – Если я тебя немножко пощипал, то для того только, чтобы ты казну свою пересчитал. Эй, посмотри, не прибавилось ли чего в ларце?
И, заслышав за спиной свист батогов, изо всех сил связанными ногами оттолкнувшись, прыгнул вперед, едва не упав на рассевшегося в креслах полковника. И туг же завопил:
– Слово и дело!
Филатьев, посиневший было от гнева, теперь побелел. Схватился за горло, разрывая воротник:
– Бейте!
– Э, погоди, шурин мой любезный, – оторвал надушенный платок от носа полковник. – С этим-то подожди, а доставь сперва подлеца куда положено…
– В Стукалов монастырь[4], где тихонько говорят… – радостно подхватил Ванька.
– Молчать, холоп! – рявкнул полковник и прежним сладким голосом продолжил: – Понеже, если сии твои приказчики не донесут, все одно среди подлых людишек пронесется, и не надейся, что до конторы не дойдет. Да и я, как человек военный и государыни нашей императрицы Анны Иоанновны верный слуга, обязан сей же минут поехать и доложить. Тебе, человеку законопослушному и небедному, чего бояться? Вздрючат дурачка за ложный донос да тебе же головой выдадут.
Однако отвезли Ваньку, в сумерках уже, не в московскую контору Тайной канцелярии, а в полицию. Он и там заорал свое, однако начальства по ночному времени не случилось, а низшие полицейские чины накостыляли ему по шее и бросили в битком набитую «холодную*. Прямо у двери он растолкал спящих, втиснулся между ними и сразу же заснул.
Очнулся в предрассветной густой темноте. Вокруг сопели, храпели – кто-то ухитрялся после каждого сиплого выдоха еще и причавкивать, будто на мужицкий манер щи хлебал, а на Ванькином бедре лежала чужая, к тому же, как он установил это брезгливым ощупыванием, лысая голова.
Когда рассвело, Ванька пропутешествовал к параше, потом занял место опять возле самой двери. Карманы пусты оказались – чему удивляться? Теперь только дожить бы до допроса.
И дожил, отвели его на допрос.
– Так это ты орал тут государственные слова? – приветливо спросил его плюгавец в сержантском мундире Преображенского полка.
Ванька пожал плечами – и тут же получил по затылку пудовым солдатским кулаком. Когда в глазах прояснилось, со звоном в голове поднялся на ноги.
– Как думаешь, Матвеев, не выдрать ли его кошками, а уж потом с этой мелочью пузатой разговаривать? – ласково осведомился секретарь.
– Примечательно, господин сержант, что сей арестант много о себе воображает. Ежели намерен запираться, то малое внушение… – важно заговорил солдат.
– Слово и дело государево! – завопил вдруг Ванька, которому лишняя порка была вовсе ни к чему.
Сержант скривился. Помолчал и, по-прежнему обращаясь только к солдату, проговорил:
– Паренек наш еще и косноязычный, оказывается. Ты понял, чего он вякнул?
– Никак нет, господин сержант. Чегой-то там про свое дело…
– Так засвети ему в ухо – авось соизволит изъясняться по-человечески.
Теперь Ваньку пришлось отливать водой. Поднявшись на нетвердые ноги, он повторил свое:
– Слово и дело!
Секретарь переглянулся с солдатом и тяжело вздохнул. Заглянул в бумажку, спросил:
– Ты Ванька Осипов сын, крепостной человек гостя Петра Дмитриевича Филатьева?
– Я, господин секретарь.
– Ты году сего сентября десятого дня ограбил с другими ворами своего господина, означенного гостя Филатьева?
– Товарищей у меня не было, и не грабил я, а взял пожилое[5].
– Я с этим разберусь, с твоим воровством, когда тебя из Тайной канцелярии к мам назад возвернут. Боюсь, что долго у нас не проживешь, а до суда так точно не дотянешь…
– Ведите меня в контору, господин секретарь. Вы обязанность имеете.
