Текст книги "Искатель, 2018 №9"

Автор книги: Станислав Росовецний

Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Вах, вах! Иду! Ох, Ашот…

Грохочет железная дверь, бренчат ключи, гремит засов, лязгает, проходя сквозь пробои, дужка замка, скрипит ключ; запертый замок стучит об дверь. Прекрасно! Можешь, ара, еще хоть два замка навесить! Нам только на руку…

Грузные шаги, хриплое дыхание. Стихают за углом. Ванька стряхивает оцепенение, одним движением поднимается на ровные ноги и шагает к армянской лавке. У пустого места рядом с ней, справа, оглядывается по сторонам и расстегивает пуговицу на ширинке. Мысль такая не одному ему приходила в голову: на пустырьке изрядно воняет мочой. На шею Ваньки падает прохладная тень: это к Гнусу успел присоединиться Тишка, они закрывают, как могут, атамана, от глаз случайных прохожих.

Редкая удача! Спеша выручить компаньона, купец позабыл закрыть окошко, выходящее на пустырь. Не нужно терять время, вырезая стекла, и Ванька, не медля, протискивается в тесное окно. Он в шайке единственный, кто может это проделать. Конечно же, подрасти бы не помешало, но его основная работа – головой… Голове своей дав вчера от души поработать, атаман решил товаров в лавке не трогать, а вынуть только кассу. Бархаты, тонкие шелка, златотканая парча – красиво и дорого, да только кому их здесь толкнешь?

Ларец, набитый серебряными деньгами, он нашел в углу под тряпками. Из-за пазухи достал холщовый мешок, пересыпал в него добычу, ларец вернул в угол и снова тряпьем прикрыл. Великоват мешок оказался, да уж лучше по-таковски, чем наоборот. Странно, но ему не боязно было оставаться в прохладной лавке: мнилось, что опасность ждет только снаружи. Хоть и висела в красном углу икона, совсем как русская, пахло здесь чужой одеждой, чужой острой едой, чужими людьми. Будто ты в заморских краях, в том же Самарканде…

Ванька ухмыльнулся, постучал себя по голове (и когда опустеть успела?), завязал мешок, просунул его в окошко и отпустил, чтобы сполз но кирпичной стене. Выбрался и сам, всей кожей чуя опасность. Мимо лавки, ела Bet Богу, в этот момент никто не проходил. В песке посреди пустыря Гнус успел ножом и руками выкопать ямку, а сам стоял на линии ланок, за плечи обнявши Тишку. Ванька рассеянно кивнул его напряженной спине, быстро сунул мешок в яму, забросал песком и разровнял. Часть песка оставалась влажной – ничего, к тому времени, как поднимется тревога, высохнет…

– Все покамест, ребята. Пошли, как договорились.

Они разошлись в разные стороны. Собрались в условленном месте на берегу Волги. Подождали Плачинду – не пришел. Не сумел, следственно, сам уболтать солдат.

– Дольше не ждем, – вскочил с песочка Ванька. – Пора тебе вступаться, друг Тишка. Не подведи. Вот те полтина, посули ее капралу не сразу. Ты в своем праве: двоюродного-де брата обворовали, да его самого же и держат. И паспорт показывай, только если заставят. Не забудь, как Плачинду-то понарошку зовут…

– Все помню, атаман. – Семинарист спрятал полтину, распрямил свои ноги-ходули, поклонился на восток и осенил себя крестным знамением.

Ванька подумал, что, будь здесь Плачипда, не преминул бы скомороший сын посмеяться над «свинаристом», но похоже, что это над Плачиндой сейчас смеются. Вслух пожелал:

– Ни пуха ни пера.

Тишка, не оборачиваясь, послал атамана к черту и зашагал, в песке загребая огромными сапогами, к торговым рядам. Над ярмаркой нарастал неясный гул: послеобеденный передых кончился, публику вновь охватил зуд купли-продажи.

Ванька покосился на солнце: светило медленно, но неумолимо опускалось. Не выдержав, он повернулся к Гнусу, спокойно посапывающему на песке.

– Эй, проснись, Степа! Пройдись-ка на пристань, поищи там кольев, лубья, рогожи для навеса, из чего торговую палатку поставить. Только приценись, а без меня не покупай. Я сам подойду.