– Верни его в камеру, Матвеев. Морду ему больше не порть.
Снова в камеру Ванька буквально влетел. Вор, на которого он нечаянно приземлился, полез было в драку, но Ванька его мгновенно остановил:
– Я, товарищи, «Слово и дело» сказал, так что ввечеру меня здесь уж не будет. Коли есть у кого чего на волю передать или в тюрьму при «конторе», так я передам.
Место возле двери мгновенно очистилось, будто и не занимал его никто, как Ваньку увели. Арестанты на Ваньку не смотрели. Наконец старик, лежавший в месте тоже хорошем, у стены под окошком, втупился в парня белесыми глазами и прошамкал:
– Коль ты так добр, принеси мне триока калач, ела страмык, сверлюк страктирила.
Ванька пожевал губами и перевел: «Ключи в калаче, чтобы замок отпереть». Подсел к старинушке, отогнал любопытных и сказал ему на ухо:
– Сие с воли только возможно. А к коему замку?
– Да ни к какому. Проверял тебя, парень, маленько. Не ты первый из воров «Слово и дело» орешь, да только корысть с того невелика: меняют ребятки шило на швайку. Тебе, вижу я, здесь припарку сделали, а там настоящую баню устроят. В «конторе» заседает грозный боярин граф Семен Андреевич Салтыков. Он родня самой государыни императрицы, никого на Москве не боится, а дошлый, сказывают, и придирчивый, что твой немец.
Любопытная и весьма важная для Ваньки беседа была прервана двумя рейтарами, кои на повозке отвезли наконец его на Лубянку. Там кинули его в одиночку и велели дожидаться темноты, потому что, как сказал солдат, запирая Ваньку в каменном мешке, в Тайной канцелярии все дела вершатся ночью. «Чтоб еще страшнее было», – сообразил Ванька. Страшно ему было в меру, можно и вытерпеть, а вот от голода уже мутило.
Наконец поставили его перед Тайной канцелярии секретарем, увидев которого, Ванька приуныл. Секретарь записал, как положено, имя заявителя и кто таков, потом спросил:
– Говори, Ванька Осипов, по которому пункту подтвердишь ты свое «Слово и дело»?
– Я никакого ни пункту, ни фунту не знаю, а о деле моем скажу чиновнику вас поважнее.
Озлившись, секретарь принялся лупить Ваньку линейкой, однако, когда в контору приехал сам граф Салтыков, вынужден был доложить ему, а граф приказал привести строптивца прямо в застенок, где он и предстал пред грозные очи Салтыкова. Граф осведомился:
– Для чего ты в допрос к секретарю не пошел и что ты секретное открыть можешь?
Ванька пал на колени и, руками ухватясь за ноги графа, принялся изъявлять, что господин его убил и закопал солдата. А сказать того секретарю не мог, потому что секретарь тот в гостях у господина его часто бывал и с господином его бражничал. Вот почему, секретаря увидев в Тайной канцелярии конторе, он испугался и просил отвести его к самому высокому начальнику.
– Самый высокий начальник, – поднял перст граф Семен Андреевич Салтыков, – это Господь Бог на небесах. А ты, Ванька, сумеешь ли доказать, что твой хозяин, любострастный купчик Филатьев, российского солдата посмел умертвить и тем нанес ущерб и оскорбление Российской империи?
Ванька ответил, что покажет место на берегу Яузы, где господин его закопал труп. Граф кивнул, дернул правой ногой. Ванька тут же отпустил графские ботфорты. Под молящим и честным Ванькиным взглядом его сиятельство прошелся по застенку, от дыбы до очага, где стараниями палача, приземистого мужика в красной рубахе и переднике, уже разгорелся огонь и грелись клещи различных размеров.
– Что ж, Ванька Осипов, преданный ее величеству государыне императрице русский мужичок, вот как я поступлю. Даю тебе сержанта и пятерых солдат, и веди их во двор своего преступного господина. Если откопаете тело солдатское, приказываю тебе господина своего и причастных к делу тому злому его людей арестовать и, связав, предо мною поставить.