Снова потянулись минуты. Пытаясь отвлечься, Ванька заставил себя вспомнить о Дуняше, но вместо нее возник перед ним образ бесстыдной Фроськи, и потому, наверное, что здесь, меж рядами, таких Фросек довольно шляется, только свистни… Двое, долговязый и толстяк, выползли из рядов. Идут сюда. Они!

Тишка, довольный приключением, пытался о нем подробно рассказать. Ванька его не слушал, отмахивался, как и от сбереженных трех гривенников. Он снял шляпу, причесался, надел ее теперь набекрень и, воображая себя внутри нахальным московским купчиком, отправился к армянскому амбару.

Возле амбара, как и ожидалось, маячил солдат с примкнутым штыком, собирались потихоньку зеваки, а на пустырьке у окна спорили, друг друга хлопая по плечам, чернобородый армянин в синем кафтане и капрал в таком же, как у солдата, неизвестном Ваньке мышиного цвета мундире.

– Мне бы хозяина, – робко подал голос Ванька.

– Проходи, – рыкнул солдат и опустил руку, перекрестив ружьем открытую дверь лавки.

Ванька испуганно попятился.

– Чего тебе? – повернулся к нему армянин. – Говорыш, видел вора?

– Какого еще вора? – вылупил зенки Ванька. – Я, господин иноземец, торгую различным мелочным товаром, с лотка продаю, ноги бью, а у тебя тут пустырь гуляет. Дозволь, хозяин, возле тебя шалаш поставить, а я сколько надо, заплачу, не поскуплюсь – даже и гривенник за неделю.

– Говорыш, гривенник за неделю? – горестно изумился краснощекий и чернявый купец. – Тут беда такой – кассу вынесли, а он гривенник за неделя. Пять медных алтынов за дэнь!

– Эк запустил, хозяин… Медный пятак за день!

– Гривенник за дэнь! Последний цена!

Ванька сбил шляпу себе на нос, почесал в затылке и подивился: армянин, выторговывая копейки, топтался, песок приминая аккурат над многими своими рублями – сотнями, а то и тысячами целковых.

– Эх, где наша не пропадала! По рукам!

– По рукам! – И, спрятав в карман двугривенный, плату за сегодня и за день вперед, купец повернулся к капралу. – Замок запэрты, ключи у меня и у Ашота…

Ванька деловито обмерил шагами пустырь, пошептал себе под нос, сдвинул шляпу снова набекрень и отправился на пристань. Купил толково выбранный Гнусом материал и отправил его ставить шалаш. Сам метнулся в галантерейный рад купить мелочный товар для розничной продажи, а заодно и коробью^[8] на ремне, в чем носить.

Вернулся к армянской лавке настоящим коробейником, а там шалаш был уже почти готов. Ванька помог натянуть навес, украсил его разноцветными ленточками и тесьмой, а товар разложил на коробье и прямо на песке. Потом хлопнул себя ладонью полбу и, не обращая внимания на рык караульного, поднырнул под его ружьем в лайку. Там армяне, причитая, потчевали капрала густой сладкой водкой, а младший говорил ему:

– Всэ знают, гдэ воровской народ ночует, обойти бы балаганы, малины в Нижнем, а мы поблагодарим…

Капрал вытаращился на Ваньку налитыми кровью глазами, а тот как ни в чем ни бывало попросил табуретку, чтобы сподручнее торговать. Ему налили крохотную рюмочку и заняли чурбан, на котором армяне кололи дрова. Ванька поставил чурбан на то самое место, где зарыл мешок с деньгами, уселся и завел:

Ах, пошел раздор —

На товар разбор!

Две Дуняшки, два Груняшки,

Да две бабы Акуляшки,

Как завидели шалаш.

Набежали все зараз!

Для молодушек-лебедушек —

Платки, гребешки,

И белила, и румяна!

Для красных девушек —

Шпильки, иголки,

Булавки, приколки!

Даром не даем,

А по дешевке продаем!

Почти сразу же оттеснив Гнуса и Сверчка, которые, прыская в кулак, изображали покупателей, к палатке ринулись девицы и их тороватые ухажеры. Ванька все спускал им за бесценок, пощипывал девиц, где рука доставала, получал сдачи пинками, а сам знай заливался соловьем:

От нижегородских ворот

Вали валом, народ,

К торгашу Ивашке

В красной рубашке!

Разбазаривай, Ванюша,

Выставляй все напоказ —

Красным девкам за пятак.

Молодицам даем так,

Придет вдовушка смазлива —

Ей продажа особлива!

Так проторговал Ванька до сумерек, пока не опустела коробья. Толпа разошлась, а незадачливый продавец остался сидеть на чурбане. Отгибая пальцы, принялся он с жалостными вздохами подсчитывать выручку. Выходило и впрямь невесело: за съем торгового места заплачено двугривенный, за товар – рубль с полтиной. за шалаш – тридцать пять копеек, а наторговал Ванька полтину с небольшим.

Как только стемнело полностью, незадачливый коробейник перестал вздыхать и пересчитывать медную мелочь, вышел на середину ряда и свистнул, вызывая приятелей. Втроем они быстро отвязали рогожу от задних кольев, и она повисла на передних. За этим бедняцким занавесом Ванька поставил Тишку так, чтобы на всякий случай прикрыл спиной окно лавки, выходящее на пустырь, а сам быстро выкопал мешок. Меньшую часть денег рассовали по карманам, а большую пересыпали в коробью, закрыв сверху мешком, а мешок лентами.

Солдат давно уже вошел в лавку, и там дым стоял коромыслом. Ванька, с коробьей на ремне, прислушался к гулу пьяных голосов и, приняв во внимание крепость армянской водки, решил, что сегодняшней ночью облавы можно не бояться. А вот завтра надо снять для команды квартиру в Нижнем.

Опасаясь привлечь к себе внимание сыщиков, рыскавших между ярмаркою и Нижним в поисках похитителей армянской кассы (в ней, по армянскому счету, оказалось три тысячи рублей, а по воровскому – всего две тысячи сто), Ванька не стал устраивать пышное празднование удачи, отметили ее скромно в рощице над Волгой, где и зарыл Каин коробью с армянской кассой. Зато уж посмеялись ребята от души.

В тюрьме и в бегах

Удивительная удача и вскружила, видно, атаману голову.

Разгуливая по Макарьевской ярмарке, забрел Ванька в колокольный ряд и подсмотрел через открытую дверь, как купцы после удачной сделки пересчитывают деньги, а потом оставляют их прямо в лавке на столе, прикрыв циновкой. Каин знал, как велики обороты в колокольном деле. Решив удивить товарищей, он схоронился за пустым прилавком и, улучив минуту, когда лавка опустела, заскочил внутрь, приподнял циновку, схватил лежавший под нею кулек и бросился бежать. Не тут-то было!

Его оглушил ужасающий не то рев, не то визг, и дорогу перекрыло невероятное по толщине создание с широченным красным лицом и в грязном огромном фартуке. Ванька опешил: судя по визгливости крика (он не сразу понял, что раздавался обычный призыв держать вора) и по некоторой округлости фигуры, была это баба. Поскольку же она фактически закупорила дверь (потом Ванька признавался, что подумал: «Уж не прогрызаться ли мне сквозь нее?»), он потерял драгоценные мгновения на раздумья, как поступить, и только решился, только принялся разгоняться, чтобы оттолкнуть от двери мясистое препятствие хотя бы и головой, как сзади его крепко ухватила не одна пара жилистых рук.

Не веря, что такое с ним, умником, могло произойти, знаменитый Ванька Каин молча наблюдал, как погубившее его создание протискивается в дверь и почти человеческим голосом рассказывает: она-де торгует пряниками и давно присматривалась к этому молодчику, а как увидела, что он проделывает, тут же и закричала. Ванька сжал зубы: ошеломленный появлением торговки, он не сбросил кулек. А сбросил бы, была бы еще возможность пояснить, что зашел заказать колокол для села Пожарищи под Новгородом Великим, а бабе бог знает что померещилось.

Поздно: из-за пазухи у него вынимают кулек, а в нем и не деньги вовсе, а серебряный оклад для небольшой иконы Богоматери с младенцем. Ванька присвистнул – и тут в первый раз получил по шее. Он надеялся, что его поведут в участок, а по дороге он сбежит, да не тут-то было: купцы-колокольщики, предпочитавшие, как выяснилось, домашние наказания, вытащили его в заднюю комнатку лавки, служившую им конторой и спальней.