И пятью ружейными штыками ощетинившись, протопал Ванькин конвой ночными московскими улицами, рогатки, как детские игрушки, разметывая. Ванька размечтался: вот так бы и на воровское дело ходить! Мечталось ему легко: голова была воздушно пуста с голоду, и ноги ватно подгибались.
У ворот темного филатьевского двора попросил солдата-усача посветить фонарем на ворота, с удовлетворением увидел, что его надпись опять проступила на некрашеных досках, взял ружье и изо всех остатних сил грохнул прикладом но слову «свинья»:
– Эй, хозяин, открывай: Стукалов монастырь в ворота стучит!
– Тайной канцелярии московски контора! – рыкнул, в свою очередь, зверообразный капрал-преображенец.
Грюкнул болт засова, и явилась в щели, на фонарь сощуренная, заспанная мордатого самого лакея, что Ваньку поймал.
– Вяжите сего в первую голову, солдаты-молодцы! – возликовал Ванька и забалагурил. – Ты меня, Митька, взял у Панского ряда днем, а я тебя ночью, вот и в расчете.
В окнах хозяйских покоев и в молодцовской уже светилось. Однако Ванька первым делом повел конвойных на кухню, поднял с печи кухарку Настку и подтолкнул вперед капрала. Тот, как в пути было договорено, заорал:
– Что есть в печи, на стол мечи! Тайной канцелярии московска контора пришла твоего господина имать!
Настка до того перепугалась, что забыла солонку на стол поставить. Ванька ел, аж за ушами трещало, а когда солдаты принялись набивать трубки, а одного капрал послал заменить караульного, Ванька как ни в чем не бывало поел вдобавок и вместе с караульным. Уж подумывал, не отвалиться ли от каши, когда в дверях явился полностью одетый Филатьев: очко у него, видать, дрожало, и он. не выдержав неизвестности, решил поторопить события.
– Зачем же, господин капрал, самому распоряжаться на моей кухне? – залепетал Петр Дмитриевич, разгоняя перед побелевшим носом клубы табачного дыма. – Ежели вы возвращаете мне беглого моего крепостного человека, я бы и сам велел…
– Лопату сюда! И фонарь зажженный! Ты, купчик! – взревел капрал. – Сам копать будешь, каналья купеческая!
Через забор солдаты, отяжелевшие от еды и домашней Насткиной настойки, перелазить не пожелали, тесаками вырубили и повалили одну связь. С помощью фонаря Ванька легко нашел место, и Филатьев, беспрестанно крестясь и немилосердно каждый раз ободряемый прикладом, принялся неумело копать яму. Вдруг завоняло резко, словно от дохлой кошки. Капрал вырвал у Филатьева из рук лопату, отбросил, присел на корточки с фонарем над ямой, и внезапно, за ноги дернув, обрушил в нее купца:
– Теперь руками выкапывай, гнида, языком вылизывай! – И пояснил солдатам: – Там наш мундир, родимый… Видать, это пропажа давешняя, Петруха Хряков, которого секретарь, на гульки выбираясь, взял с собою.
Ваньку капрал послал за рогожкой побольше. Вернувшись, он заглянул в яму – и, едва успев отбежать к забору, вернул все только что съеденное. «Как можно сделать такое с живым человеком? – билось у него в голове. – Как можно было?» Возвратился к яме, преисполненный омерзения к Филатьеву и ужаса перед ним.
Господин его уже вытащил мертвеца и уложил на рогожку. Стоял, повторяя громко Иисусову молитву и беспрестанно, как заведенный, вытирая руки о полы кафтана.
– Что, похужело, парень? – спросил капрал у Ваньки. – Это тебе не свежий труп на поле битвы, кровавый и наполовину еще живой. Так, товарищи, сие Хрякова останки, уже точно. Совпадает с тем. что малец донес их сиятельству. Убивец, перед вами который, нашего товарища убил и закопал, как собаку, – вот уж подлинно, как собаку… Федор Силыч, что делать будем? Честь свою гвардейскую, Преображенского полка, неужто не отомстим?