Ваньку Каина обыскали, забрали у него московский паспорт, выданный ему в свое время вместо вольного письма, раздели, поставили посреди комнаты, и один из купцов начал охаживать его по спине кочергой, а двое других – отвешивать размашистые затрещины каждый раз, когда он пытался от кочерги увернуться. Наконец бородачи запыхались, да и время обедать пришло. Те двое, что били спереди, переглянулись, вцепились Ваньке в плечи и начали пригибать его голову к полу. Ванька, не зная, что с ним хотят сотворить, отчаянно, несмотря на боль в спине, сопротивлялся. Тем временем тот, что оставался сзади, сумел надеть ему на шею железные полукружья, соединил их и повернул в ошейнике ключ. Ванька попытался подняться с полу – и не смог: голова его оказалась прикованной короткой цепью к тяжелому креслу.

– Что же вы, бороды, навесили мне монастырские четки? – спросил Ванька, задыхаясь. – Никак желательно вам, чтобы я для вас муки намолол?

– Нам желательно тебя, вор и святотатец, в сырую землю уложить. А стул потаскаешь, пока мы передохнем и перекусим.

В двери повернулся ключ. Ванька понял, что попал в капкан. Забьют бородачи до смерти, а ночью – камень на шею, да и в Волгу на дно. Товарищи так и не узнают, куда он пропал. Нужно спасаться. И ничего толковее не придумаешь, как старую свою песню спеть. Однажды ведь уже выручила. Он прислушался: шум ярмарки доходил сюда только как неясный. Понятно почему комната была глухой, без окон, такие на селе называли повалушами. Выходит, надо прорываться в светлицу, где его взяли. Оттуда народ услышит, куда денется.

Изловчился Ванька и принялся потихоньку себя вместе с креслом к двери перетаскивать. Дверь наружу открывается, потому как только ключ заскрипит и замок сработает, надо кресло изо всех сил толкать на дверь, в ланке за что ни помадя цепляться и орать что есть силы.

Задуманное ему удалось, а бородачи, такой прыти от пленника не ожидавшие, подрастерялись и даже дверь в ряды не закрыли. Посему на Ванькин крик сразу собрались зеваки, а он снова набрал воздуху и завопил еще пронзительнее:

– Слово и дело!

Бородачи явно перепугались. Главное оружие самого злого из них – кочерга – осталось в повалуше, а спиной, позволяя оглушить себя какой-нибудь иной подручной железякой, пленник к ним не оборачивался.

– Слово и дело!

Зеваки заполнили уже весь ряд у лавки. Задние давили, и несколько человек неволею оказались внутри, а впереди – толстая девка, должно быть, горничная, с живым петухом под мышкой; она беспрестанно лузгала семечки, и ясно было, что зрелище человека, прикованного к креслу, ужасает и развлекает ее, все равно как созерцание бородатой бабы в ярмарочном балагане.

– Слово и дело! Зовите солдат, убивают! – Ванька скорчил толстой девке страшную рожу, но отвлекся он напрасно: едва успел заметить, как летит к нему над полом носок жирно блестящего под пылью сапога…

Очнулся он уже на извозчике, между двух давешних купцов. Руки связаны, затылок и подбородок раскалываются от боли.

– Куда везете, бороды? – спросил Ванька, и сам не услышал своего голоса. Его замутило, он еле успел повернуться, чтобы блевануть не на ватную задницу извозчика, а в колени одному из купцов.

…Ванька открыл глаза. Липу было холодно, ледяная вода текла за шиворот. Сидел он, по-прежнему связанный, на мокром табурете. Человек в красной рубахе, выплеснувший на него ведро воды, был, понятно, палач, а седой офицер в драгунском мундире – наверняка полковник Редькин, в этом году командированный из петербургской Тайной канцелярии на Макарьсвскую ярмарку, чтобы навести наконец здесь порядок. Слухи о его медвежьей хватке и жестокой справедливости вызывали боязливое восхищение нестрого населения ярмарки. Полковник стоял у стола, а в правой его руке, опирающейся на столешницу, Ванька с облегчением увидел свой паспорт. Не выбросили, бороды…

– Очухался? Что имеешь заявить, вор, об умыслах против ее царского величества или членов ее августейшей семьи, об оскорблении царского имени и титула, о государственной измене?

– Меня, ваше высокоблагородие, эти раскольники-бородачи, по ничтожной вине захватив, били железною кочергою, к тяжкому стулу приковали и хотели живота совсем лишить. Вот я и крикнул, желая прибегнуть под защиту высшего закона… Смилуйтесь, ваше высокоблагородие!

– То есть ты, – полковник близоруко подносит прямо к глазам Ванькин паспорт, – Иван Осипов сын, зряшно выкрикнул: «Слово и дело». За такое положено наказание.

– Разве сие зряшно, ваше высокоблагородие? Я же тоже ведь не таракан какой, а Российской державы подданный, царствующего града Москвы, как прописано в паспорте моем, посадский житель.

– Подданный, вот оно что… Так, может быть, ты и присягу государыне императрице принимал?

– Токмо по тогдашнему малолетству не принимал, ваше высокоблагородие, – ответил Ванька, благоразумно решив скрыть, что в те поры пребывал к тому же в крепостном состоянии.

– Так-так… А скажи мне, российский подданный, если селяне поймали конокрада и тут же повесили, они правильно поступили?

– Это посмотреть надо, кого повесили. Если цыгана взяли с поличным, так тут ошибки быть не может, а если своего паренька, след разобраться.

– Цыгана правильно, говоришь, повесили? Так вот, поясню я тебе, Ивашка, хотя и не обязан всякой воровской сволочи пояснения давать, что как человек я поступок с тобой купцов-колокольщиков вполне одобряю. Если бы все честные российские граждане так воров привечали, ваша порода сидела бы но своим малинам, боясь нос высунуть. Ты же дерзко в их лавку проник и серебряный оклад Одигитрии похитил.

Ванька затравленно огляделся. Спасения не было. Не человек это, а машина бездушная…

– Я не хотел красть иконный оклад! Я думал, что в кульке у них серебряны копейки! – в отчаянии завопил Ванька.

– Достаточно, – тихо сказал полковник, и Ванька понял, что пропал. – Пиши, Федоров: Ивашку Осипова, московского посадского человека, за ложное «Слово и дело государево» водить к огню и на дыбу, пока не скажет всей правды. За святотатственную кражу подлежит, по «Уложению», сожжению на костре; за доказанный умысел грабежа – наказанию кнутом и каторгой. До суда держать опасно, в кандалах ручных и ножных, посадить в каменный мешок. На дыбу молодца, а я сейчас вахмистра пришлю, чтобы допрос снимал.

Полковник снял с гвоздя свою шляпу и, вовсе уже не интересуясь арестантом, побрел на выход. Ванька решил выложить последний свой козырь:

– Ваше высокоблагородие, напишите на Москву, в «контору», его сиятельству графу Семену Андреевичу Салтыкову. Он покровитель мой!

Попытался взглянуть в лицо полковника, но палач, отвязывавший его от стула, заслонял. А полковник у дверей тихо посмеялся и сказал:

– Твой, коли не врешь, московский покровитель поехал в Верхоянск оглядывать студеные полнощные края. Едва ли вы теперь с графом Семеном Андреевичем и в Сибири встретитесь.

Прошло две недели. Ванька приловчился устраиваться в кандалах, чтобы не беспокоить ожоги, да они и начинали потихоньку затягиваться, все еще спал на животе, однако и спина болела все меньше. Приближалось время суда. На судью узник никаких надежд не возлагал, а надеялся только на помощь своих ребят. Ушлый Камчатка, по Ванькину разумению, уже должен был проведать, куда упрятали его младшего приятеля и атамана.

И Камчатка не подвел. Настал день, когда Ванька услыхал его голос за стенами своей одиночки. Камчатка бубнил:

– …так я желаю наделить калачами самолично кажного в остроге тюремного сидельца, вплоть до последнего колодника.

– Сему, в одиночке который, я уж сам передам, ваше степенство.