– Перво-наперво парнишку отошлем, – степенно заявил седоусый солдат. – Не надобно ему смотреть… А что выстрел все равно услышит, так засвидетельствует, что господин его, найдя труп и в убийстве повинившись, тикать с перепугу взялся и был застрелен. Ты, Трофим Петрович, дал команду «Стой!», а купчик не подчинился. Я паршивца и уделаю, ружье заряжено.
Седоусый присел у ямы, к фонарю приблизившись, и проверил, не просыпался ли с полки порох. Капрал молча взял Ваньку за плечи, развернул к усадьбе и дал под зад коленкой. Ванька побрел, спотыкаясь и оглядываясь. Он решал сейчас, стоит ли прятаться за забором, чтобы подсмотреть.
Вдруг Филатьев, до того столбом безгласно стоявший, пришел в движение и издал короткий жалобный звук, будто утка крякнула. Он упал на колени, начал ползать вокруг солдат и, бормоча, каждому протягивать добытую из кармана пригоршню поблескивающих под фонарем монет.
– В Тайную… в контору, к их сиятельству… озолочу… – доносилось до Ваньки. Потом пареньку показалось, что Филатьев и его имя назвал. Нет, не показалось, потому что уже явственно махнул хозяин именно ему рукой, призывая: – И тебя умоляю… Ты у меня взял немножко, шалунишка пригожий, а я тебе еще… Только попроси… господ солдат… меня… к их сиятельству…
Ванька был уже у ямы, но все глаза наблюдая солдат.
Капрал протянул руку, взял из филатьевской пригоршни одну монету и попробовал на зуб. Скривился, как от зубной боли, и переглянулся с седоусым. Тот перемялся с ноги на ногу и взял ружье на плечо.
Капрал разогнул пальцы снова остолбеневшего Филатьева, высыпал монеты на свою широкую, лопатой, ладонь, обшарил его карманы и, не мешкая, раздуванил всю приготовленную на подкуп деньгу, не обделив и Ваньку. Распорядился:
– Мы с заявителем предоставим убивца в контору, а ты, Федор Силыч, отдохни здесь на бережку до утра, чтобы плюгавца этого холопы тело Петрушино в речку не сбросили. Мы тебе пошлем из усадьбы с кухаркой кошму какую-никакую, подушку и одеяло с барского ложа. Становись! Шагом… арш!
Три дня Ванька спал в одиночке с кольцом над койкой, чтобы запирать на цепь арестованного, но двери камеры не закрывались, а харчевался он, как свой в конторе человек, вместе с солдатами, на казенную копейку вдень. В третью ночь его вызвал к себе граф Семен Андреевич. На сей раз не в застенок, а в свой кабинет.
Граф был явно не в своей тарелке. Он выгнал протоколиста, сам запер за ним дверь. Заговорил медленно, на Ваньку не глядя:
– Ты мужичок сметливый и хотел российскому правосудию помочь. Молодцом! Этот поганец Филатьев в убийстве солдата признался, а потом начал изворачиваться, что совершил сие пьяный и нечаянно. Свидетелем лакея назвал, а лейб-медик Евлих, тело солдатское посмотря, удостоверил смерть от естественной причины. Каково?
– Конечно же, ваше сиятельство, естеством помер, ежели руками за шею задавлен. Купил господин Филатьев лекаря, прошу нижайше прощения за смелость.
– Если б только эту чухну немецкую, я бы и не посмотрел! Отпустить подлеца придется. Генерал-губернатор за господина твоего горой встал, а когда я про справедливость заикнулся, он мне прямо заявил, что петербургские немцы-министры гостем этим давно подмазаны и, того более, в его гешефтах свою долю имеют. Тебе же известно, что наша государыня императрица Анна Иоанновна (да правит она бесконечно и счастливо!) есть природная русачка, да только власть теперь у немчуры проклятой, прости меня Бог!
– Да, вестимо. Народ наш русский любит русских вельмож, вот как ваше сиятельство, – ответил почтительно Ванька. Ему тогда наплевать было и на русских бояр всех до одного, и на немцев-министров, и на этого их русского ругателя с раскосыми татарскими глазами, однако мелькнула у него догадка, точнее, сверкнула в полутьме счастливой молнией: ведь не так плохи его дела, если стоит он сейчас, крепостной раб, перед страшным графом Салтыковым, и тот перед ним чуть ли не оправдывается!
– До обеда пусть подлец в камере еще блох покормит, а затем, преподав собственным моим кулаком плюгавцу отеческое наставление, вынужден я буду его отпустить. Взяток я, как всем известно, не беру, да пользу из Филатьева для державы извлеку: пускай, подлец, для конторы бесплатно поставит бронзовые ручки дверные, шандалы там, запоры, а мебель пусть за свой счет выпишет самолучшую… Кроме того, блюдя философическое равновесие поступков, выбил я у него, насмерть перепуганного, для тебя вольное письмо. Вот, держи. Теперь ты не крепостной. Живи на Москве свободно.
Ванька упал на колени, поцеловал руку графа, державшую вольное письмо, и спрягал драгоценную бумагу за пазуху.
– Век теперь буду за вас Господа молить, ваше сиятельство, – прошептал он, искренне уверенный, что так и станет поступать.
Выйдя из страшной «конторы» с вольным письмом да к тому же с тремя золотыми в кармане, посчитал Ванька дни на пальцах – и вышло, что сегодня Дуняша должна ждать его на сеннике. Он отмылся и попарился в торговой бане, красиво остригся у цирюльника, поел по-человечески в трактире и, как стемнело, берегом Яузы вышел к задам усадьбы бывшего своего господина. С собою нес он костей – для Полкана и его команды, полуштофчик сладкой водочки, самолучшие конфекты и пряники тульские печатные – понятно для кого.
Дом гостя-убийцы сиял огнями и гремел музыкой. А также крик веселый слышен был из окон и топот танцующих пьяных ног. Хозяин праздновал свое освобождение. Меж тем на пустыре яма, где еще на той неделе тлело мертвое тело несчастного преображении Петрухи, была засыпана вровень с землею, а забор залатан белеющими в темноте досками. Ванька подумал, что справедливости искать напрасно, а если так, надо подумать о себе и в царстве зла и неправосудия отвоевать (праведно у них не отвоюешь – зубами надо выгрызать!) для себя тихое и теплое местечко, куда ни одна столочь не посмеет сунуться. И завлечь в этот маленький рай Дуняшу.
Прикормил Ванька собак и пробрался в сенник. Дуняша была уже там! И понеслась вперед, блаженные минутки пожирая, крыльями Феникса-птицы помахивая, первая в его жизни – и оказавшаяся последней – ночь счастливой, взаимной и чистой любви. Нет, не получил он от Дуняши того, чего великими кавалерскими трудами добился-таки от пасторской дочки города Лилля российский кавалер Александр, но причина ее упрямки была ему хотя и горька, по понятна. Между двумя сладкими поцелуями призналась ему Дуняша, что полюбила его, но не в первый раз в жизни полюбила: у нее имелся любовник, рейтар Нелидов, и она уже отдала ему свое девичество. А что было делать? Трудно крепостной девке сохранить свою честь, даже когда господин ее на баб вовсе и не лаком. Господин господином, а лакеи, а приказчики – проходу ведь не дают! Потому за счастье для себя почитала, что отдалась по любви. А Нелидова она полюбила, но не так, как Ваньку…
– А как? – вскинулся Ванька.