– Непозволительно! Ты калачи эфтого колодника, что в одиночке, слопаешь, а батюшке моему покойному от Господа воздаяния не будя, облегчения загробных мук…

– Чтобы я чужое съел? Да ты схлопочешь у меня, борода вшивая!

– И в мыслях не имел, господин унтер-офицер, Христом-богом клянусь…

И Ванька усмехнулся, услышав треньканье из руки в руку перекочевавших серебряных монеток. Стоявший сегодня на часах рядовой драгун Силантьев был парень молодой еще, с душою не очерствевшей, и явно тяготился караульной острожной службой. Камчатка появился именно в его дежурство не случайно.

Завизжал замок, дверь темной, без окон, одиночки отворилась, и Ванька, шуря полуослепшие глаза, увидел Камчатку поистине в виде ангела Божьего, в сиянии света протягивающего ему два калача. И услышал:

– Съешь калачики, несчастный острожник, и, если будя к тому твое благорасположение, помолись за упокой грешной души Максима Соколова, города Ржева купца.

– Аминь, – буркнул Ванька, принимая калачи.

Подождав, когда закроется замок и стихнут голоса Силантьева и Камчатки, Ванька осторожно отщипнул от калача и, на ощупь положив обе хлебины в свою миску, погрузился в ожидание. У калача был прекрасный пшеничный вкус, а вместе с тем и восхитительный вкус свободы: Камчатка не стал бы приходить только для того, чтобы подкормить приятеля. Постепенно глаза снова привыкли к темноте, густые черные пятна перед глазами растаяли, и узник снова начал не то чтобы видеть предметы, имевшиеся в его каменном мешке, а почти безошибочно угадывать, что перед ним.

Камчатка не так прост, чтобы при часовом ботать по фене или выказывать, что узнал приятеля. Тайный смысл следует искать в том, что он принес, и в том, что при этом сказал. Калачи он не мог передавать через часового, потому что они подозрительно тяжелы. Сам этот роскошный белый хлеб выпекается в виде замка с дужкой, так что наверняка в калачах ключи. Как ни жалко было Ваньке разламывать хлебы (после этого придется или сразу их съедать или мириться с тем, что быстрее засохнут), были это жалкие чувствования голодного колодника, с коими не следует считаться, если мечтаешь о свободе. В одном калаче оказалось шесть серебряных гривенников, в другом – два ключа от кандалов.

Ключи Ванька тут же опробовал: к ручным кандалам подошли оба, в скважину ножных не всовывался ни один. Придется поработать. Не теряя времени. Ванька перекатился вплотную под стенку и принялся об ее кирпичи обтачивать бородку непокорного ключа. Работа была нудной, и он скрашивал ее, вспоминая и разгадывая сказанное Камчаткой. Фамилия Соколов означает встречу в Нижнем на Сокол-горе, если он разминется с друзьями под тюрьмой. Какого числа в августе память святого Максима, это в святцах хорошо бы посмотреть – да где их взять? Разве у доброго Силантьева спросить… Что шесть гривенников запечено – не иное что, как подсказка желательного времени побега – в шестом часу дня: не три, и не семь, как у людей водится, а шесть, пустое, ничего не значащее число.

На третий день Ванька уже знал, что память преподобного Максима исповедника и блаженного Максима, юродивого московского, празднуется православными 13 августа, то бишь через два дня. Знал уже, и как будет бежать.

В решающее то утро Ванька, дождавшись пока Силантьев выведет его в заход, принялся по дороге, подсовывая деньги, убеждать парня сбегать через дорогу «купить товару для безумного ряду», водки. Убедил, тем более что до питейного дома и вправду было рукой подать. Пили они способом забавным: часовой за запертой дверью выпивал чарку, занюхивал, судя по звукам, рукавом, потом предлагал через скважню для мисок Ваньке, а Ванька, выпив первую, для храбрости, от последующих стойко отказывался. Когда же язык у Силантьева начал заплетаться, Ванька попросился срочным порядком на двор: желудок-де долго водки не принимал, как бы теперь не опозориться… Силантьев согласился, вывел Ваньку из его каменного мешка и, сунув штоф в карман, а ружье взяв на плечо, всю дорогу занимал его скучнейшей историей о пропавшей в казарме табакерке капрала.