– Ах, Ванюша, – спрятала Дуняша на его груди кудрявую свою головку, – трудно мне тебе поведать, как я его полюбила. Скажу лучше, как полюбила тебя – жалостно и вроде как младшего брата, на руках бы тебя носила, заласкала бы всего…
Тут они хлебнули из полуштофа, закусили пряничками и поцелуями, однако в решительный момент, когда Ванька, признаниями Дуняши скорее ободренный, нежели обескураженный, пошел на приступ, тень рейтара Нелидова, в Ванькином воображении похожего на Бову Королевича, снова встала между ними. Оказалось, что он, Дуняшин избранник, сейчас с полком в походе и обещал, возвратясь, ее на волю выкупить и на ней жениться. Поэтому Дуняша, как ни лежит ее душа к Ваньке, суженому своему жениху изменить не может. Давно утихла музыка и пьяные вопли гостей Филатьсва, уже предрассветным холодком пахнуло, когда Дуняша, не доплакав и не договорив, сразу вдруг заснула, а Ванька, тоже с глазами на мокром месте, в полудреме остался сторожить ее сои. На душе его было и горько, и радостно, он мечтал о том, что с Дуняшей у них все еще произойдет, как у людей, и предчувствовал, что еще много у него будет таких вот сладких встреч и свиданий и что в него, парня не из уродливых и неглупого, влюбится не одна прекрасная девица…
Тут в сене зашуршало, слишком громко, как для крысы, и Ванька, закрывая собой возлюбленную, спешно допил из полуштофа остаток и взял его в руку, словно дубинку. Зашуршало вторично, и явилась в сене черная рогатая голова, а под рогами засветились желтые глаза.
Хмель, во время объятий нечувствительный, бросился Ваньке в голову. Он поднял бутылку, чтобы огреть ею нечистого – и опустил руку. Вовсе перед ним и не черт (и чего ему гут делать, тоже мне нашел грешников – пусть Филатьеву является!), а обыкновенный козел, их держат в каждой конюшне, чтобы жеребята не переводились.
– Эй, бородатый, иди лучше над кобылами поколдуй!
– Ме-е-е, – не согласился козел, и тут же, будто по его команде, загудели колокола сорока сороков церквей московских, поднимая народ на заутреню.
Вместо пожилого Ванька выдал рогатому упрямцу пряник, а сам, ласково теребя за плечико, склонился над медленно проступающим в рассветной мути прекрасным ликом Дуняши. Пора, пора разбегаться, пора двум детям, друг друга нашедшим, возвращаться в чужой и опасный мир.
Так приходит воровская слава
С головой, тяжелой от вина и бессонных любовных переживаний, нелегко оказалось Ваньке найти полуразвалившуюся избу на берегу смрадной Неглинной, где назначил ему встречу Камчатка неделю тому назад.
Хозяйка притона, сгорбленная старуха Стешка, весь день жаловалась, что дела идут хуже некуда, в обед ткнула Ваньке тарелку кислых шей с коркой хлеба и с обеда же начала зудеть, что пора бы и заплатить за квартиру да за услуги. Ванька отмалчивался, ожидая Камчатку, от которого ждал совета не только о том, как расплатиться с бабкой, но и про всю свою оставшуюся жизнь. Солнце между тем уже садилось, и паренек то и дело вскакивал со скамьи, на которой барином провалялся весь день, и через маленькое, но застекленное окошко вглядывался в облитый закатом двор.
Как ни прислушивался, но легких шагов Камчатки он так и не услышал. Раздался условный стук, старуха вышла в сени и отодвинула засов.
Вошел Камчатка и, Ваньку увидав, непритворно обрадовался. Обнял его, обдав запахом табака и свежевыглаженного белья. Усадил на скамью и попросил:
– Рассказывай, куда подевался!
Ванька рассказал. Камчатка попросил показать ему вольное письмо, шевеля губами, прочитал.
– Не врешь, что никого из воров не продал? Ну тогда – молодцом! Что ж ты, старая, ко мне не прибежала, как договорились?
– В доме пусто… Одного огольца оставить?.. Чтобы обчистил?.. – забормотала старуха.
– Ладно, старая, сходи давай за водой, поговорить надо, – сунул ей Камчатка коромысло.
Они еще пошушукались в сенях, и вор вернулся в комнату один.
– Послушай, Ванюха, ты теперь человек свободный и дороги перед тобой открыты, только выбирай. Свободно тебе записаться в посад, пойти в подмастерья, в приказчики, на суконную фабрику, а то – на Филатьсвы пожитки – и лавчонку открыть. Что скажешь?
– Я, Камчатка, воровскую вольную жизнь теперь ни на что не променяю. Чтобы мне горбатиться за прилавком или терпеть затрещины от дуролома-хозяина? Да ни в жисть!
– Если на том стоишь, есть у меня для тебя веселое дело.
Когда Ваньке удалось с помощью Тайной канцелярии избавиться от обворованного им хозяина, да еще и вольную на руки получить, да при этом еще никого из братвы не заложить, Камчатка поверил в воровской фарт своего воспитанника и пришел к выводу, что им следует покорыстоваться как можно скорее, пока он, фарт, не улетучился. От чего оно, воровское это счастье, проистекает – от особого расположения планет над головою или от временного благоволения уже бесплотных Высших над человеком сил, – он не знал, однако по опытам жизненным убедился, что и вето ремесле, и в игре, карточной или в зернь[6], полоса везенья, если уж и выпала, долгой не бывает.
Посему Камчатка и придумал истратить фарт Ваньки надело неслыханное – ограбить ни много ни мало, а императорский Анненгофский дворец. Правда, сама государыня-императрица Анна Иоанновна с полгода уже как переехала, со всеми своими пожитками и с мебелью, в Петербург, но деревянный дворец, построенный по ее приказу со сказочной скоростью, пустовал не полностью: оставались в нем не такие скорые на подъем, как сама царица. ее придворные: доктор Евлих, сам заболевший аккурат во время переезда императорского двора, портной, срочно дошивавший начатые наряды, их собственные слуги, комендант и три сторожа дворца. А вот караульные солдаты с дворца были сняты, о чем Камчатка имел доподлинное известие.
Ограбление Анненгофского дворца вначале было для честолюбивого Камчатки только золотою мечтой: ведь простые, а не придворные воры могли ограбить царя разве что в сказке, где, как веем известно, и царевич на Сером Волке ездит. Потом, незаметно для себя начиная претворять меч ту в явь, Камчатка принялся собирать нужные для того сведения. Ему, в частности, удалось подсадить в трактире одного приятеля, Степку но кличке Гнус, к хорошо уже выпившему слуге доктора Евлиха. Слуга, именем Тишка, спьяну принял собеседника за старою своего по семинарии однокашника Лахудру, и Камчатка, сидевший к ним спиной, за соседним столиком, еле удерживаясь от смеха, так и видел, как Гнус вздрагивает всякий раз, когда его называют позорным прозвищем.
Пьяный слуга-семинарист после угощения заболел словесным поносом, и многое из его речей, касавшихся болезней государыни-императрицы и приближенных к ней особ, Камчатка не то чтобы выкинул из головы, но и не собирался никому переносить. Возобновленная матушкой-государыней Тайная розыскных дел канцелярия свирепствовала в Петербурге, пытая правых и виноватых, ее отделение, в просторечии называемое москвичами «конторой». только обживалась в особняке на Лубянке, однако страшное «Слово и дело» уже не раз звучало и на московских улицах. Среди словесного сора, обильно извергаемого Тишкой, Камчатка, что твой петух, выклевал и несколько жемчужных зерен. Он узнал прежде всего, что жена доктора, редкая немецкая стерва, вынудившая долговязого слугу оскоромиться в Великий пост, отбыла с поездом государыни в Питер, где пользует императрицу микстурами, сочиненными наперед ее мужем. Сам же доктор на ночь принимает сонные капли, слуга же спит (именно спит, а не бодрствует) в его опочивальне. Выяснилось также, что в первые дни после отъезда императрицы новоназначенный комендант, одноногий сержант, и сторожа, солдаты-инвалиды, напивались каждый вечер, а теперь только в среду и пятницу.