Драгун и в заход сунулся было за Ванькой, да тот вытолкал его. В душе творя Иисусову молитву и левою рукою дверцу за веревочную петлю придерживая, Ванька, правой достал изо рта ключи, отпер замки на кандалах, ключи снова взял за шоки. Хотел было сбросить осточертевшее железо в выгребную яму, да подумал, что, если поймают, заставят, пожалуй, нырять за казенным имуществом в дерьмо, а по нему толстые желтые червяки ползают, ну, до чего отвратные…

– …нет, грит, я Ефременкова по двум походам знаю, он у товарища своего не стал бы тырить… Эй, Осипов, ты чего застрял?

– Счас, друг и благодетель, дай опростаться… Так, мнишь, не Ефременков табакерке лучшее место определил?

Решившись, Ванька отодрал доску забора, поднял ее, прилег на смрадную доску с очком (путь на свободу вонял еще так!) и выполз на улицу. Поднялся на ноги, огляделся.

– Эй, Осипов, ты чего? Ты где, Осипов, бляхин сын? Караул!!!

Только Ванька углядел Гнуса, извозчика изображающего на щегольской пролетке, как за острожным забором бахнул выстрел, лошадь попыталась подняться на дыбы и тут же понесла. Ванька, ничего лучшего не придумав, помчался за пролеткой. За спиной заскрипели ворота острога, раздалось «К ружью!», поднялся матерный крик, грозящий узнику скорой и безжалостной погоней. Орали, впрочем, и на улице. Что за черт!

Обезумевшая пролетка повернула за угол, Ванька за нею. Там проход между торговыми рядами раздваивался, обтекая питейный дом «Угол», перед коим роилась немалая толпа. Лошадь, закусив удила, однако каплю соображения в своей дурной башке сохраняя, шарахнулась направо, где было посвободнее, а Ванька, сердечную надежду лелея, что погоня побежит за пролеткой, а Гнус и шею не сломит, и от драгун отговорится, нырнул влево, в самую гущу толпы – и тут же получил кулаком прямо в нос.

Ибо оказалось, что влетел он не в гурьбу жаждущих, а в середку кулачного боя. Малышня и подростки, кулаками помахав, уже спрятались за спинами настоящих бойцов, а те, засучив рукава, а то и спустив до пояса рубашку, идут стенка на стенку. Уже носы у многих бойцов кровавили, а под глазами набухали фонари, кое-кто и в сторону раком отползал, чтобы не быть затоптанным сапогами. Окромя мага и звонких ударов кулаками по рожам, заслышал Ванька и клич «Калачники, не подведите!» и понял, что здесь забава ярмарочная, бьются ряд на ряд. От широких размашек ловко уходя, с переменным успехом – от быстрых тычков, Ванька проломился-таки сквозь стенку калачников, пробежал, от тумаков увертываясь, через толпу сочувствующих им зрителей и, вытирая с лица кровь, оглянулся.

Преследователи его застряли в гуще схватки. Если Ваньку, голого до пояса, как и большинство бойцов, молодцы-калачники приняли за лихого закоперщика противной стороны, то появление драгун с их ружьями поняли толи как коварную помощь соперникам, то ли как наглое препятствование веками освященной народной забаве. Так или иначе, но теперь солдат месили кулаками с обеих сторон, и над яростным побоищем взлетела зеленая треуголка, а потом и ружье с примкнутым штыком.

Не дожидаясь, пока его преследователи вынырнут из толпы, Ванька помчался, виляя между покупателями, вдоль рядов. Торговля шла бойко, спрятаться было негде, будто в страшном сне. Его спасала теперь только верховая лошадь или, на худой конец, извозчик, хотя и ломовой. Сзади его раздался выстрел и крики «Держи!», но и впереди уж открывался выход из рядов в чисто поле, а точнее, в степь. Задыхаясь, Ванька прибавил ходу: авось найдется овраг или, на худой конец, канава, чтобы отлежаться.

Однако вместо канавы увидел он небольшой табун лошадей, пасущихся вокруг кибитки. Подбежав еще ближе, различил, что две из них стоят возле татарского жилья: одна на аркане привязанная, другая под седлом. У кибитки оглянулся: пятеро драгунов с ружьями выбежали уже из рядов, двое прихрамывали, а в долговязом, без ружья. Ванька узнал Силантьева. Напрасно старается парень, батогов ему теперь все едино не миновать!

Отвязавши оседланную лошадь, беглец ощутил превосходство над пешими драгунами и, держа ее в поводу, заглянул в кибитку, чтобы понять, отчего это его никто за руки не хватает. Оказалось, что хозяин табуна, мордатый татарин в шелковом халате, переливающемся всеми цветами радуги, мирно спит себе на кошме. Ну как тут Ваньке Каину удержаться, как шутку не пошутить? Мгновение он отвязывает вторую лошадь, свободный конец аркана закрепляет на ноге спящего, бьет животину, и она, с испуганным ржаньем пустившись вскачь, выхватывает татарина за ногу из кибитки. Открывается сундучок, бывший у сони под головой. Ванька откидывает крышку – а там полно монет!

«Неужто татарские деньги на Руси не ходят?» – смеется Ванька, подхватывает подголовник, взлетает на седло и ускакивает буквально и з-под носа подбегающих тяжелой рысью драгунов. Татарин, которого лошадь затащила в середину табуна, кричит и пытается встать на ноги, кто-то из драгунов стреляет, нуля жужжи i прямо над ухом у Ваньки, лошади в табуне пугаются и бегут в разные стороны, драгуны пытаются их ловить, чтобы хоть охлюпкой^[9] гнаться за Ванькой, а сам виновник переполоха скрывается в лугах волжской поймы, намереваясь попозже, как уляжется тревога, кружным путем вернуться в окрестности Макарова.

По дороге Ванька прикидывает, как татары, дикий народ. могут поступить с конокрадом. Вследствие этих размышлений, версты не доехав до рощи, в которой надеется встретить товарищей, отпускает татарскую лошадку, вскидывает татарский сундучок на плечо и пешком приходит на место, где закопал армянскую кассу. Он не ошибся. У шайки здесь поставлен шатер, и, Ваньку увидев, караульный Тишка, как всегда вполпьяна, не узнает атамана и поднимает тревогу.

Из шатра вываливается Гнус. Помятый, с ушибленной рукой, но живой и на свободе, он убеждает Тишку, что этот грязный оборванец и в самом деле Ванька Каин. Атамана обнимают, не воротя носы от тюремного духа, хлопают по спине, а Ванька растроганно повторяет:

– С этими драгунами у меня на одной неделе – четыре четверга, а макарьевский месяц – для меня как с десять недель.

Его ведут к ручью, греют в котелке воду, Ванька моется на первый случай, сбривает бороду и просит побрить ему и голову, по-татареки: единственное средство избавиться от тюремных вшей. Тишка обмазывает его ожоги и раны чудодейственным снадобьем доктора Евлиха. Сначала щиплет, потом вроде меньше болит. Ваньку переодевают. Подголовник зарывают в землю поблизости от армянской добычи, шайка снимает шатер и решает от греха подальше перекочевать в Нижний Новгород. На челноке веселого перевозчика переправляются через Волгу; гогоча, ищут в большом селе Лысково трактир, чтобы отпраздновать возвращение атамана – и натыкаются на отряд драгун, продолжающих поиски беглеца. Среди солдат – Силантьев. Неподдельной радостью исполненный оттого, что снова видит Ваньку, он орет:

– Есть Бог на небе, братцы! Вот он, мошенник, – держи!

Делать нечего, и теперь уже Ванька кричит:

– Атас!

Шайка разбегается. Камчатка пока держится рядом с Ванькой – желает услышать команду атамана. Погоня так близко, что Ванька обращается к инакословию:

Встретимся на вашем последнем ночлеге,

Чтобы домой отвалить на телеге.

Ванька успевает убежать на пристань, в последний момент впрыгивает в уже отчаливший, набитый народом дощаник и снова пересекает Волгу. Крошечный Макарьев, кишащие народом Гостиный двор и ярмарочные ряды его больше не веселят, ощущение погони, висящей за плечами, не отпускает. На сей раз он решает переждать опасность в торговой бане, а заодно и помыться. От души попарившись, выскакивает чистый Ванька Каин во двор бани, чтобы прохладиться, а там бродят, к голому народу присматриваясь, давешние драгуны.